На лавандовом поле

— Молодой господин, прошу вас, поешьте, — запричитал вновь Сонхва — личный слуга, приставленный к Минхо с самых ранних лет, что с годами становился больше добросердечным близким другом, нежели прислугой, и придвинул ближе тарель с сочным мясом, поджаристыми овощами и травами. — Попробуйте хоть кусочек, это вырезка оленины, прямиком из Северных лесов, нежнейший вкус, такой запах на кухне стоял, повара слюнками все обходились. — Так кушай сам, — Минхо сдвинул тарель обратно под недовольный вздох переживающего омеги. — Или отдай тем же поварам. Я не голоден, Звёзды подтвердят мои слова. Прошла без малого неделя с момента возвращения домой, в Нефритовые края. Душа Минхо и не осознавала своей тоски по родной земле, покуда на пути постепенно не стал пропадать застарелый снег, и перестали неприятно намокать лапы, пробегая по оттаявшей холодной грязи. Однако стали всё чаще встречаться величественные ели и пушистые пихты, своим внушающим размером и количеством напоминавшие грозных воинов-защитников. Целую орду, что на закате, когда небо окрашивалось лепестками фиалки, впитывая её цвет, начинала сверкать благородным нефритом. Любуясь родными сердцу красотами, внутри Минхо увядали последние крупицы надежды увидеться с Чаном снова — и не в роли старшего брата мужа. Увядали, и взращивались на их месте горьковатые бутоны смирения, принятия своей судьбы. Но так больно на губах всё ещё сладко ощущались последние капли родного гранатового сока — поскорее бы они стёрлись с его бесстыжей головы. Нет, он не будет выставлять себя жертвой на грядущей свадьбе, не будет портить жизнь любимым людям. Он справится, он сможет приспособиться, и будет притворяться счастливым так хорошо, что сам в один миг поверит. Так и будет, просто ему нужно чуть больше времени. Сонхва, скучавший всё это время по своему дражайшему другу, ни одним взглядом не показал, что лицо Минхо исказил уродливый шрам. И он стал отличным слушателем. В первую же ночь после возвращения он всё спрашивал и спрашивал скупого на слова принца, пока не пробил непробиваемую плотину, с которой извергнулся поток воды с неимоверной силой. В той воде плескались боль, и страх, и ужасная несправедливость — дурацкая воля случая, один единственный момент, полностью перечеркнувший все планы, всю веру! Минхо выплакивал накопившееся вместе с сумбурными пересказами о своём несчастном путешествии — и чувствовал себя лучше, засыпая в чужих руках. Со следующего дня вся вереница работников замка судачила над ним без продыха, вопрошая поесть, попить, прогуляться по саду, выйти в поселение и подыскать себе новый наряд у любимого портного — лучшего в городе, чтобы немного себя, и всех вокруг, несомненно, обрадовать. Но есть и пить почти не хотелось, на улице сновали пытливые люди, до которых по слухам уже дошло, что прибывший домой принц не то, что позорно вернулся без мужа, так ещё и с лицом перекроенным, обезображенным, что «хоть в обморок падай». И хоть завыгоняйся таких людей с королевского двора, они свой нос любопытный держат наготове. Единственным местом, куда Минхо ещё могло тянуть, оставалась семейная библиотека, просторная и пустая, чаще всего. Но даже туда принц больше не ходил без плотной тёмной шали, что частично укрывала его лицо нежной тканью с аккуратными серебристыми вкраплениями по краям. Книги даровали ему спокойствие, мирно сидящий всегда рядом Сонхва даровал ему тёплый чай и тихую компанию, и всё это вместе оттесняло подальше мысли о скором приезде гостей: брата и его альфы. Мысли об этом пугали до смерти: ведь ему придётся притворствовать всю жизнь, вести себя учтиво, любезно с мужем брата, будущим королем Нефритов и вождём Севера, но… как же? Это он должен был стать супругом ему, его омегой, его правой рукой, самым надёжным союзником и любимым человеком. Потому что… на то была воля Звёзд и Лунной жрицы! Он чувствовал это, с самого начала чувствовал, и каждое лето, что сын вожака Севера когда-то справлял в их доме, он в этом убеждался. И ведь не из-за красоты это большой было: в детские их времена Чан был довольно несуразный, маленький, худой и кудрявый, как горный барашек. Смешной, но Минхо всё равно… засматривался, и перестать не мог устраивать подлянки. Что же это, если не та самая сказочная связь? Минхо не считал себя наивным омегой, что верит в любовь с первого взгляда и связь до гроба, но по-другому это было не объяснимо! В самый последний раз, когда Чана отправляли в их замок погостить на время, ему было чуть больше шестнадцати. Выглядел он уже куда более уверенным, и разговор вёл соответственно. В особенности это стало распространяться на противоположный пол. Ёнджун — так звали его далекого родственника по папиной линии, безумной красоты омегу, что в это самое время также оказался гостем их дома. Высокий, статный, не по годам смышлёный, он быстро привлекал на себя внимание многих молодых альф на всех бальных вечерах, до каких снисходило его желание. И когда, на одном из таких вечеров, Минхо собственными глазами увидел, как, в