Пламя рождается из искры

Люк пришел в себя, когда ворот впился в шею. Он не знал, хрустнули это позвонки, или порвались нитки, яростный рывок приподнял его, а последовавший за рывком удар затылком, оглушил. Не понимая, что происходит, Люк с трудом открыл глаза, запорошенные песком, и увидел под подбородком двигающуюся светлую макушку. К его груди прижалась гладкая щека. Он закашлялся, всосав слишком много воздуха ободранным горлом, и попытался отпихнуть от себя полоумного Эймонда, который сначала убил его, потом решил изнасиловать. Никак иначе объяснить его поведение Люк не мог. Ладонь, задевшая сосок, щека, зловещее дыхание по груди, содранная одежда, все говорило о том, что Люк прав. Эймонд, прослушавший наконец внутри бастарда удары жизни, облегченно отпихнул его от себя. Гнать напуганного племянника темными коридорами было весело. Настичь, одним ударом обезоружить, швырнуть об стену – тоже. Лучше всего были распахнутые глаза, в которые Эймонд поместился бы целиком. Страх, что Люк испытывал, боль, что Люк испытывал, каждый новый удар, что он выдерживал, каждая подножка, после которой вновь поднимался, делали его глаза больше и темнее. Эймонд надеялся, что на дне этих колодцев скрываются слезы и он до них дочерпает. Ему хотелось, чтоб бастард расплакался и похватал его за ноги в бесплодной мольбе о пощаде, но Люк только хрипел, когда пальцы Эймонда вжались в его подрагивающий кадык, а потом закатил глаза и обмяк. Если бы помер, леди-мать, глядя на непутевого сына, свела бы свои красивые брови на переносице, кривя губы. Бездыханный племянник вызвал оторопь. Эймонд потряс его, уверенный, что тот притворяется, отвесил ему пощечину, но, увидев, как жутко обвисла его голова, немного струхнул. Его собственная кровь в ладонях стучала так сильно, что он никак не мог прощупать ее биение в Люцерисе, ощупав запястья и шею, Эймонд, внутри которого к крови примешивалось все больше страха, дернул воротник на нем и прижался ухом. Желанный удар сердца совпал со слабым ударом Люка, который все же оказался живым и задергался под ним. Эймонд не сразу понял, какие желания приписал ему племянник. Мысль развернулась, когда поднявшись на ноги, он распознал в копошении приходящего в себя Люка, жест стыда, полубессознательную попытку заслониться рукой, подобрать ноги и сжаться. Губы Эймонда исказила сумеречная улыбка. Он снова склонился над племянником и рванул рубашку в стороны, обнажая его, как можно более похотливо. Зацепляя ногтями кожу, стал вытаскивать забившегося Люка из одежды, сел на него сверху и сжал дернувшуюся руку, слабую, нетренированную руку бастарда, которому не приходилось проводить с мечом лишние часы. Люк поморщился. Глаза ему заливал пот, он задыхался, в голове стучало и звенело, как в кузне, но он все еще дергался, стараясь сбросить с себя насильника. Потуги становились все слабее, все ничтожнее. Его красный рот, который открывался и закрывался, заставляя разбитые губы слипаться и разрываться, выглядел болезненно прекрасно. Эймонд не заколебался в желании сжать их зубами, сперва немного, лишь попробовать страх бастарда на вкус, потом сильнее, чтобы узнать их упругость. Люк несогласно мотнул головой и Эймонд укусил его сильнее, чем хотел. Нечто внутри него набухало, расправляло крылья, и питалось оно тем, что он высасывал из Люцериса вместе с горькой солью и кровью. Слизывал с уголков его рта. Ему захотелось что-нибудь сказать, что-нибудь, что заставило бы Люка под ним источать ужас сильнее. - Неужели поцелуй первый? А что еще ты берег для меня? Люк скривился, его сведенные брови мучительно дергались, он не смел открыть глаза навстречу мертвому камню и горящему углю, а то, как отчаяние прокатилось судорогой под сжатым горлом, заставило Эймонда оторваться от пожирания его рта и посмотреть, как тело, лишенное шрамов и следов ожогов, умеет выказывать страх еще. Бастард раздражал его. Будто вынутое из колыбели дитя, он был нежным на ощупь, проминаемым, беззащитным. Эймонду казалось, что сам он состоит из льда и шершавой драконьей кости, когда Люк – из шелка и сливок. Растворяя в белом розовое, Эймонд несколько раз впился в кожу на груди и животе, намеренно оставляя на ней следы зубов. Хоть