На лавандовом поле

— Отец, прошу, остановись, — устало молил Минхо. У него больше не осталось сил наблюдать, как его взбешенный ни на шутку отец шнырял по комнате, время от времени останавливаясь на лице сына глазами, полными невысказанной печали. — Как они могли не углядеть за тобой? Тебя должны были хранить как самую прекрасную и хрупкую горную орхидею, а они взяли тебя на охоту по самым опасным лесам этих земель, в которые, перед тем, как ступать на границе, даже наши самые умелые охотники думают дважды. Тебя, сокровище нашего рода! О каких соглашениях между нашими стаями может быть, покуда они не в состоянии защитить принца? Отец говорил выразительно, пылко распылялся на несвойственные ему выражения, извергаясь искренней ненавистью, не желая слушать сына, что повторял ему снова и снова: — Я сам пошел туда, никто не волок меня силой. И лет мне сильно больше положенного, чтобы со мной сюсюкались, как с дитём, не давая и шагу ступить куда-то опаснее собственной спальни. Минхо всеми силами пытался унять нарастающее раздражение. Как только отец пересёк границу его комнаты, да еще и увидел сына в объятиях того, кого считал единственно-настоящим виновником трагедии, его яростный вопль перебудил, кажись, всё поместье. Сонный Чан, не разобрав сходу причины, упрятал омегу позади себя, что стало точкой полного перевоплощения разгневанного отца в настоящего зверя. Как это, его сын навсегда потерял свою великолепную красоту из-за халатности незрелого альфы, который теперь ещё и смеет играть в «защитника»? Несусветная наглость! Минхо готов поручиться — Чан пытался поговорить с его отцом, только вот время и обстановка совсем не благоволили душевной беседе. И Чан получил по лицу ударом в самую челюсть, чувствуя на себе силу наученного опытом и кровью оборотня. И получил бы ещё, не подорвался бы Минхо, ухватывая отца за руки и крича подмогу. — Отец, остановись! — Минхо прильнул к отцу, успокаивая сдерживающими объятиями. Ему-то отец точно не навредит, как бы не злился, как бы не силился вырваться. Принц мельком оглянулся назад: Чан смиренно стирал остатки крови с разодранной губы. Принял удар, как должное — и, в целом, готовый получить ещё больше. Быстрее всех прибежали перепуганный Ёнбок и несколько служащих поместья. Младший принц, искренне не зная, что ему делать, желал сразу справиться о состоянии отца, что продолжал дышать неровно и прерывисто даже после того, как успокоился, но старший, уверив, что с отцом все хорошо, и беспокоиться не о чём, попросил его помочь Чану. Ёнбок, немного колеблясь, перешёл на другую сторону комнаты, неловко присел рядом с поникшим Чаном, которому слуги пытались впихнуть в руки целебную мазь да платки. Сложно было угадать, что происходило внутри головы этого альфы, его бесцветное лицо и тусклый взгляд обещали лишь то, что Ёнбок не получит ответы на причины произошедшего здесь, как бы не пересиливало любопытство и страх. Он знал, по слухам и шепоткам прислуги, что Чана готовят в мужья уже именно ему. Но ведь… не могли же простые работники поместья знать больше, чем сам Ёнбок? Ему же сообщили бы об этом, а как иначе. Хотя… даже если бы и сообщили, чёрта с два он бы согласился на это! Не на такое стечение обстоятельств он подписывался, соглашаясь отправиться со старшим братом на знакомство с будущим женихом, тем самым волчонком из Северных лесов, что в далёком детстве приезжал гостить на их Земли. Тем волчонком, который, как по волшебству, приворожил его старшего брата, так что он ни на одного другого альфу в жизни больше и не смотрел по-особенному, ни с одним на балах взглядом своим ведьмовским заигрывать не пытался даже баловства ради. А только всякий раз с такой нескрываемой надеждой рассматривал приглашённых гостей с дальних кланов и племён, словно бы искал одного определённого человека. Ёнбок не мог знать наверняка, но догадывался — того самого, кого в беззаботном детстве доставал непрекращающимися шутками и проказами. Того, кто с самого детства пах, как свежеразломанное ядро граната, вино из которого так любит нынешний Минхо, каждый