отдалении от главных танцев, Чан мило шептал Ёнджуну на ушко что-то, что заставляло омегу смущенно краснеть и звонко смеяться — до Минхо дошло его ужасающее положение. Он в действительности влюбился в альфу, с которым на людях у них вечное непонятное соперничество-неприязнь, а сейчас стойкое желание клыками своё вырвать и никому не отдавать. Внутри Минхо его омега чуть ли не беснуется от накатившей ревности, и самому Ли от этого стало просто истерически смешно! До желания уйти подальше и не видеть этих слипнувшихся голубков, а, может, найти Ёнбока или Сонхва, и поплакаться им на плечах. Но принц остался — по-другому поступить не позволял статус, тем более, сразу и папа бы забеспокоится, а какому ребёнку этого хочется? И он просто занял место подальше от болтовни и плясок, нарисовал на лице безразличие к празднеству, граничащую со скукой, и самым незаинтересованным видом заставлял самого себя смотреть на танцы, никак не на флиртунов на другом конце зала. Он лишь помнил, как быстро допил уже третий бокал чудного вина из крыжовника, так тепло разливавшегося по телу и аккуратно опьяняющего. И помнит, как рядом прогнулся диван. — Чего грустишь, вредина? Не нашёл себе жертву, до которой можно докапываться весь вечер? На Минхо хлынуло лёгким ароматом граната, только-только начавшим проявляться у Чана — но и уже понятно, что он в скором времени станет его полноценным ярким запахом. — Конечно, не нашёл, ты же был занят. Чан обворожительно раскрыл свои зубки: — Заскучал без меня? Ну, так я тут. Можешь выпускать коготки. Минхо осушил бокал быстро, отставил его на столик, и впился взглядом в наглого собеседника: — Тебе что-то нужно? С чего это ты тут, со мной разговариваешь, когда есть компании поприятнее? — Да уж, племя сумасшедших язычников, прячущееся в лесах, будет поприятнее тебя, — в притворной задумчивости Чан поднял глаза на мерцающий огнями потолок, как заметил, что принц засобирался прочь, испуская всё существующее в мире презрение одним выражением лица. — Минхо-о, ну я же пошутил. — А у меня сегодня нет настроения на колкости, так что прости — приходи завтра. Эй, ты что, перепил совсем? Отпусти! Но, видимо, совершенно потерявший грань Чан и не думал отпускать ладонь омеги, что собирался так быстро улизнуть подальше. — Правда, прости, если обидел, — совершенно искренне смотрел на Минхо Чан, а омега только и мог думать о том, как нежно чужие руки оглаживают костяшки его пальцев, в невинно-инстинктивном желании успокоить, загладить вину. — Да я… не обижаюсь я. Просто без настроения. — Так, может, мы постараемся это исправить, — Чан посмотрел на готовящихся к общему вальсу, придворных альф и омег, и Минхо повторил за ним неосознанно. — Не хочешь потанцевать? Минхо даже рот приоткрыл, в неверии оборачиваясь на непредсказуемого безумца. — Ты спятил? — Да почему сразу? — С каких пор мы вместе танцуем? — не унимался Минхо, так что, в конечном итоге, с усталым вздохом его потащили в центр зала, волоча, как брыкающегося ослика. Уже оказавшись в свободном месте с левого края весело перешёптывающейся колонны, Минхо понял, что шансов на спасение у него больше нет. Он завидел заблестевшие неожиданным счастьем глаза своего папы: наконец-то сын перестал хорохориться, и присоединился ко всеобщему молодому веселью. Ну, хотя бы папу порадует, чего уж тут. Не убегать же с позором, когда и музыка заиграла та самая, заготовленная для парного танца молодых представителей знати. Жемчужный вальс — плавный, в меру быстрый — составлял основу обучения манерам и дисциплине в каждом королевстве. Это не касалось воинственных стай и племён, не касалось и культуры родины Чана, но он достаточно быстро, ещё во время своих первых визитов, выучился у своих «соседей» традиционному танцу, выражая уважение к чужой культуре. И выглядел сейчас он превосходно. Он стал чаще принимать участие в охоте, соревнованиях альф в ловкости и силе — результатом выражались его выросшие вширь плечи, окольцевавшиеся в сильные мышцы ног. Костюмы он выбирал сам, и были они преимущественно тёмных цветов, как и сейчас: полупрозрачная темная рубашка с прошитыми золотой нитью воротником и манжетами, по фигуре великолепно сидящий фрак и узкие брюки. Подростковые кудри были элегантно уложены назад, а солнечные веснушки скрыты почти незаметной пудрой. Он выглядел, как настоящий герцог, ничуть не выделяясь среди других гостей своим диковатым северным нравом. — Кстати, ты уже понял, как будешь пахнуть? Танец начался c лёгкого поклона партнёру, приглашающе протянутой руки альфы, первого грациозного пируэта и обезоруживающего вопроса под яркий вызов скрипки. — Уже везде обнюхал невинного омегу, дикарь? — Минхо шептал не просто возмущённо — свирепо, но незаметно для зрителей — незачем и позориться здесь вдвоём. — Ты-то, и невинный? Не смеши, ты коварнее любого альфы в этом зале, — Чан беззастенчиво разговаривал прямо посреди танца, и точно также — тесно и уверенно, как свою прямую собственность — обхватил талию омеги крепкими ладонями. Таковой была