О метелях и их последствиях

      Калитка жалобно скрипнула.       Знакомый дом встретил её неприветливо тихо. Дорогу до крыльца немного замело, чистить двор никто и не пытался.       Дядя раньше доказывал ей, что гнал её из дома по утрам не потому, что хотел слепить из неё чучело отца, а для её же блага. Утверждал, что тренировки — это крайне важно, и он сам регулярно уделяет этому внимание.       Ложь.       Очевидно, что с тех пор, как Валерия исчезла с чемоданом, никто здесь даже двор не убирал. Но она знала, как он выглядел расчищенным. Укрытая сугробами земля помнила всё: её лицо и спину, силу, с которой она впечатывала молот. День, когда боги обратили на неё свой взор. Дуэль, после которой Сергей Друбецкой остался без племянницы, но с ноющими болями в мороз. Напоминала об этом и Валерии — даже если промёрзшей почвы, покрытой обледенелой коркой, не было видно под белым полотном.       В этом доме никогда не называли вещи своими именами. Внушение вины было заботой, бег с кувалдой — зарядкой, а наличие мечты — неблагодарностью. Но и полученная от соплячки глубокая рана, пересекающая грудь от левого плеча, звалась царапиной.       И это, пожалуй, был единственный раз, когда подмена понятий Валерии была на руку.       Родной дом смотрел на неё глазами дяди. Возможно, потому она и шла туда не как дочь, а как вор с намерением обчистить. Готовясь встретить мать, одновременно хотела этого и словно надеялась, что её никто не заметит.       Скрипучая калитка захлопнулась с гулким дребезгом, и этот звук выдал её присутствие лучше, чем смог бы колокольный звон. «Вернулась, блудная дочь, вернулась, неблагодарная» — птицы испугались и разлетелись с веток; окно второго этажа моргнуло занавеской, и Валерия закусила губу, поняв, что сюрприза не выйдет.       Что ж.       Шагая по недочищенной дорожке, Валерия крепче сжала в руках пакет для матери и на мгновение представила, что дверь откроет не она. Как взглянул бы на неё дядюшка? Зло, разочарованно, возмущённо? Сделал бы вид, что не узнал? Усмехнулся бы, сравнив её с покоцанной собакой?       Побелел бы от ярости, скажи она, что не жалеет и даже спустя годы кувалда под её окном не стала ощущаться правильно?       Но дяди не было в столице, как и уверяла Калина, а потому Валерии не предстояло ни наслушаться в свой адрес, ни высказаться в чужой.       Инна Друбецкая открыла двери раньше, чем Валерия успела постучать.       — Милая.       Сжав в ладонях вязаную шаль, смотрела на неё робко и пытливо. Валерия не понимала, чего мать искала в её глазах; не зная, что сказать, неловко улыбнулась.       — Мама.       Они умолкли на минуту. Что следовало делать в таких ситуациях? Извиняться, обниматься, улыбаться и бросаться в дом? Валерия до сих пор с трудом понимала, как это работало у родственников: нормально ли было делать вид, что всё в порядке?       Заметив, что у матери заблестели глаза, она вдруг захотела отвернуться.       — Проходи, дорогая, проходи.       Валерия, конечно же, зашла.       Маленькая Инна спешно хлопотала, раскидывая скатерть и заваривая чай. Ловко, быстро, словно делала это по тысячу раз на дню и довела до автоматизма. Казалось, она об этом даже не думала — руки, как у заводной куколки, всё делали сами.       Валерия не удивлялась. Её руки, когда она жила здесь, тоже много чего делали сами.       Она сидела на краю новомодного дивана и не знала, куда деть глаза. Смотреть на мать казалось неуместным, на выцветшие стены — неуютным. Она больше не знала, куда здесь ставить обувь и где хранится йод, вместо любимой щербатой чашки видела фарфор из незнакомого сервиза, и всё от новой скатерти до непривычного запаха кричало: «ничто здесь больше не принадлежит тебе».       — Вот, милая. Твой любимый.       Чай пах вареньем из закатников и мятой. С хлад-ягодой, конечно, и рядом не стояло.       Улыбка матери казалась такой мягкой, словно и не было ни прошлого года, ни позапрошлого, ни пары до него. Она сильно изменилась со счастливых времён и совсем не изменилась с их последней встречи. Валерия надеялась, что не поседеет так же быстро.       — Спасибо… мам.       У этого места была совершенно особая атмосфера: она отнимала способность сгибать спину.       — Какими судьбами?       — Калина пригласила. Решила зайти.       — Не вернуться?       Чай обжёг язык. В напряжённых руках тяжело держать чашку; в сравнении с тем, как ей хотелось сюда прийти, уйти ей захотелось немного сильнее. Валерия надеялась не сидеть здесь битым зайцем, но закономерно себя переоценила. Казалось, стоит ей качнуть головой, и дядя тут же материализуется за спиной, поднимая молот праведного гнева и прошибая ей затылок. На первое — упрёки, как битьё тупым предметом, в довесок — очередь из нелестных слов и обвинений.       — А мы тут, видишь, потихоньку, — тема закрылась так же спонтанно, как началась; Инна неопределённо махнула рукой куда-то в воздух, — работаем, живём. Вот дяде твоему повышение недавно дали…       — М-м, ясно, — бездушный кивок; Валерия надеялась, что укор во взгляде ей почудился. — А здоровье твоё как?       — Что со мной станется-то?       Тоска по матери была сродни печали о прошлогоднем снеге: ныло где-то в груди, хотя на самом деле сугробы не были белее в прошлом году и не стали мягче в этом. Та Валерия, которая напросилась к извозчику ради этой встречи, казалась сейчас чужим человеком. Странным двойником. Это ведь безумие — почему могла настоящая она захотеть сюда вернуться?       Чай остывал в руках. Она отвечала дежурными фразами и чувствовала, как напрягаются плечи, как воздух тяжелеет, губкой впитывая взгляды исподлобья и невысказанный подтекст. Безучастность с напускным теплом смешались слишком сильно. Дом стал пустее, и память матери, по ощущениям, тоже.       — Хотя было, конечно, проще, пока ты не решила сбежать.       Тик-так.       — Я не сбегала.       — Называй как хочешь, суть от этого не изменится.       Превращение из драгоценного чуда во взрослую незнакомку прошло незаметно. На что она рассчитывала? В последний раз в маминых руках было тепло и безопасно в девять лет: после этого покорный взгляд на дядю плохо сосуществовал с любящим в сторону дочери.       Валерия скривилась.       — Это не было побегом, — повторила с нажимом; чашка так резко опустилась на столешницу, что она сама испугалась. — Прекрати делать вид, что вы бы не вышвырнули меня сами.       — Не говори глупостей, — так устало говорят только с провинившимися детьми и капризными котами. — Если бы ты немного обуздала свой характер…       — Характер?       Разговор превратился из неловкого в откровенно неприятный.       — Вот об этом я и говорю, — в ответ на очередной усталый вздох Валерия вдруг захотела разбить чашку об пол. — Ты даже сейчас всё воспринимаешь в штыки. Так и не изменилась.       Валерия молчала. Кусала щёку изнутри.       — Мы можем поговорить о чём-то другом?       — Как скажешь. Хорошо.       Инна с напускной безмятежностью устремила взгляд в окно. Отсюда даже снегопада не было видно, а она смотрела туда, будто увидела самую интересную вещь на свете. Попытка смягчить углы и продолжить беседу успехом не увенчалась; после нескольких демонстративно односложных ответов Валерия сдалась.       — Мам.       — Что?       — Ты так и будешь молчать?       — Когда я что-то говорю, ты начинаешь злиться. Тогда просто послушаю.       — Мы год не виделись. Тебе кроме того, чтобы одну и ту же тему полоскать, сказать нечего?       Ответа не последовало. Пялиться в полупустую чашку Валерии быстро надоело, и она поднялась.       — Уходишь?       — Ухожу, — кратко бросила Валерия. Сто невысказанных слов горчили на языке. Она проглотила их — ощущалось, как таблетки без воды — и заставила себя молчать. — Спасибо за чай.       — Вот и поговорили.       Валерия снова прикусила язык. Обычно она считала, что слишком мягка, но родной дом и вправду был местом совершенно особенным. Здесь ей всегда хотелось огрызаться.       Ангельскому терпению тоже есть предел; у матери был талант его испытывать.       Шерстяная накидка весом легла на плечи. С неподвижным лицом Валерия застегнула сапог; голос матери нагнал её в дверях.       — Я слышала, у Калины послезавтра ателье открывается?       — Не послезавтра, — ложь слетела с губ легко. — Через два дня.       — Надо будет прийти, — хорошо, что Валерия догадалась солгать. — Может быть, хотя бы она со мной поговорит нормально.       — Мам, ты сейчас серьёзно вообще?       Надлом в голосе вышел слишком заметным. Валерия стояла в дверях и смотрела на мать сверху вниз. Ростом выше, а по ощущениям — всё тот же печальный, обиженный ребёнок, что и десять лет назад.       — Я пришла сюда, чтобы просто поговорить с тобой. Потому что соскучилась. Потому что ты моя мама. Потому что надеялась, что ты, может, будешь рада видеть меня. Чтобы в итоге ты опять свела разговор к упрёкам и потом притворилась, что я тебя обидела?       — Тебя никто не упрекал.       — Ну конечно, — глаза как будто жгло, и рот не расслаблялся. Она чувствовала, как губы против её воли дрожат и некрасиво искривляются. — Скажи честно, тебе правда настолько наплевать? — Судорожно набирая воздух, Валерия зажмурилась до белых пятен. Сжала кулаки. Выдохнула. — Мам, почему мы не можем просто сесть и поговорить нормально?       — Потому что ты не пытаешься нормально разговаривать, Валерия, — искреннее непонимание, с которым она это сказала, казалось плевком в лицо. — Я бы тоже с радостью спокойно поболтала, но ты беленишься, стоит мне слово не так сказать. Я уже даже сказала: не нравится — говори сама, я послушаю; ты в ответ на это встала и ушла. Я в чём-то виновата? Что ни сделаю, тебе всё не так.       Глаза матери снова заблестели, голос дрогнул.       — Хватит. Ты опять… — всё перевернула. Слова умерли на языке. Валерия устало прикрыла глаза и постаралась подумать о чём-то другом. Голова внезапно стала ощущаться совершенно пусто. — Ладно. Будь по-твоему. Хорошо.       Второй сапог поддался без труда. На мать Валерия больше глаз не поднимала. Даже когда выпрямилась и избегать взгляда стало сложно, она упорно смотрела куда угодно, но не на неё. Увлечённо искала что-то в карманах, поправляла мех.       — Спасибо за беседу. Рада была встретиться.       Зависнув с печальным видом ещё на мгновение, мать вдруг ожила и остановила её.       — Погоди.       Валерия могла уйти, не развернувшись. Сделать вид, что не услышала. Но почему-то послушно осталась стоять, дожидаясь скрывшуюся в другой комнате мать. Та вернулась с увесистой связкой конвертов.       — Вот. Тебе.       — Что это?       Валерия протянула руку, принимая стопку. Сразу захотела её уронить.       Первое же письмо было подписано именем Филиппа Бореаля.       — Он много тебе писал, но сюда. Ты ему, кажется, не дала актуальный адрес.       — Удивительно, правда?       Бумага ощущалась раскалённым кирпичом.       — Почему не выкинула их?       — Я… пожалела, — мать поджала губы. — Он неплохой мальчик…       — Не то слово, — фыркнула Валерия. — Такой Фил хороший мальчик, что от него даже письма выкидывать жалко. То ли дело мои вещи и книги, да?       Этот дом жевал её годами и не простил запрета проглотить. Выплюнул, но так и не отмылся. Она видела это, видела опустевшие полки и исчезнувшие безделушки — они пытались выполоскать все следы её присутствия, избавиться от запаха и вкуса, но сколько бы книг ни выкинули и сколько бы вещей ни раздали, дядя всё равно наверняка вспоминал о ней всякий раз, как закатывал рукав.       Наверное, до сих пор считал её предательницей. Что ж, в чём-то они сходились.       — Дядя об этой сердобольности знает?       — Я оставила их только потому, что думала, что ты захочешь их увидеть, — тут же оскалилась мать, — если не нужно — оставь или выбрось в снег, архонтов ради.       — Да нет уж. Зря ты берегла их, что ли.       Валерия не знала, сколько эти письма здесь лежали. Ей казалось, они пахли солнцем, сумерскими специями и болезненной беспечностью её девятнадцати лет.       — Валерия.       — Что?       В этот раз попытка матери расцарапать чувство вины блестящими глазами и теребением шали казалась уже не раздражающей или утомительной, а откровенно неудобной.       Валерия ненавидела себя за то, что это работало. Запретила себе делать хоть шаг.       — Милая, ну прости меня, непутёвую, если опять обидела, — вновь удручённо, голосом почти умоляющим. — Не злись. Мне тяжело видеть тебя такой. Сердце за тебя болит просто, а я не знаю, как подступиться и что делать, чтобы лучше было.       Про себя Валерия подумала, что не очень-то болело все те годы. А вслух просто отрешённо бросила:       — Прощаю.       И наконец распахнула дверь.       Она ушла без объяснений и долгих разговоров, не зная, следовало ли ей гордиться или ругать себя за это. Прижимая к себе стопку писем, прошагала по двору.       А казалось, что по болоту.

