На лавандовом поле

В мире массы существующих под Солнцем и Луной семейств и свор, враждующих и находящихся в тревожном мире друг с другом, стая деревни Северных лесов Потерянной земли одна из немногих могла похвастать ловкостью охотничьей смекалки и самобытностью рассудка своих волков. Враги стаи уважали неприятелей, охотники не смели соваться в их земли, а дружественные деревни мечтали породниться с кем-либо той самой величественной породы. Этой зимой стая приютила у себя рекордное количество гостей, появляющихся в столь дальних, но плодородных краях далеко не с невинной целью насладиться волшебными видами черного, как смоль, ночного неба с рассыпанными кристаллами звезд по всей ширине. По просторам всей Потерянной земли пролилась спешащей рекой молва: лидер стаи, великий вождь Северных лесов, собирается в скором времени уйти на покой и передать своему единственному сыну бразды правления, награждая непростой ношей ответственности за своих собратьев на долгие десятки лет. Бан Чан, молодой альфа, должен был пройти обряд инициации в конце идущей зимы, до того, как сойдет последний снег. До этого времени ему требовалось сделать совершенно невозможное для столь малого количества времени: найти себе спутника всей жизни, кто одарит его безграничной поддержкой, любовью и здоровыми наследниками. Перед молодым Чаном всегда находился тому идеальный пример, как должно было быть у него: строгий, но справедливый отец-альфа и понимающий, добросердечный папа-омега, они всегда стояли друг за друга, вместе, части одного целого. Несмотря на ядовитые разговоры и насмешки, что папа (он был безродный, часто болеющий, сын простых собирателей, та самая «не чета» стае Бан во всех смыслах) смог подарить вождю всего лишь одного ребенка, отец не смел и думать о других омегах, коих было множество, самых наглых и желающих получить свое место под крылом уважаемой семьи любой ценой. Даже после смерти папы от беспощадной неизвестной хвори, после которой папа уже не смог оклематься, как делал это раньше. И то ли желая уберечь сына от таких же едких злословий, то ли по своим внутренним, для других неизвестным, причинам, отец лично взялся сыскать сыну достойную партию, из-за чего родственные отношения пережили первый серьезный разлад. Искать достойного мужа для сына было решено за пределами родных Северных лесов — дополнительная возможность расширить границы правления и влияния, куда без политической стратегии. Бан Чан был против — в ярости сбегал с деревни на целые недели, так, что приходилось прочесывать каждый нещадный клочок беспросветного пролесья. Однако бунты не смогли отсрочить неизбежного. Поздним вечером за накрытым к ужину столом отец обмолвился: — К нам спешат волки стаи Нефритовой рощи, будут здесь, я думаю, уже завтра на рассвете. Среди них старший сын семейства Ли, твой будущий муж. Мертвенная тишина усиливала твердость голоса. — Отец, нет. Взгляд Чана пылал пугающей тихой яростью. В нежелании подчиняться он полностью пошел в отца. И отец это понимал, хоть и не принимал. — Не вижу смысла спорить о том, чего не изменить, — вожак, сделав последний глоток вина из золотого бокала, несколькими движениями вышел со стола. — Не опозорься перед будущей родней. Решение моё твердо, как и решение вожака Нефритов. А теперь отправляйся в свою комнату и хорошенько выспись. Негоже перед будущим мужем впервые появляться с синяками под глазами и недовольной мордой. Сам я, конечно, подтвердить не могу, но поговаривают, твой будущий омега красоты поистине поразительной… Только услышав резкий хлопок двери, отец понял, что, заговорившись, и не заметил, как Чан благополучно ушел, не желая и слушать. Несмотря на наставления отца, Чан не мог сомкнуть глаз. Закрывая глаза, он слышал фантомные звуки столкновения лап оборотней со снегом, все ближе и ближе. Приходилось держать глаза