поддержка, когда партнёр проворачивал изящное фондю. — Кстати, ты выглядишь сегодня невообразимо. Как из сказки. И Нефритовый принц раскраснелся, обезоруженный искренними чёрными зрачками-загадками перед собой. А ведь ничего особенного в нём не изменилось, чтобы об этом Чану упоминать. Он выглядел, как и всегда, не особо желая наряжаться на балы и банкеты. Только младший братишка сегодня уж слёзно просил разрешить поколдовать над его волосами: и теперь в его волосах переливались небольшие драгоценные жемчужины, чёрные и нежно-розовые, мерцающие в редких серебристых косичках на распущенных волосах. Смущение затерялось в еле различимых словах благодарности. После очередного поворота, что альфа должен был совершить вокруг своего партнёра, наконец-то началось то, что походило под всеобщее понимания вальса, каких существовало множество, на любой лад. И Чан, и Минхо — оба чувствовали себя как рыба в воде, натренированные на этот танец до мозолей на ступнях. В такой момент у омеги появилось желание к разговору, да и музыка оживилась, хоть закричись, не услышат. Тем не менее, спрашивал он тихо: — Ёнджун отказался танцевать? Если бы не танец, Минхо бы себя по голове стукнул тяжелой крышкой от рояля, так это прозвучало ревниво и по-детски. А Чан даже и не понял! — При чём здесь Ёнджун? — и, конечно, этим альфам нужно всё разжевать до последней буковки. Глаза сами собой закатились. — Вы болтали весь вечер, друг от друга не отходили, как птички-неразлучники. А тут вуаля — танцуем мы с тобой. Неужели, тебя, бедняжку, оставили ни с чем? А ты так старался, — театрально-расстроено Минхо поджал губы, в душе не желая услышать подтверждение догадки. И всё, что он получил, так это подозрительно-кокетливую улыбку и хитрющие глаза-опалы: — Минхо, ты что, заревновал? Меня? Быть не может. А вот это уже нешуточно стыдно, и, вправду ведь: иначе не объяснить что с ним сегодня такое случилось. К слову, сегодня было довольно жарко, так что и вариантов других нет: он перегрелся, в такой-то духоте. — Да не брыкайся ты! Кстати, когда ты волнуешься, или сердишься, твой запах начинает горчить, и немного походить на крыжовник. Это я тоже уже успел понять, довольно мило, — Минхо, в целях самозащиты, не нашёл ничего лучше, чем щипать альфу за плечи и вообще — везде, куда рука во время танца ляжет — лишь бы разговор поскорее закончить или тему сменить, от греха подальше. Но Чану хоть бы что, неугомонный. — Если тебе так важно знать, с Ёнджуном мы заболтались случайно. Немного посмеялись с нарядов некоторых альф, обсудили сам танец, сегодняшний ужин. Да и справились о здоровье родителей. Он о папе спрашивал, интересовался… ты ведь знаешь, последнее время он у меня болеет. — Всё хорошо будет! — как на духу, воскликнул Минхо, волнующийся совсем не меньше, за добрейшего дядю Санха. — Ты ему привезёшь мази и снадобья нашего лучшего целителя! Вы ещё к нам вместе приедете на следующий год, и будете вместе танцевать. Чан благодарно улыбнулся — конечно, он тоже в это верил. Па-де-дё всегда давался Минхо с трудом и огромным нежеланием, и он не мог сказать, что сегодня, с Чаном, всё его сознание перевернулось, но это явно ощущается по-другому. Словно… они были рождены танцевать вместе, так слаженно и непринужденно они подстраивались под ритм и темп друг друга. Последний этап танца — поддержка и совместный тур-ан-лэр, и руки расцепились, тут же заскучав по общей теплоте. Танцоры, под шквал аплодисментов и гордых выкриков, поклонились друг другу и зрителям с рукою на сердце. Праздник продолжался своим чередом. Со всеми тайными переглядываниями, необычными желаниями попробовать гранатовую настойку и пирог с кусочками клубники, непроизнесённым предложением сбежать из суматохи в пустующий сад и полюбоваться снующими в деревьях ирги светлячками. Ровно до момента, когда в бальный зал вторгся бледный, как призрак, посыльный, с трясущими в приступе руками, всеми силами выискивая в толпе наследника Северных земель. И на то была трагичная, жестокая причина. Санха, супруг вожака Севера, любящий папа Чана, скончался от страшной лихорадки в своей постели, всего несколько дней не дождавшись возвращения своего сына. Сколько с тех пор воды утекло, и не представить. И подумать нельзя было, что тот злополучный бал станет их последним днём вместе перед долгими пятью годами разлуки — и неожиданного воссоединения, уже не просто друзьями, а почти что обручёнными, сцепленными клятвами, долгом перед родными своими семьями, своим народом. Минхо с громким выдохом захлопнул выбранную книгу, не дочитав и половины — воспоминания, назойливые мухи, не давали ему сегодня покоя. Принц поднял взгляд перед собой: Сонхва провалился в сон, и сейчас видел сладкие сны, судя по разнеженному личику. А внутри самого Минхо словно природа бушевала, в беспокойстве выкручивала ему все внутренности, и словно предупреждала о чём-то. Тяжело было сфокусироваться даже на собственных мыслях. Может, в самом деле, не нужно было пренебрегать едой, когда предлагали? Сейчас у него и разум