Тревога

Анита. Запись в дневнике от 30.12.2022.

***

      Впервые за восемь лет я не рядом в день твоего рождения. Вероятно, это лучшее решение на сегодня. Зима — холодное время года. Сегодня так же и в моей душе. Вместо праздничной коробки с бантиком я держу в руках посадочный талон Сеул — Осло. Папа отпустил меня под обещание вести дневник. Такая альтернатива меня устраивает, ведь на противоположной стороне была групповая терапия в его клинике, а что там говорить? Я до сих не поняла, не приняла, не осознала своих действий.       «Папа, с чего начать?»       «Анита, начни с самого начала».       Где моё начало?       Я незнакома с женщиной, родившей меня. Диагноз при рождении — ее прощальный «подарок». «Алекситимия» — сложное слово, вписанное в медицинскую карту. Неспособность понимать, описывать словами свои и чужие чувства, эмоции — так определяет мой диагноз Википедия.       Сначала мне ставили аутизм, врожденные патологии и генетические отклонения. Женщина не была образцом материнства — курила, пила без остановки, случайные связи без защиты даже после положительного теста на беременность. К слову, кто хозяин второй хромосомы в моем генетическом коде — загадка даже для неё. Поступив в роддом со схватками, хозяйка тела, что стало мне домом на семь месяцев, не смогла дать ответ ни на один вопрос врачей про потенциального отца. Впрочем, выносить ребенка положенные девять месяцев тоже не смогла. Папа говорил, что могло быть куда хуже. У меня нет опасных для тела болезней. Только проблема с психологической стороны. Да и проявляется диагноз у каждого человека по-разному. Мне, по словам докторов, повезло, ведь его влияние не такое существенное на мою жизнь, как у других.       Повезло ли?       Имя женщины никогда не интересовало, как и её история жизни. Важно было разобраться в причинно-следственной связи, чтобы понять себя и научиться принимать образ «белой вороны» в обществе. Короткая история рождения Аниты звучит так: плод выживал в теле женщине, подвергаясь хронической интоксикации табаком вперемешку с постоянным градусом на протяжении семи месяцев. Преждевременные роды прошли с осложнениями в виде гипоксии. Она повлияла на неправильное развитие мозговых структур, отвечающих за эмоции. Так появился диагноз алекситимия.       Меньше 10% людей на Земле имеют такой врожденный диагноз. Среди этих статистических данных оказалась и я. В школе сложно было на уроках литературы, особенно писать сочинения. Фантазия не мой мир. При этом я способна, так скажем, нарабатывать эмоциональный опыт. Это получалось не сразу и первые успехи появились благодаря дневнику эмоций — я пишу абсолютно все мысли, события, которые каким-то образом вызывают реакцию моего тела или я вижу от собственных действий и слов реакцию в других людях. Волшебство возникало именно в момент превращения мысли в слова — я будто открывала через буквы истинное значение чувств, стала учиться и запоминать сначала наиболее распространенные, такие, как обида, злость, радость. Спустя время базовые чувства уже не нуждались в переводе через дневник. Но я росла, мир вокруг менялся и дневник до сих пор рядом со мной. Девочки ведут дневник в подростковом возрасте, а мне 27 лет и в сумочке всегда мой блокнот.       Что еще написать?       Ким Сок Джин — мой приемный отец — никогда не был женат. Говорит, его единственная страсть — это психология. Тэхён не согласен, говорит, это правда лишь наполовину. По его словам Юна — помощник папы — вторая, если не единственная, часть той правды. Ей сорок с хвостиком (на десять лет моложе Джина) и, сколько себя помню, она выполняла функцию не только правой руки директора Ким Сок Джина, но и моей матери — отвечала на вопросы, объясняла поступки людей и давала советы. Папа принял Юну когда-то очень давно на работу накануне её замужества. Теперь Юна мать двоих детей, всегда аккуратный хвостик смоляных волос ниже плеч, черные стрелки над угольно-черными глазами и классические офисные платья в паре с туфлями на низком каблуке. Стройная, улыбчивая, с приятным на слух голосом.       Не в моем характере задавать вопросы про личную жизнь, тем более отца, я лишь понимаю, как повезло стать дочерью такого человека, как Джин. Он один из тех докторов, кто когда-то диагностировал меня еще ребенком. Он единственный из всех спас этого «особенного» ребенка, подарив больше, чем дом и семью. Он подарил мне шанс на достойную жизнь, не ожидая в ответ ласки от побитого жизнью котёнка или спонтанных объятий. Таких в моем арсенале нет, не заложено природой.       Ошибка вселенной? Или точный расчет?       Людям сложно находиться рядом со мной, Джину пришлось нелегко. Я это знаю. Конечно, поверить сложно в искренние мотивы одинокого мужчины тогда за сорок, кто берет в дочки шестнадцатилетнюю сироту, причём не просто сироту, а пациента. Никто не кричал ведь на каждом углу, как Джин занимался моим лечением более десяти лет, как боролся с системой, где девочку просто так не отдают под крыло взрослого дяди без жены. Пока не стал этот обычный психолог дядя Джин известным на весь Сеул Директором Ким Сок Джином. Все вокруг роем назойливых мух крутились, копались, найти изъян пытались, чтобы, выдохнув, отпустить. Мол, нет там доброты и искренних позывов, так — грязь одна и только. Но я не молчала. Никогда. За это и в приюте получала и в те шестнадцать лет, когда впервые услышала за спиной отца мерзкие домысли этих никчёмных людишек. Похотливые словечки, яркий блеск в глазах и такие подробности описывали, будто и правда свечку держали, пока меня «растлевал» новоиспеченный папаша ещё на больничной койке. Ужас! Трясло будто не меня, а землю пробивало под все 9 баллов по шкале Рихтера. И отвратительно было вовсе не из-за слов обо мне. Нет, плевать, привыкла и к худшим сплетням с пелёнок. Несправедливо всё это по отношению к отцу, человеку, кто спасает души, семьи, людей возвращает! А тут эти и так… Мыть руки, тереть, отдирать с первым слоем эпидермиса — вот чего хотелось, стоя за спиной всего в метре от тех, кто даже лица моего никогда не видел. Увидели. Сразу, как я заметила на стене типичный для больниц постер со зверюшками. Под удивленный взгляд парочки сплетников, медленно сняв акварельных зверюшек со стены, я резко повернувшись к ним лицом и сказала: — Приятно познакомится, я Анита, дочь Директора Ким Сок Джина.       