раз скупающий все бутыли терпкого лакомства на рынке у торговцев с Южных Островов, появляющихся редко, но с большим размахом. В общем-то, не нужен был ему альфа его брата! А ведь это было именно так и всегда, негласно, но физически ощутимо, хоть эти два упрямца до конца жизни захотят твердить обратное, что раздражали они сначала друг друга до искр в глазах и пара изо рта, да только Ёнбок прекрасно все видел и замечал. Замечал, что не только чувство вины приковало железными латами Чана к кровати Минхо, когда его доставили в лечебницу с тяжёлым ранением. Каждую ночь держал холодную руку омеги, засыпая на деревянной табуретке возле кровати в таком скрюченном положении, что лекари каждое утро последующее ворчали — такую тушу альфью отрывать от пациента, а ведь тот ещё не так просто давался! И рыкнуть мог в полудрёме на невиновных, что его от жениха смеют отрывать, да потом каждый раз извинялся, когда причаливал Югём и будил его ковшом с морозной водой, беспощадно выливаемой на голову. Понимал Ёнбок, что ничто в мире такой связи крепкой не нарушит между этими двумя. И вспоминался ему его Чанбин в такие моменты. Отец был категоричен в отношении «безродного» Со Чанбина — нефрита, одно время стоящего в авангарде пограничных войск. Сильный, ловкий и обаятельный, он довольно быстро получил звание королевского хранителя — знак высшего уровня доверия короля Нефритов — в задачи которого входило постоянное сопровождение и защита младшего принца — Ли Ёнбока. Тогда-то они и познакомились, и, чего греха таить, друг друга невзлюбили жутко. Сам Чанбин Ёнбока считал капризным ребёнком, перелюбленным родителями до состояния сахарной ваты и ребяческого наивного поведения в отношении всего на свете. А Ёнбока до дрожи доводил сам факт существования личной няньки. Старший его брат счастливо воспитывался без всяких там сиделок-охранников, гулял, где вздумается и лежал, где приспичит! А у него, пожалуйста, вредный бухтящий альфа, у которого самооценка явно росла не ввысь, а в ширину. Собственно, от одного его вида хотелось включать требовательную вредину, которой срочно нужно что-то подать-принести-отнести. Не самому же этим заниматься, в самом деле, зачем ему тогда этот перекормленный волчонок? Если уж его лишили личного пространства вплоть до нескорой женитьбы, так пусть он возымеет с этого такую крупицу выгоды. Хотя… пару раз отметив, каким убийственным взглядом его хранитель одаривал каждого альфу, по абсолютной случайности оказавшегося рядом с принцем Ли, супруг ему так и вообще не светит: по его правую руку всегда движется мрачная туча, готовая вцепиться в глотку любому желающему. Может, так они бы и собачились, если бы не приходилось быть вместе каждый день, если бы не познакомился Ёнбок с младшим братом Чанбина, пятигодовалым Йени, с которым тот обращался, как с собственным драгоценным ребёночком. Ну и как тут не растаять? Так, кажется, ребёнок их и смирил. Да и сам Ёнбок не был таким уж несносным, как притворялся, а постоянно актёрствовать ему быстро наскучило. А уж когда Минхо однажды вечером, бесовски поблескивая глазами, невзначай подшутил, что братишка со своим хранителем стали походить на старую замужнюю пару на дневных прогулках с сыночком, то и вовсе заставил задуматься. Не видел Ёнбок свою жизнь больше без этой мрачной тучи, перекинувшейся в ласковое нежное облачко только для него одного. В один момент вечерние посиделки за чаем с вишней, прогулки по деревенским ярмаркам, посещения балов и фестивалей с этим альфой стали для него причиной глупых улыбок перед сном, а робкий поцелуй на ромашковом поле сакральным воспоминанием. Конечно, романтичный Ёнбок рассказал все любимому отцу. Отец разозлился, поднял такой скандал, что слышно было с каждой точки замка. Слёзы-мольбы младшего сына и рациональные уговоры старшего заставили отца сжалиться — Со Чанбина не выгнали из замка с позором, но лишили звания хранителя и наказали не сметь приближаться к принцу-омеге, если тот хотел остаться в их клане. У Ёнбока в тот день половину сердца вырвали и выбросили подальше от