обезумел, и сердце остервенело выстукивало чечётку под звуки неразборчивой суеты за окном. Странно это всё было, до бабочек в животе тревожно. Надо бы подышать свежим воздухом… заодно взглянуть на причину суматошной беготни. Настежь отворив деревянные ставни небольшого окна, в библиотеку ворвался неожиданно приятный ветер, почти что весенний, хотя до потепления было ещё далеко. Библиотека находилась на втором этаже, и из окна открывала вид на внутренний двор, ровно на главную дорожку из чёрного златолита, что прокладывала подъезд к дворцу из благородного белого камня. За королевскими воротами ожидал необычной формы экипаж, а подошедшие конюхи вовсю занимались распряжкой коней. Значит, к ним нагрянули неожиданные гости. Более того, внимание Минхо привлекло огромного размера нечто, прицепленное к экипажу сзади, и накрытое плотной белой тканью. Таким образом, торговцы обычно везли в чужие деревни свой товар, здоровые тушки неразделанного мяса, оружие, одежду. Но здесь, в белую ткань, было укутано что-то поистине огромное. На самой дорожке, ближе к мраморному крыльцу, входу в саму обитель, столпились люди, не меньше десяти, о чём-то сосредоточенно перешёптываясь. Принц старался приглядеться, выискивая хоть немного знакомые лица. Получалось плохо: даже его здоровый глаз последнюю неделю стал его подводить, наводя будто туману, когда он вглядывался сильно вдаль. Одежды странников были темные, на головах — глубокие капюшоны, на бёдрах в свете уходящего солнца посверкивала сталь — заточенные клинки. Минхо всё пытался вспомнить, где мог видеть такую одежду, и на ком. А ведь он точно видел, даже будто не так давно… кожаные одеяния, обтягивающие, но не сковывающие, такие носят как раз… И он вгляделся в вышедшего немного вперёд мужчину — тот что-то рьяно доказывал одному их стражей замка, расплескивая руками во все стороны, при том, не переходя на крик — и перестал дышать. Потому что он вспомнил — такие костюмы носили лучшие охотники Северных земель. А перевозбуждённо заговаривал зубы стражу сейчас не кто иной, как Югём! Минхо присмотрелся к другому — и это был серьёзный всегда Чинён. Рядом с ним — Сан с самодовольной ухмылочкой и Юнхо, тоже улыбающийся, но по-своему, добродушно. И, наконец, последняя фигура этой неразлучной компании, появилась внутри ворот, стремительно вышагивая к своим друзьям и страже. Фигура, от одного взгляда на которую хотелось упасть в пугающем припадке — ноги держали с трудом. От радости, неожиданности, немного страха и боли в груди, потому что… цель визита была буквально на ладони. Омега вцепился в оконные ставни с нечеловеческой силой, и, не отрывая взгляда, следил за перебранкой. Странно, что их всё не пропускали, как прокажённых. Минхо сильно вцепился в ставни и следил. В особенности не спуская глаз с одного определенного человека. Совершенно казалось это невозможным, но Чан будто ещё больше повзрослел с их последней встречи. Весь вид его… внушал опасность. И отсутствие сомнений. Он сказал что-то стражникам, а они, завидев и, конечно, сразу узнав будущего вожака союзной стаи, как и будущего короля, быстро стушевались. Один из них зашёл внутрь — предупредить главу семьи. Остальных пропустили вперёд: друзья Чана не колебались, в отличие от самого альфы. Он будто задумался о чем-то, его спина заметно напряглась, он импульсивно заламывал пальцы и… стал принюхиваться? Он вдруг посмотрел вверх, так стремительно, что Минхо и не успел себя спрятать — хотя, как будто бы он смог, понимая, как закаменело собственное тело. Посмотрел — и сразу стало ясно — нашёл причину своей этой растерянности. Смотрел так, как смотрят на ночное небо, счастливых родителей, творение гениального художника. Как на первую любовь, опаляющую дотла и изъедающую до последней крошки. Будто своё будущее видел только в этом человеке, сейчас таком напуганном, смущённом, не умеющим скрыть свои эмоции за предательски выдающими красными глазами, дрожащей, скатывающейся скромно слезой. Чан подарил ему трогательную, благоговейную улыбку, разрывающие душу полумесяцы счастливых глаз. В разум Минхо ворвался родной голос, непринуждённо, словно не было это невероятно сложно для двух волков в человеческих обликах, не скрепленных связью. «Я пришёл за тобой, Луна моя» — было произнесено с придыханием, поклонением, с каким приносят клятву божествам. Если бы только сердце могло разорваться от счастья — Чану пришлось бы соскребать его с неба по кусочкам. Потому что нельзя так поступать с душами невинных влюблённых дураков. И Чан зашёл в замок, одним уходом размораживая приворожённого омегу, резко оторвавшегося от окна, возвращая ему контроль над своим телом. Минхо принялся с извинениями быстро-быстро тормошить-будить Сонхва, напугав его этим до ужаса, так ещё и не объяснив толком: просто взял его за руку, и с жутко возбуждённым видом потащил из библиотеки, вниз, в приёмный зал. Сам по себе замок, хоть в нём и жила королевская семья, по всем законам племени Нефритов со времён жизни Первых Волков, не подразумевал тронный зал: даже первым королям такое помещение казалось слишком вычурным, помпезным, совершенно не подходящим под их сдержанный образ жизни, какой они старались распространять среди Нефритов. Для переговоров, встреч с жителями королевства, дня прошений или генеральных собраний использовался специально обустроенный приёмный зал. Выглядел он, по большей части, как просторная, уютная гостиная, где вместо тронов и стульев стояли диваны и кресла; по центру был выставлен широкий стол из красного дуба, на котором скатертью ложилось прочное полотно коричневых оттенков. Полотно изображало карту с, известными Нефритам, соседними племенами, союзными и недружественными, которая периодически увеличивалась благодаря местным художникам и постоянным исследовательским походам. На стенах висели трофейные рога и шкуры животных, рядом с книжными полками — обязательный деревянный стеллаж с лучшими старинными винами в королевстве и картины, изображающие предков великой королевской династии. Минхо ворвался туда невоспитанно — без стука и приглашения, как подобает принцу, но он, настоящий эгоист, как оказалось, бессовестно наплевал на приличия. И поймал на себе с десяток взглядов: удивлённых, обрадованных, обеспокоенных… и влюблённых. Его отец, как и папа, тоже уже были на месте, совершенно обеспокоенные появлением Бана — совсем не в срок, как договаривались они с его отцом. Как ещё и с целым отрядом молодых воинов. Минхо почувствовал запах душистых роз, и сердце его провалилось в страшную бездну. Приехал и Ёнбок — вот он стоял, рядом с отцом, безумным счастьем светящийся. Значило ли это, что теперь он таким цветущим видится, потому что обручился с альфой — наследником Севера? Его родным альфой. Они просто прибыли немного раньше, просить благословения — венчаться на второй земле, скрепляя связь навеки? И поняли они за то время, как Минхо с отцом вернулись домой, что достойны они друг друга, красивы и знатны оба, оба добры и искренни в своих помыслах, и что вдвоём им не хуже, чем было со свободой в руках. Сердце принца должно было бы заплакать, навзрыд разрыдаться, а потом принять, как данное, эту новость, и заставить себя радостным быть, Лунную жрицу благодарить, за брата и за свой народ, за лучшее будущее двух династий. Но он не мог. Не мог, потому что сердце его будто понимало всё раньше объяснений, лучше головы работало, потому что чувствовало и приглядывалось. Приглядывалось к брату, который не от «мужа» своего взгляд оторвать не мог, а от своего ненаглядного хранителя, что стоял в отдалении, рядом со стражей, неспокойно в переизбытках чувств с ноги на ногу переступающего, такого же своей верностью и любовью переполненного до краёв. Приглядывался к папе, нахмуренному, но не от злости, а от подлинной растерянности. К хитрому лису Югёму, наблюдающему за происходящим, как за дорогим представлением. И к Чану приглядывался, который, хоть и было видно, почувствовал того, кто сейчас зашёл в зал. Только вот сам Чан смотрел только на Чанеля. Так смотрел, как когда хотят душу вывернуть, но доказать своё. — Чанель, король славного племени, великий из Нефритов, — Чан обратился торжественно, в полной тишине вслушивающихся с тихим уважением зрителей. Только яростное биение собственного сердца могло помешать Минхо услышать неторопливую речь. — Я, сын вожака Северных земель Бан Ренджуна, единственный наследник его Бан Чан, прибыл к вам без предупреждения не с просьбой, а с требованием. Отец Минхо заинтересованно прищурился, ведь Чан никогда не разговаривал с ним так. Он молчаливо позволил молодому альфе продолжать. — Но перед своим требованием мне стоит принести должные извинения вам, как дорогому отцу омеги, который пострадал по моей вине. На охоте в наших лесах ваш сын только по моей безответственности получил страшное ранение от свирепого демона Северного леса, которого вы все знаете, как Тайхэн, из легенд и сказок нашего племени. Уверяю вас, мы так же не верили в его существование, пока не увидели своими глазами и не вступили в бой. Присутствующие волки в неверии запереглядывались, а Минхо лишь безмолвно посмеялся над своим «везением». Тайхэн — невообразимых размеров лесное чудовище, походящее на медведя, с яростными, жаждущими крови кошачьими глазами и острейшими заострёнными зубами, длинными, как когти. Не было момента, чтобы Минхо слышал на балах или городских тавернах от охотников рассказы о встрече с похожим на Тайхэна зверем. Словно мифический герой, он жил лишь в головах и книгах, но, как оказалось, не был плодом чьего-либо богатого воображения. Чанель продолжать слушать. — Нам не удалось в ту охоту убить его, лишь ранить. Да и волновало меня.. нас больше самочувствие принца в тот момент. Минхо вдруг заметил, что Сан и Юнхо бесшумно двинулись из приёмного зала, на их исчезновение больше никто не обратил внимания. Все заворожённо вслушивались в слова Чана: — Я прекрасно понимаю, что никаких слов извинений мне не хватит, чтобы искупить вину перед Минхо, вами и всей стаей Нефритов. Даже если я буду говорить их каждый день. Но