открытыми, наблюдать за искорками пляшущего огня в камине. Омега стаи Ли, будущий муж — о, Бан Чан понимал, о ком идет речь. Смутно, конечно, но понимал. Давным-давно, когда папа еще был жив, они вдвоем отправились погостить в деревню Нефритов — брат их вожака играл свадьбу, множество волков тогда собралось на том праздновании. Там-то и встретил еще совсем маленький Бан Чан этого несносного омегу Ли Минхо. Будучи ребенком, у него уже сформировалось то уверенное и сильное выражение лица, которое часто путают с надменностью и самолюбием. Минхо не был обделен вниманием: являясь первым сыном вожака Нефритового клана, маленького омегу не гнушались именовать маленьким принцем, а обращались с ним все и вовсе как с хрустальной розочкой, к которой лишний раз не смели прикасаться. Чану, воспитывающемуся в строгости и дисциплине даже несмотря на высокий статус, это казалось диким, даже для воспитания омеги. Более того, у омеги раскрывался поистине несносный, проказливый ум. Неизвестно чем тогда, в детстве, Бан Чан ему не угодил, но Минхо всеми силами старался над ним подшутить при любой удобной возможности: умудрялся он и острые кнопочки доложить именно на его место за обеденным столом, и острым перцем, похожим на маковые зернышки, присыпать именно его порцию сдобных булочек. Впрочем, ему такие шалости прощали за один взгляд его больших очаровательных глаз. Чан боялся подумать, каким напыщенным и разбалованным являлся Минхо сейчас, будучи зрелым. Еще страшнее было представить, как легко сейчас он мог управлять умами других, делая лишь несколько взмахов ресниц. Окунаясь в события прошлого, Чан не заметил, как впал в легкую дрему. А как проснулся — буквально кончиками пальцев ощутил скорый приход званых гостей. В комнату постучался хранитель дома — предупреждал. Нужно было скорее собираться и выходить. У входа в именное поместье Чан объявился последним, в черной шелковой рубашке, шерстяной накидке и простых брюках. Он знал, что так он выглядит хорошо: несмотря ни на что, он не собирался позорить семью и тем более все свое племя непристойным видом или поведением перед важными людьми, одними из немногих, кого можно было назвать надежными. — Я рад, что ты прислушался ко мне, сын, — отец одобрительно похлопал своего ребенка по плечу. Хотелось скинуть руку и послать все к черту: нихрена он не прислушался, в нем играла простая вежливость и такт, взращенные упокоеным папой. Он не возьмет замуж Ли Минхо — это невозможно. Ни при каких обстоятельствах этот омега не мог поселиться в его сердце и стать тем, кем его папа когда-то стал для отца. Так он думал до тех пор, пока сказочный запах спелой клубники и сочного крыжовника не объявился на горизонте. Вместе с десятком стремительно приближающихся волков. Деревня встречала гостей приветственным воем. Волки земель Нефритовой рощи отличались удивительной зеленью глаз в волчьем обличии и игривой заострённостью кончиков ушей, чуть ли не лисьей. Снег грациозно кружился под лапами гостей, когда они добрались до поместья. Бан Чан сразу узнал волка «будущего мужа». Конечно, он не видел Минхо в волчьем облике — они были слишком малы для превращений, когда виделись в последний раз — но он буквально почуял «принца» Нефритов. Величавой осанкой небольшой снежно-белый волк учтиво поклонился вожаку, не удостоив Чана и взглядом. В его глазах кружили изумрудные звезды. Завораживающее зрелище. — Рад приветствовать вас, вашего младшего брата и всю вашу компанию на наших землях. Прекрасно понимаю, как вы устали с дороги, ваши комнаты готовы, а ванны налиты, — отец светился от счастья. — Помощники вас проводят. Безусловно, перед ужином у вас будет время отдохнуть. Волк Ли Минхо, как и волк его брата, больше серебристого, чем белого — о его существовании Чан до этого момента не имел представления — потянулись за своими сопровождающими, оставляя