спасения, душу истоптали и плюнули, познакомили с этим несуразным, самым лучшим на свете альфой — и забрали! Так бы он и иссох от тоски, если бы Минхо не вызвался тайно помогать: принёс он однажды листочек перемятый, где смешными такими, корявыми буковками было выведено сладкое признание и серьезное наставление больше кушать, потому что его «Бок-и совсем исхудал да побледнел»: беспокоится он сильно и очень хочет, чтобы его принц не грустил. На радостях заскуливший, Ёнбок с особой горячностью исписал оборотную сторону листа ответным посланием: так, негласно, Минхо и стал их милостивым посредником, до самого отъезда принцев к Северным лесам. Вспоминая о своем хранителе, Ёнбок не заметил появления отца Чана, разочарованно высверливающего в сыне дыру одними глазами. Ёнбок притворялся слишком занятым, чтобы его точно не выгнали, как неразумного ребёнка, которому запрещено подслушивать взрослых. Он аккуратно стал наводить видимость активной деятельности, деловито перехватывая у омеги-слуги заживляющую мазь и чистые платки. Чан быстро схватил мотив внезапного желания помочь и молча позволял младшему долго и тщательно наносить мазь. — Ренджун, как ты объяснишь мне сейчас, что твой сын делал в спальне моего старшего ребёнка, когда сам же объявил мне об отказе свадебного соглашения? — король Нефритов бережно стискивал старшего сына в объятиях, поглаживая того по серебристым волосам, будто защищая от всего остального мира. Сам Минхо и не противился. — Принимаю здесь всю вину на себя, Чанель. Опрометчиво решил дождаться вашего приезда и сообщить детям приятную новость за столом, но мой неунимающийся сын последнее время взял себе в привычку травить мне душу и нервы, — альфа покосился на Чана, болезненно раскрасневшегося. — Милейший Минхо уже все знает, мы с ним разговаривали на эту тему, и он согласился на изменение нашего плана без истерик и недовольств, как спокойный взрослый омега. Чан, Ёнбок, раз уж вы здесь, из-за печальнейших событий, произошедших со всеми нами, и, в особенности, с Минхо, было решено провести обряд венчания именно между вами. Мы понимаем, как неожиданна эта новость, но попробуйте отнестись к ней с пониманием и верностью своим родным кланам. После помолвки, — Ренджун обернулся к Королю Нефритов, что бережно поглаживал опущенную голову первого сына, — такой неурядицы больше не повторится. — Повторится, — словно ударом меча, Чан обесценил каждое слово, сказанное отцом так пылко и уверенно. Ёнбок, сидящий совсем рядом, желал инстинктивно сжаться со страху всем телом. От Чана веяло жаром, словно он был в горячке. Но ведь он же не болеет, да и рана на лице не могла возыметь такой эффект? Ещё и запах от него стал исходить такой… опасный, с нотками крови и солёного моря. Кажется он читал про такое состояние у альф, когда они… Брови омеги взметнулись в ярком осознании, а губы вытянулись в безмолвном страхе. — Как ты смеешь мне перечить и огрызаться? Забыл, ради чего это всё? — остальные, кажется, не замечали очевидных знаков. Когда они все глаза разуют? — Я напомню. Ты — будущий вожак! У тебя нет права выбора, если ты хочешь управлять сильным, великим кланом. А пока ты не видишь, ослеплённый пустыми амбициями и желаниями, реальные средства и задачи для развития наших земель, то ты будешь играть по моим правилам. Пока я жив, и пока я могу вправлять тебе мозги. Тебя все устраивало, что изменилось? — Меня устраивал Минхо, — ответил Чан односложно на последний вопрос, и, как показалось Ёнбоку, голосом на несколько тонов ниже. — Устроит и Ёнбок! Когда бы вы успели друг к другу так прикипеть, что ерепенитесь? И я уж достаточно учтив, чтобы не называть причин своего решения при Минхо и расстраивать его лишний раз. Сам Минхо съежился даже еще больше, прижимаясь к любящему отцу, явно не желающего выслушивать чужие семейные разборки. Как все странно получается: он-то думал, сам Чан против брать замуж его сына из-за уродливого шрама на потускневшем лице, а тут сам альфа кажется желает совсем наоборот… И каким же диким взглядом Бан Чан мечется сейчас от отца к