Задоров

      Работа на Куряже шла тяжело, но вокруг бегали мои горьковцы. Я считал их лучиками света, которые проносились мимо и озаряли все плодами своих трудов. Вместе они были громадной силой, которая слепила некоторых куряжцев, и те боязливо прятались; а некоторых восхищала и побуждала к работе. Меня в том числе.       В один прекрасный день рабфаковцы бодро распахнули двери и зашли в зал собрания, все внутри замерло, а потом заколотилось. Хлопцы бросились обниматься и целоваться, радуясь дополнительной горьковской силе. Я крепко пожал всем руку, кого-то хлопнул по плечу или приобнял. Душа моя при их виде ликует, как никогда не ликовала! Я сразу выделяю среди толпы Задорова и чувствую его моральную поддержку, мол, не бойтесь, Антон Семёнович, все сдюжим, все сможем.       Поэтому я так рад личной прогулке с ним наедине, пока другие разбежались по назначенным работам. Саша шел подле меня с кроткой улыбкой. Мы давно с ним не виделись, и личных писем от него я уже не получал. Второй год рабфака давался ему сложнее, он готовился к поступлению в институт. Меня распирало от радости и понимания того, что Сашка в ближайшем будущем будет инженером. Главное, не показывать этого ему, а то зазнается, хлопец.       — Как Вы, Антон Семёнович? — всю дорогу спрашивал Задоров, слегка нервируя меня этим надоедливым вопросом. Этим вопросом он выводил меня из раздумий и мечт, а иногда мог перебить мой рассказ.       — Полно тебе, Шура, полно, — сначала спокойно отвечал я. Но услышав этот вопрос в десятый раз, резко остановился и схватил его за руки: — Я ценю твое беспокойство, и заботу твою очень ценю. Но надо признаться, что мне иногда так не хватает твоей помощи и улыбки, Шурочка…       Я провел по его вихрам рукой, пропуская волосы сквозь пальцы. Саша робко глянул на меня из-под лба и добро усмехнулся. Я коснулся губами его скулы и крепко обнял. Когда я в последний раз обнимал его так же сильно и крепко? Надо признать, что я страшно соскучился по нему. Боюсь представить, что будет дальше, ведь наступит момент, когда он выпорхнет из института. И я буду только вспоминать о наших крепких объятия да поцелуях втихую.       — Все будет хорошо, Саша, вот увидишь. Абсолютно всё… — говорю я, чтобы отвлечься от безобразных думок.       — Эх, Вы, может, и не поверите мне… но я Вам верю, ещё как верю, Антон Семёнович! А ведь иногда так страшно за Вас, за наших хлопцев. Мало ли что. Вы только начеку будьте… — Задоров тянется к моему лицу, и я чувствую его дыхание у самых губ. Он чуть опускает голову, врезаясь носом мне в щеку. Я глажу его по спине, сминая просторную рубашку в складки.       — Не надо робеть, не надо, Шурка, — я не удерживаюсь от поцелуя в макушку и висок. Пересилив желание зарыться в его волосы, я продолжаю: — ты же сам говорил мне о гарных хлопцах, — я поднял его личико руками так, чтобы наши взгляды встретились. Задоров смотрел тихо и заворожено, совершенно не шевелясь.       — Конечно, — он вдруг оживился, как оживает листва на деревьях во время порыва ветра, — конечно, Антон Семёнович, конечно, миленький!       Парень улыбнулся, вдруг обхватил мою шею и приник к губам, выуживая нежный, теплый поцелуй, в котором я не могу ему отказать. Я целовал его поверхностно, не принимая во внимание то, как хотел целоваться он. Мне не нужно было целоваться глубоко, чтобы выразить всю мою любовь к нему. Но я чувствовал, что рано или поздно Задоров кинется на меня, чтобы испробовать все виды поцелуев, что он знает. И в этот раз я не мог не обратить внимание на его замешательство, когда поцелуй был тем же, что и раньше. Саша молча и робко опустил голову, а я взял его за руку, и мы пошли дальше.       Мы вернулись Куряж с разных флангов. Я с Подворок, Задоров с полей. Но мы оба успели к ужину, где были радостно встречены хлопцами, которые поспешили завалить нас новостями о том, как идут дела.       Пару дней мы пересекались с Сашей только на сборах и приемах пищи. Не было свободной минутки, чтобы потрепать его по волосам, щеке, скользнуть пальцами по скуле. Он был вечно в движении, работал без устали. А тем временем приближался день уезда. Во мне сидел страх, что я не успею крепко обнять его и оставить лёгкий поцелуй на его выгоревших под солнцем волосах.       В последний день пребывания рабфаковцев и произошла наша весьма необычная личная встреча, грозившая окончиться плохо. Я возвращался из деревни в Куряж, как увидел Задорова, что шел мне навстречу. Вид у меня был неважный, я опять поругался с сельскими, потому что кто-то застукал мальчишку у замка в погребе. Как я только уговорил хозяина погреба обойтись без акта о правонарушении. Ко всему этому прибавлялись мои дурные и никчемные мысли о Саше.       — Антон Семёнович, что-то вы хмурый, — вдруг передо мной вырос Шурка, выдернув из раздумий, — дайте-ка я поправлю…       Он оставил влажный след поцелуя сначала на одной щеке потом на другой, и сморщился, рассмешив и насторожив меня одновременно. А я и опомниться не успел, как попал в его руки.       — Вы не брились? — чуть нахмурился Задоров, рассматривая мое лицо как в первый раз.       — Некогда Саша, ты же видишь, казна що творится с куряжцами… — я взял его за локти, поглаживая по рукам.       — Не пойдет так дело, не пойдёт. Айда со мной!       — Ох, Саша… — я устало застонал, а Задоров тем временем потянул меня за собой в коморку, с нашими пожитками. Мы ловко проскользнули от чужих глаз и в одно мгновенье очутились на месте.       Приговаривая что-то, Задоров быстро достал воды, пены для бритья, лосьон и саму бритву. Я удивлённо вскочил со стула, но тут же был усажен обратно легким толчком в грудь.       — Я бы попросил Вас, Антон Семёнович, — Шура сделал жест рукой, чтобы я не двигался. Он был в приподнятом настроении и вел себя так, будто это игра. Я понял, что он хотел сделать, но от удивления не вымолвил ни слова. Ведь мне нужны не руки для бритья, а время.       Он аккуратно снял очки; обернул мою шею полотенцем, потом обмазал пеной и с предельной аккуратностью проводил бритвой по щекам и подбородку. Его пальцы поворачивали мою голову при необходимости, а во взгляде была сама сосредоточенность. Так, его черты лица, стали красивее, чуть острее. Я не мог оторвать глаз от него. Время от времени мы встречались взглядами, и Саша усмехаясь, продолжал меня брить с тем же сосредоточенным видом. Я был очарован его инициативой, нежностью и увлечением мной.       — Теперь другое дело! Видите, как хорошо! — Сашка улыбается и заново целует меня в щеки, а потом присаживается аккурат напротив моего лица и говорит: — А Вы не хотели. Ведь так лучше намного.       — А я знаю, как ещё лучше, — лукаво ответил я, поглаживая его лицо.       — Как? — Задоров был больше в предвкушении, чем в удивлении. Но я не стал обращать на это внимания.       — Вот так! — сказал я и поцеловал его в губы так, как и днём.       Саша отпрянул в попытках прекратить и чуть потянул меня за собой. Пришла моя очередь удивляться, а потом я понял. Кажется, сбывается одна из кошмарных мыслей. Сначала бритва скользила по моему лицу, а теперь я хожу по ее острию. Я насторожился, ожидая неудобных вопросов.       — Почему Вы целуете меня только так?       — А ты хочешь, чтобы я тебя целовал только в щеку? — таким поцелуем я провожал его на рабфак.       — Ну Антон Семёнович, шо я дитяте? — Задоров вскочил и отвернулся.       — Шурочка… — я прислонился к его спине, положив руки на плечи.       — Да будет Вам! — фыркнул Саша обиженно.       — А как тебя надо целовать, недитяте?       Он резко обернулся ко мне и глубоко поцеловал. Я почувствовал, как у меня подкашиваются ноги. Мне повезло, что меня крепко держит Задоров, иначе я рухнул бы на пол. Я отталкиваю его тогда, когда мне уже не хватает воздуха в лёгких.       — Вот так меня надо целовать, — произносит Саша так, будто научил меня тому, чего в моем возрасте непозволительно не знать.       Я потупился, не понимая, что делать. Вдобавок я был ошарашен его поступком, сердце до сих пор колотилось, а губы были влажными.       — Да Вы что, никогда никого так не целовали? — не унимался Задоров. Подробностей моей личной жизни ему совсем не нужно знать, поэтому я не спешил отвечать. — А Вас кроме меня так кто-нибудь целовал?..       Я поднял глаза, встречаясь взглядом с Сашкой. Он, видимо, испугался и осекся, пальцами прикрыв свои губы.       — Я целовал. А меня вот нет. Но ты не другие, Саша. Ты не такой, как эти «другие». Ты совсем другой. Твое право — слиться с теми людьми, которые впоследствии стали мне никем, — к своему удивлению, я сказал эти слова с чрезмерной холодностью и сухостью, что было слишком резко для Саши. Он смотрел так, будто я отвесил ему пощечину.       Я пошел к выходу, проходя мимо хлопца и не удостаивая его ни каплей внимания. На душе было скверно, а причину я понять не мог. Все же я был слишком груб с ним, и от этого у меня защемило в груди. Выходя, я не удержался и все-таки оглянулся и увидел, как Задоров вытер рукой глаза.       — Антон Семёнович, Вы простите меня… — голос моего любимого воспитанника дрогнул.       Я вздохнул, сделал пару шагов вперед и вытянул руку по направлению к парню и сказал:       — Иди ко мне, пока остальные не пришли сюда и не засекли нас.       Сашка бросился ко мне, слепо тычась то в шею, то в грудь, то в лицо. Я вытер ему глаза, прижал его голову к своему плечу, и сам прижался крепче. И все же я должен был уйти и преподать ему урок. Но не знал, чем это кончилось бы. Саша мог уйти, отвернуться от меня или больше не заговорить тем дружелюбным тоном. Я не стал представлять, каких страданий мог стоить такой урок. Я прислушивался к тихим словам извинений и был рад, что обернулся.       — Простите меня, Антон Семёнович, — бормотал Задоров. — Если бы Вы ушли, я обязательно бы догнал Вас и извинился. Я все понял…       — Хватит, Шура, хватит, — я прижался лбом о его лоб и заглянул в глаза. — Но впредь больше так не шутить.       Задоров закивал головой, уголки его губ тронула улыбка. Он осторожно поцеловал меня, а я ответил ему так, как раньше, но до тех пор, пока он сам не отстранился, жадно вдыхая воздух и сжимая гимнастерку.