очарованных их красотой позади. Оставляя и самого Чана позади. Не желая возвращаться в дом, где уже начал обживаться аромат новых для дома омег и альф, Чан решил пройтись по сливовому саду на заднем дворе. Зимой в нем было спокойно и пусто, обнаженные сады не интересовали садовников и ценителей сладких плодов. В этом саду рождалась музыка из пения птиц и перелета ветров, возрождались воспоминания из прошлого, далекого и беспечного. Музыка прекратилась в тот момент, как солидный комочек снега прилетел Бану точно по макушке. Чан резко развернулся, действительно удивленный такой наглостью, но «стрелка» уже и след простыл. Быстрым шагом приближаясь к его возможному укрытию, Чану прилетело новым снежком по плечу уже с другой стороны. — Эй! — О, Лунная жрица, какой же ты неповоротливый! Как кот, объевшись каши, — выразил негодование звонкий, наигранно недовольный голос. Со стороны второго броска, из-за витиеватой беседки показалась серебряная макушка Минхо собственной персоной. Чан невольно залюбовался, а как по-другому? Он, конечно, помнил, что этот омега и много лет назад давал огромный такой задел на свою будущую, взрослую привлекательность, но чтобы так? Детская округленность черт ушла, оставив выразительные острые черты идеально ровного носа и скул. Но хитрость в пронзительных глазах никуда не ушла, если не стала сверкать ярче. — Давно не виделись, Минхо, — Чан склонился в слабом поклоне, больше из приличия, чем настоящего уважения. — Да уж, еще столько же было бы славно, — Минхо ответил ровно таким же поклоном. — Почему не отдыхаешь со столь долгой дороги? — Да я, вроде бы, не дрова колю и не огород окучиваю. Чем не отдых? — Ты со всеми такой язвительный? Минхо довольно усмехнулся и подобрался ближе, становясь прямо напротив Чана, обволакивая того своим терпким запахом. Невероятно необычный и притягательный аромат ягод (как назло, самых любимых ягод Чана), если бы не его хозяин, был бы уже достаточно обоснованной причиной вести омегу под венец. — Только с теми, кто мне не особо нравится. — Не ты ли появился на наших землях связать наши души клятвой, дорогой жених? — последние слова Чан выделил особенно прискорбно. — Как будто у меня был выбор, дубина. — У тебя, любимчика отца, и нет выбора? Ни в жизнь не поверю, что твое слово хоть как-то может оспариваться. Минхо раздраженно закатил глаза, из его носа злобно вышла целая куча пара. Почему-то вид разозленного парня больше умилял, чем пугал. — Я просто понимаю, что мое «должен» много важнее, чем мое «хочу». Семья должна породниться с кем-то достойным нашего рода. Я или Ёнбок, неважно, — он заговорил о своем брате. — Только вот Ёнбоку нравится наш местный верзила-кузнец Со Чанбин, который от знатности дальше, чем ты от моего идеального типажа. Лучше уж я пойду на брак по расчету, чем он. Братишка-то без своего гнома совсем загнется. — Благородно. Только вот, — на лице Чана проявилась крошечная полуулыбка с солнечной ямочкой на щеке. — Неужели я настолько неприятен? Вредный омега вдруг уставился на его лицо, не удостоив ответом. Будь перед ним кто угодно другой, такой взгляд назывался бы никак иначе, как любование. Со всех сторон послышался запах созревшей клубники. Чан принимал вызов и смотрел в ответ, собирая все свои силы, чтобы не начать принюхиваться и сослыть еще и невоспитанным нахалом. Но, черт возьми, страшно представить, как он пахнет, наклонись он ближе к шее или запястью руки. Скорее всего, за такую выходку ему не дрогнув выколют глаза и скормят кровожадным птицам. Их странно-напряженное переглядывание прервали голоса работников дома: пару умудрились потерять, а ужин ожидал на столе. За столом Чан сумел поближе познакомиться с Ёнбоком, младшим братом Минхо. Веснушчатый и улыбчивый омега пребывал в прекрасном настроении и был невероятно болтлив, в отличие от своего притихшего