Минхо! — Ренджун… Вождь так и проклинал собственного сына, на чём свет стоит. Чанель взглянул на младшего сына. Судя по испуганным глазкам, тот тоже успел всё понять. — Ренджун! — прорычал властно Нефрит, призывая волка к благоразумию. Наконец, он прекратил, молчаливо ожидая пояснений. — У твоего сына гон. Словно освободившись от действия сильного колдовства, вожак затряс головой и, наконец, просветлённым взором увидел всю картину: — Невозможно. Сейчас не время, у моего сына гон наступает двадцатую ночь каждого месяца, а сейчас грядет только восьмая! Минхо оцепенел, поднимая глаза и встречаясь с помутненными зрачками Чана. В ответ тот смотрел пристально, больше не сменяя цель. — Но ты же видишь, — строго прошипел Чанель, сразу нежно обращаясь к сыну рядом с диким волком. — Бок-и, медленно и осторожно отстранись от Чана и иди сюда. Всё хорошо, он не обращает на тебя внимание, но лучше не создавать ему лишний раздражитель. Ёнбок никогда не ощущал себя жертвой, но сейчас, прислушиваясь к свистящему дыханию совсем близко, он определённо почувствовал опасность. Он стал отодвигаться медленно, на полусогнутых коленях, стараясь не думать много о том, как все «зрители» выжидающе притихли и наблюдали за его бесхитростным побегом. Как только расстояние стало приличным, он подорвался и прыгнул в объятия к отцу и брату, ощущая сладкую безопасность. — Уведите омег из комнаты, — спокойно кивнул слугам Ренджун. — и позовите стражу. — Все настолько плохо? Это же просто гон, — зашептал Ёнбок, которого уже медленно толкали к выходу вместе с Минхо. Чан гневно рычал, пугая всех ещё больше. — Боюсь, гон был спровоцирован пробудившимися инстинктами защитить своего омегу. Это не обычный гон, тут всё куда зверинее, — ответил его отец. — Они разберутся, а мы уходим. Минхо, не стой столбом! Чанелю пришлось едва ли не приложить физические усилия, чтобы вытащить старшего сына, как за закрытой дверью раздался неистовый, почти демонический вой. Неизвестно, что происходило за дверью той спальни Минхо, но звуки ударов, разрываемой ткани и утробного рычания не прекращались. Как потом передавали Минхо вовремя подоспевшие стражники — добродушные альфы, Чан тогда обернулся в своего волка и кинулся на собственного отца, насильно вторгаясь в его сознание с явными угрозами, которых, естественно, никто из простых стражников не разобрал. Их было больше, и вместе им удалось приструнить вышедшего из ума волка, связав его жёсткой плетёной верёвкой и насильно затолкав в пасть закопрессированный шарик с пассифлорой и зверобоем, правда уже после того, как Чану удалось вырубить несколько здоровых бойцов несмертельными, но болезненными ударами лапой. Отец также не остался нетронутым: Чан с такой силой вмазал — хорошо, что не вгрызся клыками, как хотел — по отцовской лодыжке, так что старый вожак теперь прихрамывал на одну ногу. Усыплённого Чана подняли и перенесли в подвал поместья: просторное, но пустынное пространство, специально обустроенное для таких выходящих из ума из-за собственного волка. Железные заржавевшие цепи, торчащие с каменных стен, вдолбленные накрепко, с отверстиями для лап и шеи для самых буйных волков. Чана не стали приковывать, как цепного пса, все-таки веря в его самоконтроль, оставили рядом стопку тканей, одеял и целый таз холодной воды, да заперли, от греха подальше. Всё бы хорошо, но Чан, с тех пор, как очнулся на холодном сыром полу, не давал покоя ни одной живой душе во всем поместье. — Он же просто неистово воет уже несколько дней, сколько у твоего сына в среднем длится гон? Всегда так? — голос Чанеля сквозил тихим беспокойством. С той перебранки прошло несколько дней, столько же не прекращались исходившие из подвала звуки ударов, рычания и ломания костей — последствия неподготовленных постоянных преображений из человека в волка и обратно. В этом не было большой опасности: в таких случаях волки могли регенерировать — кости срастались быстро, что не освобождало оборотня от болей и ссадин уже в обличие человека. — Гон моего сына идёт около недели, но такой… интенсивности никогда не было. Я