Эйфория

Лакрица лежал на кровати. Не спал. Находясь на грани между тем, что бы проснуться окончательно без возможности уснуть обратно, некромант отчаянно цеплялся за остатки сна. В комнате было душно, но Лакрице все равно было холодно. Плечи пробирала легкая, неприятная прохлада, а ступни и руки заледенели полностью. Парень поджимал замерзшие конечности все ближе и ближе, в попытках согреть их. Кровь размазалась по бедрам и между ягодиц, покрывая их липкой пленочкой, что заставляла кожу чесаться, в коридоре слышались звуки, отдаленно походящие на шаги и голоса. Они становились все громче и громче, Лакрица всеми силами пытался не слушать, ухватиться за мысль о собственной усталости и боли в тазу, но вскоре дверь, с громким стуком распахнулась и темную комнату озарило багряно-красное освещение ламп с плафонами из красного стекла. Некромант натянул одеяло до головы, словно ребенок, что пытался спрятаться от ночных чудовищ, только в отличии от них, незванные гости были вполне реальными. Прибывшие зашли в каморку не церемонясь, грубо переворачивая вещи и наглым образом копаясь в них. Лакрица узнал голос Гранат, но не слышал слов. Не хотел слышать. Это и не нужно. Не нужно, что бы понять, что для него все кончено. *** Он лежал на кровати, все еще грязный, но по крайней мере одетый. Безвозвратно испорченная мантия так и валялась тряпкой на полу, по ней даже успели вдоволь потоптаться во время обыска, а потому и пришлось натянуть какую то старую, растянутую и местами рваную одежонку. Они вынесли все: все, что можно было съесть, выпить, или употребить во внутрь любым способом, все колющие и режущие предметы, включая и то, что может стать таковым путем различных манипуляций. Примерно так, наряду с обычными швейными иголками и достаточно безобидными ножницами, из комнаты Лакрицы исчезли все пробирки и прочие стеклянные баночки. Так же, в зону беспощадной конфискации попали все веревки, ленты, и даже, черт возьми, гребанные швейные нитки. Но самое главное, самое главное, что они посмели отобрать у Лакрицы, так это его возлюбленный. Его забрали, украли, отобрали у некроманта, заперев его здесь в полном одиночестве. И он лежал... ах точно, он же еще давным давно разбил часы, и лежал он уже черт знает сколько времени, в разграбленной, опустевшей, ставшей ему тюрьмой, комнатушке, с дырой в сердце и пустой душой. Его губы побелели и иссохли. Организм мучала жажда; члены легиона не пощадили даже застоявшейся воды, коей совсем немного оставалось в стакане на столе, но Лакрица игнорировал даже эту свою потребность. Мысли сводились к желанию обдолбаться, скорее как рефлекс на любой стресс, чем реальное желание. Лакрица вонзился острыми ногтями в свое хрупкое запястье, с силой давя, проводя ярко красную полосу по коже. Он продолжал царапать себя, до боли, до крошечных слезинок давя ногтями в плоть, в попытке усмирить мысли, усмирить желания и моральную боль физической. Ногтями сложно сильно навредить, но боль доставить вполне реально. А был ли смысл? Особенно когда и жить ему оставалось недолго. Будет суд, решение которого некроманту было давно известно — жестокая смерть, переработка на тесто для бисквитов собакотортиков, или что то иное, что придет на ум его госпоже. В живых его не оставят, Лакрица знал это точно. А подстроить свою смерть раньше и возможно безболезненнее он не сможет, об этом заботливо позаботились. Но сожалел ли он о чем то перед своим концом? Было ли о чем ему каяться? Если бы сюда доставили священнослужителя из церкви святой вилки, он бы и слова не сказал в качестве исповеди. Если бы его пытали, заставляя вымолвить хоть слово, он бы позволил замучить себя до смерти. Но никто бы ни о чем не узнал. А тот, кто был бы достоин узнать все с самого начала, кому бы Лакрица может даже хотел всю свою душу рассказать....его уже нет и никогда не будет в этой жизни. Никто никогда не узреет великого мага, но и больше никогда он не столкнется с осуждением? А кому его еще осталось осуждать? Его, считай смертника. Он остался один. Только он у самого себя. Тогда...