какое-то искажение его плоти. Потому что разбитого носа и истерзанных губ было недостаточно. И припухлой скулы с рассечённой на ней кожей – не хватало. Эймонд так сильно сейчас ненавидел по-детски нетронутого бастарда, что даже забыл о мечте вырезать ему глаз. Но нож он достал. Баратеон, взбешенный тем, что его гостеприимный порог окропили кровью, хотя крови той даже не хватило, чтоб изменить цвет рубашки Люка, велел обоих запереть в каменном мешке, чтоб они без оружия и драконов разрешили свои склоки до рассвета. Это было после того, как Люк добрался до Арракса, понимая, что подняться в воздух первому - его единственный шанс ускользнуть от возмездия со стороны Эймонда. Темные галереи подвели его, жидкий свет факелов обманул. Он дважды поворачивал не туда и, когда выбрался на площадку, поглощаемую соленой бурей, Эймонд уже ждал его. И Вхагар ждала. Поперек. Ее огромная голова покачивалась, словно дракон получал удовольствие от потоков воды, а могучая шея к основанию растворялась во мраке ливня. Сделав Вхагар непонятый Люком жест, от чего внутри нее забулькало и заскрежетало, Эймонд перекричал непогоду. - Отпусти дракона! Закончим! Люк затряс головой, спохватился и крикнул в ответ, сжимая стремя Арракса в кулаке, которого почти не чувствовал. Клятва, данная леди-матери, ослабляла его. Люк не признавался себе, что просто напуган. - Нечего нам! И тут Эймонд оказался куда ближе, чем смогло бы человеческое существо за мгновение, когда молния осветила все вокруг, сделав видимой основательные башни и контур самого огромного дракона в мире. Эймонд выглядел не менее свирепо. Его голос перекрывал шум волн и вой ветра, но проникал внутрь головы Люка не криком, а извилистым шипением. - Не отпустишь дракона в небо, пущу вас обоих на обед. Ответом на ворчание Вхагар, Арракс часто заперебирал ногами и крылья его забили, окатывая Люка водой, ремень натянулся и вырвался из руки, обжигая даже через перчатку. Расслышав позади себя лязганье доспехов, Люк положился на совесть владыки Штормового Предела, который не допустил бы его гибели, и крикнул – Арракс! Лети! Провожая взглядом спину своего дракона, он испытал облегчение. Отдаваясь в руки баратеоновой стражи, он уж было решил, что худшее позади, ведь Эймонду тоже заломили руки и оттащили от Вхагар, которая со странным спокойствием отнеслась к пленению хозяина, раз он не отдал никакой команды. А потом их вместе протащили по коридорам, отчитали, как щенков, и заперли. Вместе. --- Возраст Люка был «горячим». Приливы тепла могли настичь его в любое время и сделать вялым к учению, но переполненным возбужденной страсти к тренировкам. Или расслабить одни его члены и налить кровью другие. Если дни тянулись тревожно и мутно, сны оказывались мучительными и нелепыми в своих сюжетах. Перебирая по пробуждению их тающий паутинный след, Люк не понимал, почему видел то, что видел. И так ли он желает заполучить ближе интересного нового Эймонда, которого встретил после стольких лет на показательной тренировке. Этот Эймонд не напоминал жалкого почти невидимого компаньона их маленькой стайки. Он стал высок и ловок, черты его лица хищно заострились. И лишь черный шрам повязки на лице роднил его с бледным большеглазым лягушонком, каким он казался на фоне старшего брата. Эймонд Таргариен навещал предрассветные сны Люка тем больше, чем больше он гнал его из мыслей с растущим раздражением. Люк и не мечтал одолеть его в поединке, пусть мечи были бы деревянными, куда чаще его занимали мысли, что Эймонд с ним поговорит. Будет добр. Даст убрать со лба волосы и покажет шрам, которому Люцерис виной. И будет он мирным, не опаснее прирученного дракона. Позволит больше, согласится сидеть рядом и можно будет есть сладкие ягоды с общего блюда. Когда Эймонд из сна, сидящий на пиру не на противоположном конце бесконечного стола, а прямо возле Люка, отпил вина из кубка и, не изменяя лукавой усмешки, поцеловал племянника в губы, заставляя пряную горячую жидкость сочиться в его горло и по их подбородкам, Люк решил, что совсем лишился ума. Когда реальность выпрыгнула на него и щелкнула зубами, оказалась она еще безумнее, чем горячие фантазии. Эймонд был безумен и в руке он сжимал нож. Никакого значимого