не понимаю, что происходит. Обычно в гон он мог спокойно перемещаться по дому, если хотел, просто довольно редко выходил из комнаты, справляясь со всем в одиночку или нет. Сейчас же он просто опасен. Ренджун сделал глоток кисловатой смородиновой настойки и скривился, больше от очередного приступа гнева его сына, отчетливо слышимого даже в отдалённом кабинете, где они расположились вместе с королём Нефритов. — Как тебе кажется, связано ли это с моим старшим сыном? — Не думаю. — Ты сам не хуже меня знаешь, что может спровоцировать внеплановый гон у альф, — не унимался Чанель. — Вспомни, что с тобой происходило, когда у тебя хотели забрать Санха. — Не заговаривай про моего покойного мужа, — Ренджун предупреждающе выставил руку. — У нас совершенно разные ситуации, наши сыновья не могли успеть так быстро сблизиться, чтобы устраивать такое из-за расставаний. — Они знакомы с детства, брат. И уж не могу говорить за Чана, но мой сын не забывал о твоём, и как родитель, я чувствую, как он привязан к этому волку. Ренджун снисходительно усмехнулся, одним глотком опустошая хрустальный бокал: — Ну а мой сын согласился на женитьбу только ради того, чтобы стать вождём. До этого же он спокойно водился с миленькими омегами, я сам каждого из них по имени даже припомнить не смогу. Вряд ли он всё это время вспоминал о Минхо. Чанель не сводил взгляда с чужого пустого бокала, прокручивая на языке ещё одну свою догадку, пробуя её на вкус: — А что если это истинность говорит в нём? В комнате в одно мгновение образовалась неловкая тишина, так же легко нарушенная сдержанным непроизвольным смехом. Ренджун посмотрел на друга, как на недалёкого простачка: — Да ты с возрастом прибавил в сентиментальности, дружище. Сразу видно, что отец двух омег. Их постоянное присутствие в жизни из любого альфы слепит романтичную натуру. В дверь постучали. Молодой бледноватый омега показался за дверьми: — Господин Ли, ваш младший сын желает поговорить с вами. — А я как раз собирался наведаться к моим мальчикам, — Чанель стал подниматься из-за стола, аккуратно разглаживая воротник шёлковой рубахи. — Передайте сыну, что я скоро буду у него. Омега скрылся за дверью, словно его и не было тут мгновение назад. — Подумай над моими словами, друг. Поговори с собственным сыном, и что происходит в его голове, — Нефрит настаивал, сверлил опущенный взгляд собеседника, пытаясь достучаться. Повторно наполненный бокал оппонента сквозил ворохом мыслей и неуверенностей, в отличие от упрямого ответа: — Я всё решил. Подальше от глупых сантиментов, основанных на жалости и чувства вины, нежели на рациональности и расчётливости, вам с Минхо следует вернуться в ваши родные края в ближайшее время. Чан и Ёнбок свяжут друг друга клятвами по нашим обычаям и навестят вас, проведя обряд по вашим традициям, навсегда заканчивая эту затянувшуюся драматичную историю. За окном в одночасье зажглись сотни ярких огоньков, что освещали улицы деревни по ночам. Вслед за ними потухали звёзды, тонув за горизонтом. Народ пробуждался от сонливого дня и окунался в вечернюю беззаботность. — У истории, что ты нарисовал, несчастливый конец, — Чанель не слышал звуки радости за собственным смятением. Он отмахнулся от ответа, что последовал ему, как от назойливой мухи, покидая засыпающие в давящей тишине стены кабинета. Чан больше не подавал звуков, впервые с тех пор, как проснулся. Возможно, так звучало смирение перед волей отца и принятием своей судьбы. — Но благополучное, славное будущее, — Ренджун дал ответ давящим стенам и отдаляющимся от него шагам, едва ли согласным с запутавшимся вождём. *** Чан устал. С тех самых пор, как им овладела безумная горячка, что, как ведьма, затуманила голову и подчинила тело, заставила поднять руку на собственного отца. Сейчас ведьма его отпустила, оставив лишь чувство необходимости защитить своего омегу. Указать всем вокруг, что сунуться, помешать ему быть вместе со своим человеком, будет каждому отважному смерти подобно. Чан не уверен, но в тот самый момент он просто… почувствовал, что может потерять Минхо. Услышал, уже