старшего брата. По большей части являясь зачинщиком разговора, именно он расспрашивал вожака Северных лесов о делах в стае и его личном здоровье, а Чана о предпочтении в охоте и книгах. Слушая, как сам Ёнбок восторженно отвечает Чану об огромной библиотеке в их имении с различными произведениями писателей-нефритов, которые обязательно придутся ему по вкусу, Бан Чан мельком забылся, засмотревшись на Минхо, подозвавшего помощника: — Наполните, пожалуйста, мне бокал. — Также клюквенной настойкой, или вы желаете чего-то другого? — Был бы благодарен, если у вас найдется гранатовый сок, — попросил Минхо почти шепотом. У Чана сперло дыхание. Неужели… совпадение? Не может быть. Участившийся стук сердца стал отдавать в виски, волнительно. Приглушенно раздался снисходительный смех отца: — Сынок, мы все прекрасно пониманием, что от твоего жениха взгляд не оторвать, как хорош, но постарайся его не так сверлить глазами, хотя бы до свадьбы! — засмеялся он еще раз, довольный своей подначкой. Чан не поспешил отвести взгляд, за что получил маленькую награду — легкое смущенное покраснение лица виновного омеги. — Чанни, я уверен, что тебе стоит завтра устроить Минхо и его брату прогулку по нашей деревне. В таверне актеры будут показывать наши легенды, нельзя такое пропускать друзьям с других земель. — Отец, но завтра я отправляюсь на охоту, она была согласована задолго до приезда гостей, ее уже не отменить. Отец вмиг помрачнел, молчаливо отчитывая сына одними глазами. — С кем? — Сан, Юнхо, Чинён, Югём… — Опять этот Югём! Этот бессовестный омега спит и видит, как окажется членом нашей семьи, поделом ему! — кричал отец, позабыв и о гостях, и о манерах. — Отец, хватит распускать о нем слухи, он мой друг, и я не потерплю грязи в его сторону, особенно в присутствии людей, которые будут делать выводы, основываясь на твоих словах. — Знаю я таких друзей, — строго отпарировал вожак и посмотрел в строну Минхо, сидевшему уже какое-то время с опущенной головой, немного ссутулившись. — Ты никуда не идешь. Останешься с женихом. Голос отца источал такую тихую ярость, что у неподготовленного волка могла начаться непреднамеренная дрожь — так влиял на волков голос альфы-вожака, отнюдь не важно, твоего или чужого племени. К счастью, Чан имел к нему давно образовавшийся иммунитет, подкрепленный напрочь отсутствующим инстинктом самосохранения. Он уже сцепился с отцом взглядом, претворяющим горячную ссору, как… — Достопочтенный вождь Северных земель, хочу уверить вас, что я и сам бы не прочь поучаствовать в охоте со знаменитыми северными волками. Если бы мне, конечно, было бы позволено. Чан? — спросил Минхо, хотя в его глазах не было и капли желания. Предложение немало удивило всех, в особенности Ёнбока — тот смотрел на брата со смесью испуга и недоумения. Чан уж было засомневался, бывал ли Минхо на охоте хоть раз за жизнь, да спросить к слову не пришлось за столом. В общем-то, никакой разговор за ужином больше не образовался: было решено, что Минхо идет с Чаном. Лицо отца отчетливо изображало, на каком костру будет гореть Чан, если с молодым принцем на охоте что-нибудь случится. Бан Чан это знал и без немых угроз. Ужин закончили быстро. Так же быстро все разошлись по своим отведенным комнатам и притихли. Чану, вероятно, следовало бы последовать их примеру, но ему невероятно требовалось поговорить с Минхо именно сейчас. В спальне принца нефритов не оказалось, как и в спальне его брата. Вариантов, куда несносный омега мог убежать так поздно, не было совсем, от этого оставалось бродить по пустынным коридорам поместья, прислушиваясь к запахам дурманящих голову ягод. И неожиданному, мелодичному голосу далеко со стороны выставочной комнаты — когда-то личной галереи папы, картины для которой он собирал от лучших мастеров всей Потерянной Земли. Бан Чан бездумно брел на сладкий голос, как