вы должны понимать, что произошедшее для меня не изменило того, как я отношусь к Минхо, кем я хочу, чтобы мы стали друг другу, — Чан нервничал, сбивался. У него был всего один шанс всё исправить. — Чанель, я люблю вашего старшего сына, Ли Минхо, заявляю на него, и только на него, свои законные права и требую вашего благословения. В доказательство своих слов я приношу к вашим ногам бездыханное тело чудовища, посмевшего напасть на моего омегу в том лесу. Юнхо и Сан вошли, уже более заметно для шокированных слушателей, королей и самого Минхо, с огромными носилками, на которых, как уже понял Минхо, покоилось мёртвое тело его главного врага, убийцы его будущего. Та самая туша, завёрнутая в белое покрывало, о котором задумывался омега, рассматривая её в окно. Покрывало было снято стремительно самим Чаном, под гулкие вздохи и вскрики, испуг и восхищение. Минхо побледнел от ужаса, так накрыли его тёмной пеленой воспоминания о встрече с этим монстром. Чан не придумывал и не лукавил — это был именно он. И омега оторвался от созерцания своей погибели: слишком больно. Задрожали пальцы, так что пришлось скрестить руки и впиться ими в локти. Он решил смотреть на Чана. И, вот так шутка, встретил в ответ взгляд родных чёрных глаз. Стало чуть спокойнее. Чанель подошёл к туше сказочного животного, всматривался в шерсть, раскрытые стеклянные глаза, разорванную в клочья грудь — было вырвано сердце. — Как… как тебе это удалось, сынок? По легенде, Тайхэн был бессмертен по своей природе, и практически непобедим. Только один завоеватель, Громогласный Бёнгмин, главный герой легенд про мудрого и отважного альфу и его подвиги, смог просто выжить в схватке с этим зверем, чем удостоился звания легендарного воина. — Я был не один. Мои славные друзья, — он показал рукой на верных друзей, смиренно стоявших в стороне, — они помогли мне выследить и поймать зверюгу. Остальное я сделал сам. Безжизненное тело Тайхэна, Чанель, мой вам дар за возможность стать мужем вашего сына, его покровителем и защитником. Мое доказательство, что я больше не позволю ни одному живому существу даже сорвать волос с его головы. Чанель медленно подошёл к безжизненному животному, без страха протягивая руку к жёсткой, цвета мокрого угля шерсти, местами испачканной в грязи и крови. — Я даже не знаю, что ответить тебе, Чан. Я и не был против брака, даже после случившегося. Тем более сейчас, с моей стороны было бы бесчестно не даровать тебе право на замужество. Имей ввиду, твой отец был против союза с моим бедным сыном. — Он не сможет пойти против доказательства преданности. Он примет моего будущего мужа, или ему придется отказаться от собственного ребёнка, — Чан всё решил. Его план был задуман ещё в подвале, в сходящей после гона горячке. И друзья его поддержали, не испугались и не отказались, хотя он бы это принял без капли упрёка. — Ты очень силён телом и духом, мальчик. Я готов даровать тебе право руки Минхо, моего драгоценного сына, если он сам будет согласен дать тебе клятву любви пред Лунной жрицей и звёздами, бесчисленными её детьми. Все присутствующие, как один, обернули свои глаза на израненного омегу. В неверии к происходящему, неверии к собственной судьбе, оказавшейся благосклонной к нему Звёздной покровительнице, как никогда ранее, одарившей его своими лучшими дарами. И Чан продолжал смотреть так, как на драгоценные камни смотрят, и почти смущенно спрашивал, в последний раз, при всех нужных тому свидетелях: — Луна моя, согласен ли ты ответить на мою тебе любовь и клятву верности перед Лунной жрицей и духами Священных волков, пройти путь жизни со мной вместе, рука об руку, до встречи с нашими великими предками там, за границей Сплетения Миров? — альфа встал на одно колено, преклоняя в покорности голову, в ожидании любого ответа, словно жизнь его решалась прямо здесь. Минхо дал ему ответ. Он подбежал стремительно к своему альфе, поднял его, обезоруженного таким поступком, почти силой с колен, и крепко прижался всем телом к груди, губами к чужим с самым отчаянным, самым желанным поцелуем в жизни. Наплевав на смущающихся, а судя по Ёнбоку и Сану, чуть не прыгающих от радости, родных. Каждый присутствующий волк, конечно, не смея произнести слова вслух и нарушить молчаливую картинку, про себя поблагодарил благосклонных духов, разрешивших этот союз, и возложил руку на собственное сердце, благословляя будущих правителей двух сильнейших кланов на обряд обручения. По законам Нефритов, свадебная церемония проводилась у подножия горы Пичинун, священного места для всего клана. Встав на колени перед Всематерью, её ликом, вырезанным искусными мастерами столетие назад в коре огромного старого дуба, они произнесли клятвы друг другу в последний раз, перед самыми близкими. Их волосы были украшены венками из альстромерий, тела — белоснежными традиционными одеяниями. Последним этапом — доказательством связи, Чанель — хранитель торжества, даровал Минхо клинок. Бесподобный, испещрённый узорами и камнями нефритов. Минхо принял подношение, чуть подрагивающими