не по слухам, что пугливого милейшего ребёнка, а Ёнбока он по-другому совершенно не мог воспринять, уже публично нарекли его женихом, нутром почувствовал, как этот самый ребёнок весь поджался, словно хотел исчезнуть и разрыдаться в одиночестве. И увидел Минхо… плохо увидел, его омега зарылся лицом в отцовское плечо, в накидку его меховую вцепился до белых костяшек и сидел, не двигаясь, словно камень. Он дрожал, и немудрено, тихо мочил слезами отцовские одежды — и счастье всем, что эти слёзы прошли незаметно, и что бы сделал Чан, увидев их собственными глазами. Он просто хочет этого омегу себе. Это не поддается объяснению, он сам не может выразить это чувство словами: Минхо ощущается правильным. Он родной уже без метки, без свадебных обрядов, без супружеских обязанностей, такой как есть — вредный, колючий, беспокойный и преданный до последнего обещания. Красивый до скрежета в зубах, по глупости решивший, что Чану противны его шрамы на лице, которые он готов выцеловывать до собственного последнего вздоха. Он хочет видеть его лицо, просыпаясь и засыпая на общей постели, вдыхать запах клубники, когда Минхо хорошо и сладко, вдыхать крыжовник — когда ему хочется в шутку поругаться. Пробовать все вкусы вместе, когда он будет грациозно извиваться под его весом в мягкой постели, перекрывать лёгкие стоны словами обожания. Он думает о нём, и его бросает в агонию снова и снова, потому что его унесли, забрали от него! Чана держат в подвале при слабом свете одинокой керосиновой лампы, там, где в далёком прошлом приковывали наиболее звереющих альф в периоды гона, чтобы те не навредили близким. Чан теперь тоже один из них? Это же смехотворно, он скорее перегрызёт глотку сам себе, чем притронется к омеге против его воли. Сложно посчитать, сколько он находится в этом месте. Жар не спадает, только усыпляется ненадолго промежутками, так что можно подремать и выпить, своевременно подставленное, обновлённое ведро воды. В остальное время он хочет уничтожать всё вокруг. Каждая неповинная стена ощущается противником, отдаляющим его от любимого. Он зовёт Минхо. Он зовёт его по имени в облике человека. Он зовёт его связью в облике волка. Ему нужно ощущать Минхо на каждом из уровней восприятия, сейчас, как никогда ранее. Он чувствует, что начинает сходить с ума в этой непрекращающейся горячке. По его меркам, этот гон идёт довольно давно, при том же темпе, что и в первый день. Смехотворно, что он даже не думает о том физическом влечении, что обычно движет этот период. Ему нужна разрядка, но он больше не может представить любого хорошенького омегу, с которым ему доводилось перекидываться парой фраз на вечерних празднествах. Сейчас в его мыслях властно поселился один весьма определённый серебристый Нефрит. Чан буквально может почувствовать его запах первой клубники, такой сочный и въедливый. — Чан… Слышать его голос, беспокойный, тревожный. Волк альфы довольно заурчал, приветствуя избранника, словно бы он и правда спустился к нему спустя столько времени. — Чан-и! Ты же здесь, я чувствую, что ты тут, за дверью! Бан Чан резко раскрыл глаза. В полном безумстве подорвавшись к запертой двери, он почувствовал тепло, исходящее от незваного, желанного гостя. — Хо-я, это, правда, ты? — опустошённый, полностью без сил, Чан прислонился к холодному железу двери, медленно скатываясь по ней мокрой от пота спиной. Отросшие волосы липли к глазам, а кусочки грязи и песка с грязного пола прилипали к босым ногам, но больше не имели значения. — Да, Чани-и, я. Как ты там? Тебе сильно плохо тут? — судя по звукам, Минхо тоже присел перед входом в подвал. — Уже лучше, Лунный мой, — он мечтательно улыбнулся своим же словам. Зудящая боль в голове стала отступать, отдавая пространство для вслушивания в робкое дыхание на противоположной стороне. Какое-то время они подарили общей тишине, просто наслаждаясь присутствием друг друга после нескольких ночей беспокойства и неведения. — Ты так сильно кричал, я… мне так жаль, Чан, — первым нарушил молчание Минхо. — Ты звал меня, но я не мог просто прийти, понимаешь. Мой