заколдованная змея, не имеющая возможности оторваться от музыкальной игры своего заклинателя. Достигнув нужного места, Чан не смел прервать исполнителя чудной мелодии, неумолимо грустной и безнадежной, но безбожно трогательной. Он не прятался, но и не выдавал себя, пока Минхо заинтересованно рассматривал сплетенные маслами и красками картины. Загадочный свет нескольких керосиновых ламп вкупе с печальной песней и не менее печальным голосом придавал обстановке вид мрачный и мистический. Этот Минхо не был похож на того мальчика, каким Чан его помнил. Острота на кончике его языка осталась, но она не отравила его нутро, оставляя его колючим снаружи и мягким внутри. Чан смотрел, как аккуратной кошачьей походкой проходит Минхо от картины к картине, сосредоточенно мило морща носик, вглядываясь, приближаясь к картинам почти вплотную из-за нехватки света. Песня прекратилась незаметно: закончилась обрывисто, но без недосказанности. — Чан, ты слишком ярко пахнешь, — проговорил Минхо тихо, меланхолично блеснув серебром волос. — А тебе слишком нравится гранатовый сок для того, чтобы я не был в твоем вкусе. Минхо развернулся к нему — не видно, что покраснел, но очевидно. Глаза растерянно округлились, а нотки крыжовника заиграли ярче. — Ты очень красиво поешь, — Чан улыбчиво решил сменить тему, пока пойманный врасплох омега и вовсе не убежал. В ответ он получил смущенное фырканье, ради которого можно было бы сочинять комплименты сотнями и тысячами, дабы этот звук не прекращался. — Почему ты предложил пойти на охоту вместе со мной? Чан медленно подобрался к омеге, равняясь с ним. Омега рассматривал картину. Или притворялся, что рассматривал. — Потому что захотел. А Чан смотрел на Минхо. — Ты уже бывал на охоте? — Однажды. Для меня это больше походило на прогулку, мне разрешали только смотреть за умелыми волками и учиться. Шагу не давали ступить лишнего. — Планируешь придерживаться этой же тактики? Минхо одарил его вредной улыбкой: — Еще чего, я собираюсь получить свое и не отпустить. Почему-то Чану показалось, что Минхо говорил вовсе не о добыче. — Тогда тебе нужно скорее отправиться спать, чтобы завтра быть полным сил. — Не хочется. — Но надо. — Взрослый самодостаточный омега сам решит, когда и что ему надо. — Да отчего-же ты такой вредный! — малость уставший от пререканий Чан хватает мятежного омегу за запястье, тут же встрепенувшись. — Великая жрица, ты же холодный как тысячи северных ветров. Воспользовавшись растерянностью Минхо, Чан ловко подхватил вторую ладошку, поднес обе руки к губам и бережно согрел своим горячим дыханием. — Ты… ты что делаешь? — Минхо смущенно посмотрел на свои сцепленные пальцы в теплых руках альфы, не в силах оттолкнуть. Да и так же действительно теплее, разве нет? — Твою комнату хорошо отапливают? Много ли теплых вещей принесли? Теплое ли постелили одеяло? Минхо нежно улыбнулся, посматривая на их сцепленные руки, не в силах смотреть в эти искренне встревоженные глаза. — Все хорошо, Чан. Нет нужды волноваться. Немного уняв собственное беспокойство, Чан отстранился, чем невольно опечалил омегу, и совершенно естественно снял свою шерстяную черную накидку для зимних вечеров, устраивая ее на плечах этого холодного, застывшего принца. Перестав дышать на долю секунды, Минхо отмирает, почуяв такой яркий, терпкий аромат граната на себе. Чан не может не разнежиться от вида этого довольного укутанного омеги, похожего на кота. Сладко зевающего кота. — Проводишь до комнаты? Альфа улыбается, предлагая свою руку в качестве опоры. Этой ночью Чан спит крепче, чем когда-либо. В его сне Минхо заливается игристым смехом и притягивает его для долгого поцелуя на лавандовом поле. Минхо засыпает в чужой черной накидке и вспоминает, как в детстве всеми силами старался привлечь внимание одного неприступного, такого серьезного не по годам сверстника.