Задоров

      К нам неожиданно нагрянули рабфаковцы. Хлопцы тут же понеслись встречать их с гомоном и криками. Я не мог не поприветствовать их, ведь так соскучился по их улыбкам, четким ответам на заседаниях и их рабочему настрою. Но больше всего я скучал по нему. По Саше Задорову.       Рубашка подчеркивала чуть исхудавшее, но такое же стройное тело, вихры волос растрепались, а на лице все так же обворожительная улыбка, которая любого поведет за собой. Он такой же энергичный, стройный, волевой паренек. Никогда не прощу себе то, что поднял на него руку. Но что было бы, если я не поднял руку? Стал бы он моим верным и милым Задоровым, с которым мы отнимали самогон, перевоспитывали новичков, поднимали колонию на ноги? Я не задумывался над этим, попросту из-за отсутствия времени на эти дурные раздумья.       Вся моя голова была занята мыслями о том, какой же он хороший, этот Задоров. С его «Ну, чудак!», смешками, а с другой стороны серьёзностью и ответственностью. Отправляя первых рабфаковцев, я назначил его главным, будучи полностью уверенным в нем. Все что я мог — только сжать его плечо покрепче и почувствовать, как он ускользает от меня в жизнь, полную приключений и новизны.       Задоров. Мой милый, родной и любимый Задоров, сколько ночей я думал о тебе? Как ты там справляешься, забыл ли ты старого Макаренко или все также вспоминаешь нашу совместную работу.       Этим вечером хлопцы окружили рабфаковцев. Я слышал как гутарил Карабанов, задним фоном его поддерживал Бурун и другие. Калина Иванович расположился с трубкой где-то в задних рядах меж пацанов, некоторые из которых отмахивались от дыма пол усмешки Сердюка.       — Ты не бачив! Не бачив! Хватит брехать, там по-другому було! — возмущался Карабанов под задорный смех хлопцев.       — А надпись, надпись на вагоне есть? — выкрикнул кто-то, и все продолжили хохотать, падая друг на друга.       К сожалению, мне не удалось с посидеть с ними. Я так замотался, что и забыл про бумажную волокиту. Эти бесполезные бумажки мне осточертели, и я хотел выбросить их, растоптать и забыть. Мне пришлось сидеть за столом, под тусклой лампой и в куче бумаг, вместо того, чтобы наслаждаться рассказами рабфаковцев и смеяться со всеми.       Неожиданно открылась дверь и в кабинет осторожно пробрался горьковец. Судя по комплекции, старший.       — Что тебе?       — Это я, Антон Семёнович, — послышался тихий голос Саши Задорова. — Вы тут один…       Он неловко присел на стул напротив моего стола, чуть поерзал, оглядывая содержимое на столешнице.       — Почему Вы к нам не идете? Там так весело с хлопцами. А хлопцы-то гарны! Гарны не то слово! А как они работают, я целый день наблюдал за ними. Достойная замена нам растет.       Я сначала молча наблюдал за речью Шуры, отмечая блеск в его глазах, тон голоса, мимику и жесты. Это все — часть Задорова, часть такого же гарного хлопца, как и другие горьковцы. Однако что-то выделяло его среди других. Почему-то все это было для меня особенным и очень близким.       — Вы, наверное, уже и позабыли о колонии на рабфаке, — я пересел на лавку у стены, подзывая к себе Сашу.       — Да Вы чего, Антон Семёнович? — Саша, оскорбленный таким заявлением, так и не сел рядом со мной. Он в нерешительности встал напротив меня. Его губы дрогнули и зашевелились в немом недоумении. Я заметил, как он быстро моргает. — Та что вы городите вот! Я же не для… Да я же пришел к Вам!..       — Довольно, довольно, я ведь шучу, Задоров, — я взял его за ладонь и потянул к скамейке, усаживая напротив. — Без вас и жизнь не так, как прежде идёт…       Шура исступлённо смотрел то на меня, то на мою руку, что так же держала его ладонь, а потом заговорил хриплым и тихим голосом. От этого по всему телу у меня пробежали мурашки.       — Вы это напрасно… Мы же соскучились… По колонии… А я-то как… И больше всех по Вам, Антон Семёнович. По Вам, по вашему голосу и виду. Це так непривычно, непривычно, когда заведующий не Вы…       Внутри что-то оборвалось. Окружающий меня мир померк, среди всего озарялся только Шура, только его глаза, плечи, лицо. Только он, только он, мой Задоров. Я улыбнулся ему и заключил в объятия. Довольный Саша не спешил меня отпускать, и я нечаянно ткнулся ему в лоб и скулу. А потом поцеловал так, как сделал это на прощание при отправке на рабфак и при первой встрече после долгой разлуки.       — Антон Семёнович, давайте ещё це…       Меня захлестнула волна чувств, и через секунду я обнимал его голову, расцеловывая лицо: лоб, скулы, щеки, подбородок, меж глаз.       — Саша… Шурка, Шурка… Мой славный, любимый, Задоров… — бормотал я, прикасаясь к его лицу, но боясь коснуться губ.       Саша крепко обнимал мои плечи, его пальцы иногда соскальзывали и он менял хват. А я чувствовал, как он становился крепче, как его юношеские пальцы буквально врезаются в мои плечи. Как будто он провожает меня навсегда из колонии.       — Антон Семёнович… Антон… Семёнович… — блаженным шепотом твердил Задоров, тем временем чуть расстегнув пуговицу моего воротничка. Наверное, от того, что мне стало тяжело дышать и дыхание мое сбилось совсем. Хлопец прерывисто и горячо дышал, выдыхая мое имя, будто умоляя продолжать ласкать его и касаться губами.       Саша повторял мое имя, прижимался ближе, пока я целовал не только его лицо, но и загорелые шею и ключицы. Ах, Шурка, Шурка, что же ты делаешь со мной! Как можно так свести с ума! Я поднял голову и посмотрел в его глаза. Он чуть улыбнулся и осторожно прислонился горячими губками к моим губам, чуть задевая усы. Меня пронзило насквозь, я думал, что рассыплюсь, как старый камень от удара молнии, пока Задоров, придерживая меня за воротничок, прикасался ко мне своими губами, так же не решаясь обхватить одну из них.       — Вы не будете отвечать на мой поцелуй? — хрипло и расстроенно произнес Задоров прямо мне в губы. Он смаргивал слезы, и, кажется, вот-вот шмыргнет носом от досады, но взгляда не отводил.       — Ты хочешь, чтобы я ответил? — внутри меня все горело. Моя благодарность за то, что он доверяет мне свои эмоции, обжигала внутренности, хотела вырваться в виде приступа нежности и любви. Я сидел смирно, стараясь не шевелиться и не будить лихо, что полыхало во мне.       — Антон Семёнович… — совсем шепотом взмолился Шура и подвинулся ко мне вплотную, чуть ли не запрыгивая на колени. А потом поцеловал меня снова, но на этот раз губы его настойчиво требовали ответа.       Я не мог отказать. Не мог и все! Голова моя не работала, ничего не соображала. Я мог только поглаживать крепкую спину Шуры, его плечи, поясницу, руки; чувствовать влажные, юношеские губы, которые с силой сжимали мои. Я упал ещё ниже, чем в двадцатом году, но это падение было медленным и плавным, как движение чужих губ. Этого никто не видел и не знает. Судьей мне является одна моя совесть.       Но рядом он, мой Задоров, мой милый, славный, такой любимый Задоров…       Саша встал на колени на лавку, возвышаясь надо мной, и я обнял его чуть ниже ягодиц, слегка прижимая его ноги к себе.       — Антон Семёнович… — глаза Шурки весело поблескивали, он обнимал меня, как в последний раз. Все гладил по лицу, волосам, шее, а я не мог отпустить его. Отпустить моего Задорова…       Саша сполз со скамейки и крепко обнял меня, утыкаясь лицом мне в грудь и шею с бормотанием.       — Ох, Антон Семёнович, как ж я хотел… как ж я хотел Вас вот так вот крепко-крепко обнять… Я так вас люблю, Антон Семёнович…       Мне не хватило смелости сказать ему тоже самое. Медленно я отнял его от себя и посмотрел в лицо. Счастливое лицо Шурки светилось, как начищенная кастрюля. Я потрепал его по вихрам волос и кое-как отпустил. Не нужно, чтобы это кто-то видел и что-то от этом думал и гутарил.       — Шура. — неожиданно для себя вырвалось его имя.       Задоров обернулся у двери.       — И я тебе кохаю.       Саша усмехнулся, и улыбка растянулась от уха до уха, когда он произнес:       — Ну, чудак!