пальчиками взял руку Чана и развернул к себе ладонью. Осторожно посмотрел на Чана — последний раз спрашивал, давал шанс жениху изменить решение и отказаться, если он вдруг перехотел — и лишь убедился в чужих чувствах, горящих так страстно пылающим гранатом. Принц поднёс клинок к шершавой коже и полоснул ровную тонкую линию. Горячая кровь незамедлительно полилась по запястью, и Чан сжал руку, выдавливая алые капли на корни ритуального дерева. Закончив, альфа получил свой клинок, с особой бережностью повторив действие омеги. Кровавая струйка полилась с руки принца прямиком на то же место, где в корни уже впитывалась кровь Чана. Пока близкие друзья с обеих сторон, Чинён и Сонхва, подобрались к ним, на скорую руку перевязывая небольшие раны, Чанель заканчивал свою речь покровителя обряда. — С этого дня, вы, дети Лунной жрицы, хранители волчьего духа и плоти, альфа с Северных земель и омега Нефритового племени, навсегда связали свои жизни друг с другом пред лицом своих братьев и духов наших предков. Сохраните же свои чувства в том чистом, возвышенном виде, каким вы представили их нам сегодня. В тот день они много пели, танцевали, как не в себя ели дары неравнодушных горожан, для которых свадьба принца стала личным праздником. Минхо помнил только, что счастливо улыбающийся постоянно Чан — он его таким не видел с самых детских времен — каждую минуту находил повод подкрасться к нему неожиданно и поцеловать, открыто, не боясь, своего законного мужа. До позднего вечера продолжались гуляния, что перешли с предгорья в замок короля, где их ждали зал для балов и живой чудной музыки, самые дорогие вина и настойки, игры и поздравительные речи. Напутствия на счастливый брак и целую кучу детишек — и кто разрешил Ёнбоку столько выпить? Хорошо, что Чанбин всегда рядом, готовый придержать подвыпившего на радостях омегу. — Я истоптал себе все ноги сегодня, Югём заставлял меня танцевать час без остановки! — уже позже, в общей отведённой спальне, жаловался Минхо своему мужу, такому же, без сил к существованию на ближайшую неделю. — Знаешь, по тебе нельзя было сказать, что ты против. Ты его чуть не расцеловал, прямо на нашей свадьбе, бесстыдник. Не прошло и дня, а уже заставил меня ревновать, — шутливо ругался Чан, аккуратно снимая свадебную рубашку, не сводя глаз с Минхо, довольного своей удавшейся проказой. А Минхо подобрался ближе, и вдруг, как кот, заластился к горячей груди, приобнимая широкую спину. При этом ощущая пальцами… что-то не то. Чан же ничего странного не почувствовал, отвечая на ласки почти урчанием и ответными поглаживаниями сладких бёдер. — Подожди, Чан-и… что это? — омега развернул мужа к себе спиной, чуть не вскрикивая от испуга. Вся спина Чана была истерзана рваными порезами, глубокими, хоть и старыми, заживающими. — Откуда эти шрамы? И только он спросил, как ответ сам пришёл в голову, раньше объяснений: — Тайхэн. Это в бою с ним, так ведь? — Мне нужно было отомстить ему за тебя. Любой ценой отомстить, как дело чести. И я это сделал. Зверюга теперь станет трофеем в замке твоего отца. Но это не значит, что демон поддался мне так просто. Пришлось отплатить за месть такой маленькой, ничего не значащей ценой. Всё хорошо, Минхо, и не стоит сейчас грустить об этом. — Больно было? — Совсем нет, Хо-я, прошу тебя, не печалься об этом, я в полном порядке, и.. Лунный, что ты делаешь? Минхо, неожиданно и для себя тоже, приник теплыми губами к одному из самых больших порезов, покрывая раны поцелуями столь невинно, что заставило сердце альфы трепетать и действовать. Чан повернулся к любимому, не желая, не видя смысла больше тянуть. И резво поднял его на руки, подхватывая под мягкие бедра, что собственнически обвили его на талии. — Искуситель, что ты со мной творишь? Путь до кровати был совсем недолгим. Чан спустил своего омегу на мягкие одеяла, накрывая родное тело сверху. Всё ещё одетое тело. — Я даю тебе возможность взять всё от меня сегодня ночью, всё, что сможешь взять. Я слишком долго тебя ждал, чтобы не получить сегодня тебя полностью, до краев себя тобой заполнить, и… Уставший говорить, он снова впился в губы Чана, уже бесстыже уверенно сминая нижнюю губу, языком вырисовывая узоры в чужом рту. Чан старался не срываться, правда. Но рубашка на омеге, такая красивая, разорвалась, как последняя старая тряпка, сорвалась с пуговиц и улетела на пол. Туда же пошли брюки и белье, оставляя двоих только в поцелуях, ярких отметинах от укусов на груди и ключицах. — Ты превосходен. Совершенный, бесподобный, — лепетал Чан, как умалишённый. Опьяненный чужим телом, запахом — своим единственным законным омегой. — А ты.., — Минхо едва успевал отдышаться, переполненный во всех возможных смыслах, в нетерпении извивающийся, — всё так и любишь поболтать, не приступая к самому важному. Я так могу устать и уйти. Минхо подорвался, словно и впрямь собирался сбежать, только больше невозможно это было в его случае. — Вредный, самый вредный омега. Ничего не меняется в жизни. Кроме того, что сейчас я сделаю тебя своим