омега, он всё слышал, он так рвался к тебе, он никогда так не вёл себя. Не заставлял меня обращаться и искать. — Прости, я сам не совсем мог контролировать своего волка. Надеюсь, даже так, ты всё равно исправно спал и кушал, правда же? — Да, Чани-и, — мелкая безобидная ложь всегда давалась Ли легко. — Знаешь, я пришёл навестить тебя совсем ненадолго. Мой брат, такой он хитрец, сообразил, как отвадить от тебя на время охрану, ещё и отца нашего сидит и в наглую задерживает в комнате всякими придурковатостями, что на ходу придумывает. Не знаю, что в итоге наши отцы надумают, но просто знай, что я безумно рад был спустя сколько лет даже просто увидеть тебя снова, ненадолго почувствовать, что мои детские мечты могут выйти за рамки моего воображения. Голос доносился всё хуже и хуже. Последние слова смогло перебить даже гулкое биение сердца. Воздух пропитался невыплаканными слезами с нотками выпаренного крыжовника. — Похоже на прощание, Хо-я. Не поступай со мной так, — всё, на что хватало сил. — Ты был так добр и нежен, прямо как в моих воспоминаниях, где у тебя не получалось на меня даже по-настоящему злиться. Я столкнул тебя с качелей в папином саду, ты упал тогда на колени, на одной ранка закровила. Ты посмотрел на неё, стёр струйку крови своими грязными руками, дурак, и сказал так непринужденно: «Мог бы сказать, что на качели сам хочешь, я бы тебя покатал». Чан вспоминал. Духота тогда стояла на земле Нефритов, что не живёшь, а выживаешь, в прямом смысле. А на качелях, если высоко раскачаться, ветерок так свежо по лицу пробегал, как природное благословение. А Минхо, как последний штрих на творении гениального художника, появился ярчайшим подарком небес, всех земель их мира, всех вод и ветров. Ругающийся, как самый хулиганный альфа, когда в тайне выкрал из кухонной аптечки мазь и лечебные сухие листья, и всунул прямо в руки Чану, чтобы тот скорее всё обработал. Волнующийся, сдающий себя с потрохами своими дрожащими пальцами, но строящий недовольную безучастную мину. Волосы у него тогда отросли так сильно, что он собирал их в неаккуратный пучок, что напоминал Чану крохотную Луну своим серебристым отливом. Молодой альфа воображал себе, как здорово было бы серебристые локоны высвободить, пальцами по ним провести, на ощупь почувствовать, да знал, что в таком случае домой придётся возвращаться без руки. — Ты был таким пакостным, что временами хотелось тебя придушить. И каждый раз не мог, просто теряясь в твоей самодовольной улыбочке. Думал, что ради неё каждый раз готов и выходки твои терпеть. — Я, кажется, слишком люблю тебя, Чан-и, уже очень давно. Как гром, на него обрушились простые слова, вытворяя немыслимое в его разгулявшихся мыслях, перетекая сладким мёдом в лёгкие, сердце, зарождая звездопад где-то внутри. Сказанные невпопад, слишком прямо и горько, тягуче приятно и до невозможности жестоко. — Я готов выломать эту идиотскую дверь прямо сейчас, забрать тебя и присвоить себе раз и навсегда, Хо-я. Точно не слышать отдалённые обречённые всхлипы. — Я был бы так счастлив, — он пролепетал тягуче, со смешинками в голосе, что тут же прервались быстрым копошением. — Мне пора бежать, Чан-и, прости, и… возвращайся скорее. Отдаляющиеся шаги отстукивали ритм сердца. Чан услышал причину столь спешного побега. «Тут кто-то был? Запах новый, тебе не кажется?» «Скорее всего, приходил какой-нибудь омега и приносил воды». Стражники явились и заняли свой привычный пост, а, значит, план Ёнбока по их отвлечению был выполнен и закрыт. После слепой встречи с Минхо, жар наконец-то стал утихать, а гон сходить на «нет». Это убеждало Чана в собственных догадках: гон был вызван искусственно, натуральным страхом потерять своего омегу. С таким он никогда не сталкивался в собственной жизни, но такое явление было описано в некоторых главах медицинских учебников, которыми он зачитывался в школе. К тому же, такой феномен часто изображали в художественных романах, где авторы-выдумщики ссылались на беспрекословную истинность пары. Про истинность в научных работах не писали, боясь, скорее