может рассказать все самому себе? Последний прижизненный сеанс самокопания, которых Лакрица всегда старался избегать.       — Вспомнить бы...когда ж это все началось.. — вполголоса начал Лакрица, что б никто его не подслушал. И о боги, как изменился его голос. Он стал более тихим, хриплым, будто он сейчас закашляется в приступе удушья. И как бы не было странно слышать самого себя, он лишь продолжил — Все началось давно. Очень. Сначала то были лишь легкие смеси из трав, что придавали бодрости и снимали тревогу. Я делал их, что бы у меня были силы работать. А зачем я работал? Я хотел стать великим. Я всю жизнь был никем, в лучшем случае вторым номером. Но что такое "второй номер"? Ха. Равносильно быть никем. Я не хотел быть никем. Я старался изо всех своих сил...но я всегда проигрывал... Кому то нужно было меньше усилий что бы стать лучше меня, когда я в это время наизнанку выворачивался что бы хотя бы не отстать... Проснулись чувства. Злость, отчаянье и такая...жалость к себе... Всю свою осознанную жизнь Лакрица не желал что бы его жалели. Тогда это звучало как признание его слабости и ничтожности. Да и никто не жалел его никогда. А сейчас и подавно. Даже тут он остался лишь один для самого себя.       — Тогда я начал заглушать свои чувства. И первое время..будто второе дыхание открылось. Словно проснулось желание жить, снова что то чувствовать.... Тогда я и влюбился в него...а было ли это любовью на самом деле? Уже не думаю. Уже не думаю что я и тогда раньше умел испытывать что то подобное, и сейчас тем более... Тогда что же это было? Жажда..тепла? Заботы? Он уважал меня, но мне этого нехватало. Я хотел больше, и окрестил это желание "влюбленностью". Что ж, буду считать что так оно и было. Но была загвоздка...до инцидента с подвалом..мои чувства начали ослабевать. Чоко не делал никаких ответных действий ко мне, и я начал охладевать к нему. Я же не совсем дурак?... Правда?... Но зачем я это сделал?... Точно..хотел довести дело до конца. Думал, что проявляя большее настырство, я смогу привязать его к себе и получить больше эмоций... Так жаль что все так вышло... Хотел бы я сказать это ему лично... У меня много чего бы я хотел ему сказать.. Я знаю, он меня бы не осудил. Уж не ему меня судить...не ему... В особняке сегодня на редкость было тихо, и в этой тишине раздавались отдаленные тяжелые шаги. Много пар ног шли стройной колонной по коридору. Лакрица знал, что это за ним. Скоро конец.       — Такой глупый конец... Я должен быть стать великим...должен был стать...кем то... Но с минуты на минуту моя история подойдет к концу... Разве я этого хотел? Почему так вышло? Я столько должен был сказать этому миру...да даже..опять же ему...я должен был столько сказать... И я сам виноват что больше не могу ничего сделать... И..ах если бы я снова смог бы с ним хотя бы взглядом пересечься. Взглядом же тоже много можно сказать? Смотря какой взгляд..ах если бы... Шаги подошли вплотную к запертой двери. Зазвенел и заскребся ключ в замочной скважине. Лакрица встал сам, вышел что бы самому встать под конвой. Не хотел он настолько унижаться, что бы его пришлось насильно вытаскивать. Но стоило ему лишь лениво пробежаться взглядом по толпе из слуг, как дыхание его сперло. Холодный, полный ярости взгляд единственного красного глаза смотрел на него. Он не был таким ярким, как при жизни, но уже не был мертвенно замыленным. Он глядел в душу некроманта, заставлял не отводить взгляд. И в душе Лакрицы затрепетало отчаянье. Он хотел поговорить, хотел рассказать все то, что выговорил сам себе. И его уже не беспокоили посторонние, лишь бы он сам все услышал. Но взглядом его заставили молчать. Но взглядом же тоже многое можно сказать? "мне так жаль, прости меня, надеюсь ты будешь спокоен, когда кара настигнет меня" — Лакрица надеялся что именно этот смысл ему удалось вложить в свое последнее послание тому, кому он стал окончательно омерзителен.