Ох, как же их лица преобразились, исказились в гримасе — теперь уже знаю — ужаса и страха. Резко подняв постер, с размаха треснула ближайшему от меня мужику прям по голове, да так, что надела ни в чем не виноватых зверюшек ему на голову. Джин, конечно, не аплодировал стоя от моей выходки, зато поддержал отсутствием наказаний, а я отвадила топтать паркет в доме Джина всех таких «хороших» знакомых раз и навсегда.       Лучшие школы Сеула менялись раз в год или два, как повезет. Дети задирали, дразнили, невзлюбив за прямолинейность, которую научилась прятать под стальной замок уже в старших классах. К выпуску подошла с опущенным взглядом в пол, тихим голосом и отсутствием всякого желания смотреть людям в глаза — там всегда ложь и лицемерие. И совершенно неважно, умею ли я разбираться в чувствах, в людях, ведь свиньи живут и в чистом хлеву. Без обид к семейству розовых пяточков.       Я не умела говорить о чувствах и не очень умею сейчас. Всегда было проще перечислить симптомы тела, но Джин научил. Научил читать лица людей, своё же изучала перед зеркалом. Как теорему зубрила собственный язык тела, реакции. Записывала в дневник, перечитывала. Он часто снимал на камеру наши сеансы, чтобы потом я могла запомнить: улыбка на шутку вызывает радость, а слезы — это грусть или обида. Если сердце скачет, а в груди тепло — это счастье. Если вспотели ладошки, бросило в жар, а сердце пробивает грудную клетку — это страх. Куда сложнее распознать тонкие грани в лицах напротив. Улыбка — опаснее всего. Она имеет множество оттенков — это я поняла еще в приюте, но так и не научилась их отличать. Но и в этом я смогла пойти дальше других: мимика лица важная штука для индефикации таких многогранных проявлений. От искренней улыбки появляются легкие морщинки в уголках глаз, фальшивая же улыбка выдает себя пассивностью круговых мышц глаза, в результате чего щеки почти не приподнимаются и напрочь отсутствуют эти самые морщинки у глаз.       В университете, с уже набитыми шишками и несмотря на весь прогресс благодаря отцу, я предпочитала быть изгоем. Так казалось проще: дом, библиотека, вечерняя работа у папы в клинике. Помогала сестричкам разбирать карты, мыть полы, выполняла мелкие поручения. И это устраивало полностью. На пятом этаже находятся относительно здоровые пациенты, не способные причинить вред себе или окружающим. В основном, состоятельные люди с соответствующими высшему свету манерами и кругом интересов. Я могла до поздней ночи рассуждать о последней прочитанной книге, спорить с ценителями искусств о посыле работ и, наконец, стала получать одобрительные улыбки в ответ на недетские размышления. Мелкими шагами шла навстречу к центру собственной вселенной — гармонии с самой собой. Джин понимал «особенности» своей дочери и занимал всё мое свободное время на развитие сильных сторон. Все точные науки, слова, цифры, подчиненные правилам и формулам мне понятны, близки. Мой IQ 163 и я полиглот: свободно говорю на пяти языках. Я предпочла изучать языки.       Почему?       Возможно однажды, изучив достаточно слов и языков, я научусь различать скрытые смыслы и то, что люди называют «между строк».       Сегодня день рождение Тэ. Его сознание вернулось вчера. Я не видела его таким никогда — слабым, разбитым, больным. Сначала я не могла поверить в происходящее. Отрицала, не принимала, всю ночь 25 числа звонила, звонила, звонила — а в ответ лишь гудки. Ты пропал! Я не знала, где ты, что произошло после нашей встречи …       Папа приносил воды, обнимал, утешал, звонил Юни, а водопад из глаз не останавливался, внутри все разрывалось, голова гудела, тело бросало то в жар, то в холод.       Почему всё это произошло? Так ведь не бывает! Кажется, что утром я проснусь и весь ужас этих четырех дней развеется под напором солнечных лучей. Но мне никогда не снятся сны.       Ближе к утру стало очевидно — это правда жизни. Моей новой жизни. Я не могу вернуть время вспять.       Приехав в больницу, отец меня не пустил. Я рыдала, била Джина в грудь, пыталась сдвинуть с места единственную преграду, что стала на пути. Не смогла. Меня трясло и знобило. Трясёт и сейчас. Узнать, что было после важно, как никогда.       Зачем Тэхён приехал?       Зачем стал мне таким родным вообще?       Почему тогда я выбрала его?       Вчера меня накрыло жаром до скрежета зубов, когда коснулась руки Тэхена — я уже понимаю, знаю — это злость! Будто на пляже в шторм на самой кромке у границы, а я волны, что мчатся, рвутся и с размаха бьют, пытаясь сбить, стереть, размолоть, а стоит ему сделать шаг навстречу — я утоплю в этой бездне гнева и злости. Папа велел ждать.       Спас?       Объявили посадку на самолёт, пора отключать ноутбук. Улетаю.       Не сбегаю, я ищу ответ.