всего, сойти за незатейливую сказку, но упорно, как один, выставляли такое возможным только при сильнейшей привязанности волков друг к другу. Ещё через несколько дней Чан уже мог вдыхать свежий воздух заново выпавшего снега. Первым делом он занялся приведением себя в порядок принятием горячей ванны и выбором чистой и свежей одежды. С неделю назад он показался отцу братьев Ли не в самом лучшем свете — неуравновешенной псиной, которого даже бездомному кутиле в мужья не пожелаешь. Его долгом было восстановить свою репутацию и, в конечном итоге, выдать вожакам союзных стай свои условия официального объединения и установления крепкого союза. Несмотря на огромное количество выпавшего снега за всё время отсутствия Чана во внешнем мире, день выдался тёплый. Такой, что дома может показаться холоднее. Переливающиеся в лучах снежинки ослепляли и побеждали против людей, пользуясь преимуществом в своём количестве. Растапливая охлаждающий комочек снега в руке, Чан осознал вдруг, что в замке не чувствовалось присутствие Нефритов: ни послов, ни охраны, ни принцев. Слишком пустынно, как было до приезда гостей. Пальцы сомкнулись в кулак, ногтями вгрызаясь в промёрзшую ладонь. Снег полностью вытаял, оставляя в руке лишь блеклые разводы былой красоты. Отец нашёлся в библиотеке. Находясь в поисках чего-то конкретного на верхних полках, одной рукой он опирался на элегантную трость с вырезанными из дерева позолоченными листьями. Рука его заметно подрагивала, явно уставшая держать вес вожака на себе, но лицо отца не пропускало через себя это чувство. Чана кольнуло едкой виной за содеянное. — Нефриты вернулись в родные края вчерашней ранней ночью, — он знал причину появления сына. — Все, кроме Ёнбока. Когда мы проведём вашу помолвку на нашей земле, мы отправимся к ним во дворец и закрепим союз навеки. Пойди и успокой своего будущего супруга, он в своей спальне, плачет с самого утра. Хлопок двери выстрелил по ушам разбитой дробью, сквозившей лёгкой болью. Чан не шёл к Ёнбоку. У него были несколько другие планы. *** Позже, когда сумерки накрыли деревню холодным покрывалом, в которых лишь Луна могла наставить путь, у старой разваленной хижины, на самой окраине, собрались одним скопом несколько волков, пока еще в обличии людей. В полной тишине игривый голос растянулся по поляне: — И зачем ты собрал нас всех сегодня, Чан-и? Я уже в кровати нежился, как до меня дошёл твой зов, — Сан сидел на полуразрушенной крыше. Чинён загадочно улыбался рядом, явно задающийся тем же вопросом. — Я даже подозреваю, в чём тут дело, — Югём оказался припрятанным в стоге промерзлого сена чуть поодаль. Он с наигранными болезненными стонами поднялся, кряхтя, словно старый дед, из вредности столкнув дремавшего рядом Юнхо прямиком лицом в сугроб. Бугай даже не пискнул. — Видел отбывающих из деревни Нефритов. Чан вежливо поклонился друзьям, что пришли, несмотря на странную просьбу в столь поздний час. — Вы не обязаны помогать мне в том, о чём я собираюсь вас попросить, но я не справлюсь в одиночку. И отплачу вам той же верностью, какой вы одарите меня, если согласитесь. — Ближе к делу, любитель поболтать. Чан рассказал кратко. У него не было ни времени, ни возможности придумать что-то новое. Друзья слушали с интересом, даже Юнхо, видимо, получив обморожение лица, пробудился, и больше не засыпал. — История, конечно, достойная сентиментальных романов. Мог бы так и не распинаться — я в деле, — Югём заулыбался ямочками, как уже давно не делал при виде Чана. Альфа почувствовал, как его молчаливо простили за что-то, в курсе чего он пока не был, но надеялся разобраться позже. Юнхо молча кивнул и руки в стороны расставил с таким выражением лица, будто «как тебе в голову пришло, что мы могли отказаться?» — Без меня вы не справитесь, так что тут без вариантов, — Сан ловко спрыгнул с крыши и закрепил согласие крепким рукопожатием. Чинён слез чуть более аккуратно: — Конечно, мы с тобой, брат. — Спасибо вам, — Чан заглянул в глаза каждому, не в силах сдержать благодарной, искренней улыбки. — Спасибо. Ночь обещала быть долгой.