сопротивления Эймонду Люк оказать не мог. Тот легко опрокинул его на живот, вынуждая уткнуться в мокрый плащ, сильно пахнущий шерстью, и нож его плашмя прижался к шее. - Потом я возьму тебя женой и станешь настоящим Таргариеном. Хочешь стать настоящим Таргариеном, бастард? В ушах Люка истерично зашелестели страницы с уроков истории. Он совершенно не мог соображать, уверенный, что подобная традиция, пусть давно, но существовала, и стать ее участником он не хотел. Но, прижатый, распятый под Эймондом, сделать против тоже ничего не мог. Нож двинулся по коже, и дыша через раз, Люк перестал сопротивляться. Отчасти, потому что ужас сковал его, отчасти, из неверия, что Эймонд продолжит. Продолжит на самом деле. Неверие хлюпало внутри него, топя все прочее. Люк стиснул зубы, чтобы не кричать. Нож, ведомый рукой Эймонда, двигался ниже, очерчивая каждый позвонок, как капли ледяной воды. Ниже, ниже, Люк не понимал, ведет ли он разрез, залита ли кровью его спина, пропитан ли ею плащ под ним, или это лишь легкое дразнящее нажатие и Эймонд не сделает, что озвучил. Эймонд играл ножом, легко перевернув его тупой стороной. - Упрямый, тесный мальчик. Я это исправлю, - пообещал он, склонившись к красной от стыда и гнева ушной раковине, с прилипшими мокрыми завитками волос, и обещание его отозвалось внутри Люка в паху и сердце. Лезвие задержалось между ягодиц и Люк сдался на выдохе. - Не надо, - невнятно попросил он, не помня, что Эймонд скорее сделает наоборот. Лезвие прижалось теснее, Люк ждал, что сейчас будет распорот, еще секунда и все. - Эймонд. Мужчина вроде замер, смиряя дрожь восторга в пальцах, чтоб и в самом деле не превратить племянника в истекающий кровью куль. Едва ли искра сознания, посетившая Люка, могла быть названа воодушевлением, но он снова попробовал. - Эймонд, прошу. Эймонд улыбнулся так, что это было слышно Люку и затылком. - Разве просят так? Он вернул нож за голенище и рывком перевернул Люка, поставив его на колени. - Ты просил нашего доброго хозяина, ничего не предлагая взамен, и ответом стал отказ. Ты учишь свои уроки, мальчик? - Что мне сделать? – спросил Люк, едва пробивая словам путь между пересохшими губами. И Эймонд спросил в ответ – А что ты умеешь? Повинуясь царственному жесту кисти, Люк выпрямился, все еще стоя на коленях. В подбородок ему ткнулась сталь, или это взгляд Эймонда ощущался холодным и острым? - Если мне не понравится… - угрожающе прошептал он неоконченное, понятное предупреждение, но кивнувший Люк был слишком замучен, чтобы сопротивляться, или лукавить. И Эймонд вдруг понял, что разочарован, что внутри ни задора, ни удовольствия. Пусто и черно. Ничего нет на дне колодца. Он недоверчиво рассматривал поверженного Люцериса, думая, о том, какой он наивный, как легко сломался. В круглом бледном его лице, расцвеченном наливающимися синяками и красными пятнами, обретались лишь смирение и отчаяние, и еще надежда, что он сможет правильно выполнить все, что Эймонд ему велит. Эймонд искренне полагал, что это именно то, чего он желал лишь полчаса назад, но оказалось полученное гадким, кислым на вкус и скучным. Их игра закончилась. Он запустил пальцы в темные липкие кудри и сжал, запрокидывая голову Люка, в надежде испить с него еще немного удовольствия. Он же получил его, гордость и достоинство, власть над его телом, заявил права распорядиться им. Люк уже принял неотвратимость Эймонда внутри себя… и получилось, что этого не хочется Эймонду. Он отпихнул от себя Люка, рассмеявшись в ответ на его непонимающий взгляд. - Ты перестал любить шутки, маленький Стронг? – спросил он. – Помнится мне, ты в них был изряден. Люк шмыгнул разбитым носом и встал на ноги, пошатываясь. Не глядя на Эймонда, он собрал с пола свою одежду пахучим сырым комом и без сил опустился у стены, пытаясь разобраться в ней, ощупывая дрожащими руками. От присутствия Эймонда все еще исходили волны опасности, но что-то изменилось. Угроза казалась отливом. Может быть поэтому, когда тело его уже прикрывала местами рваная, отвратительная ему, оскверненная одежда, он перехватил взгляд Эймонда и посмел открыть рот. - Доволен? - выплюнул он в острую точку зрачка. Эймонд был. Но как только вопрос прозвучал, перестал.