до конца, как хотел и о чём грезил весь свой гон. Представлял тебя, липкого, мокрого, бесконечно просящего. Смотри только на меня сегодня, Минхо. Минхо не мог и представить, что ему может быть так хорошо. В моменты, когда Чан обхаживал его языком целиком, не считаясь с любыми рамками приличия. Подготавливал его, чуть боящегося, на самом деле, к исполнению своей роли в первый раз, подсказывал и нежил до беспамятства, но не давал в этом забыться. Чан заставлял запоминать с ним каждую секунду. Привязывал к себе, присваивал его себе до последней капли. Омега выгибался навстречу мужу, отвечал на каждый толчок и не понимал, как мог жить без этого всё это время. — Любимый, я поставлю тебе метку сейчас. Будет совсем немного больно, дорогой. И шею омеги пронзает десятками иголок, вшивая намертво гранат под кожу. Минхо чувствует, как он начинает литься по его венам, как смешивается с его запахом. У него перед глазами свечение, в ушах звенит чаще, толчки в него становятся всё яростнее. У Чана лицо победителя. И Минхо кусает его до метки в ответ, упиваясь чужой безусловной покорностью своему омеге. Они не могли насытиться друг другом до самого утра, молясь, что их стоны не были слышны бедным спящим гостям. Заснули, связанные узлом, прилипшие друг к другу, распалившие свой новый, общий аромат на всю комнату, сводящий с ума от смущения слуг сразу после пробуждения. Они прибыли в Северные земли незамедлительно. Румяный, полный жизни Минхо, только в пути заметил, что забыл в замке свою спасительную повязку на глаз. Чан не любил, когда Минхо её надевал. Если они были только вдвоём, омега не трогал её, и чувствовал себя без покрытия на лице прекрасно, вот и… совсем забыл. А Ренджун будто и ждал их появления. Оглядел обоих с ног до головы, принюхался, и всё понял, конечно. Правда, вместо упрёков, будто бы просиял самым довольным видом. Заобнимал Минхо, извинялся долго и искренне. И на Чана смотрел совсем иначе: — Я горжусь тобой, сын. До меня дошли слухи, что ты сделал ради своего Минхо. Если бы я сразу знал о твоих намерениях, как альфы, я бы не смел ставить под вопрос ваш союз. Много чего обдумал я за время твоего побега, и могу сказать только одно: твой папа воспитал прекрасного сына. Поверь, я чувствую его душу в своём сердце, и она сейчас ярко горит, — рука его покоилась на груди, пряча за собой светлую душу покойного мужа, которая давно уже не напоминала о себе. Свадебный ритуал был подтверждён на Северной земле. Не менее красочный и торжественный, он скрасил день и вечер каждого волка в стае, обращая лучики солнца на вечно холодные лица. Племя полюбило Минхо бескрайне, как полюбило когда-то светлого и нежного Санха, восхищаясь омегой как тем, кто смог пережить встречу с Лесным демоном и остаться в живых, оставив на своём лице лишь напоминание о своём подвиге. Некоторые взаправду думали, будто это он убил страшного монстра, безжалостно и виртуозно, как настоящий северный воин. И Минхо, замилованный такими теориями, совсем не спешил их переубеждать. *** — Линдон! А ну не пытайся вырвать своему папе все волосы. Ну что за альфы пошли! — ворчал Минхо на молодого альфочку на своих руках, пузатого ещё совсем, получившего от папы свои серебристые волосы, за которые его уже прозвали «будущим омежьим негодником». — А это он ведь весь в тебя пошёл. Вредный и пакостный такой же. Страшно подумать, что будет, как он научится говорить, — подшучивал в ответ Чан, накрывая на поляне, усыпанной лавандой, вязаное покрывало. Сегодня он был особенно счастливым: Минхо обрадовал его утром, что у них будет ещё одно пополнение, и Линдону придётся взрослеть побыстрее, чтобы заботиться о младшем омеге. Минхо чувствовал, что у них будет омега. Но они всё равно должны успеть навести визит своим новым соседям, волкам Алого ордена, небольшой стае, однако состоящей из одних травников да шаманов, ещё и настроенных на плодотворное сотрудничество. Наладить с ними торговлю было приоритетной задачей объединённых стай Севера и Нефритов, так что Минхо, хоть Чан уже и пытался предложить ему остаться дома и отдыхать, был непреклонен в своём желании сопровождать альфу и вести переговоры вместе. — Не нарывайтесь, дорогой муж, иначе опять ваши друзья будут думать, что я вас ни за что поколачиваю, — как всегда, Минхо переходил на официальный тон, когда хотел подшутить. — Как скажете, мой господин. Чан подсел рядом, передал Минхо кружку с горячим малиновым чаем, заготовленным ещё дома, а сам забрал Линдона себе на руки и стал любоваться его сонным личиком, играться с крохотными пальчиками на ручках и ножках. Минхо сделал глоток, глядя на них, и одно чувствовал точно — будто он уже это видел. Но никак не мог вспомнить. Голосом Чана с его голове всколыхнулось, так же, до странного знакомое: «Спустя года, я по-прежнему вижу тебя среди всех, кто хотел мне тебя заменить… но каждый из них не достоин и тени твоей, папа моих детей, моя жизнь, моя вредная Луна». Где он мог это слышать? Но и тут ответ ускользал от Минхо. Ускользал, а Минхо и не гнался.