***

      Некоторые вещи не менялись, даже если мир сходил с ума. Жизнь Валерии в последние два года казалась путешествием с холма на старых санках, но маленькие радости остались. Чем морозней, тем хлад-ягода вкуснее. Чем свежей закатник в карамели, тем он слаще.       Чем ближе Щедродень, тем ярче ярмарка — и это неизменно.       Ноги принесли Валерию сюда сами. Ей совершенно не хотелось идти домой; она уже представляла разговор с друзьями и распаковку писем. Побродить призраком по городу казалось более приятной перспективой.       Но с её прескверным настроением шум и обилие цветов, обычно поражавшие воображение, вызывали головную боль. Она вымученно улыбалась зазывавшим её к прилавкам торговцам и молчала, когда ей пытались что-нибудь всучить.       На самом деле не хотелось ничего, но раз пришла, то следовало выбрать всем подарки. Разглядывая расписные стеклянные шары, Валерия будто не здесь была вовсе. Злополучная стопка писем казалась бесконечно тяжёлой, а узоры на цветном стекле плыли перед глазами. Она еле угадала в рисунке снегиря.       — Ручная работа, девушка, чудесный подарок, ещё и со скидкой…       — Ага, — отстранённо бросила Валерия, оглядываясь. Видят архонты, она всегда была мила с торговцами, но сейчас настроения на обыкновенную учтивость не осталось. Она пропустила половину слов мимо ушей, пока оборачивалась, прикидывая, продают ли где-то похожие шары — брать первый попавшийся, не сравнив ни цены, ни вид, не хотела.       Раньше, чем она рассмотрела стойку со стеклянными украшениями, она напоролась на чужой взгляд.       Второй подобной случайности уже не было объяснений. Может, архонтам хотелось над ней поиздеваться.       Чайльд в окружающем хаосе выглядел почти уместно — его волосы были достаточно рыжими, чтобы не выбиваться из общей аляпистости, а улыбка достаточно расслабленной, чтобы соответствовать настроению. Он стоял на противоположной стороне улицы, отделённый от Валерии потоком спешащих кто куда людей, и находился прямо в процессе разговора. Но увидев её, кажется, встрепенулся.       Снова узнал?       Прежде, чем он успел махнуть ей рукой, Валерия отвернулась.       — Ещё с рябиной есть, погодите, достану, красивые…       — Не надо, — кратко сказала она. — Упакуйте этот, пожалуйста.       Завёрнутый в бумагу стеклянный шар, купленный приличия ради, вскоре оказался у неё в руках. Настроение стало совсем упадническим: она почти готова была плюнуть на всё, уйти и вернуться на ярмарку завтра. Стопка писем, казавшаяся тяжёлой до этого, сейчас и вовсе ощущалась неподъёмной.       Перед тем, как уйти, Валерия обернулась ещё раз. Чайльд до сих пор стоял там, оживлённо беседуя с торговцем, но то ли ей показалось, то ли он выглядел немного более блекло.       Обиду на весь мир внезапно схватила за горло совесть. Валерия подумала, что игнорировать дружелюбных людей, с которыми знакома, некрасиво, и что его вины в её паршивом дне нет. Мысль о том, что Чайльду, как и любому другому человеку, вероятнее всего, наплевать, вертелась на задворках сознания. Голосом Калины говорила: «ты слишком надумываешь, никого это не волнует». Но даже если он и правда не придал бы этому значения и просто пожал бы плечами, всепоглощающее чувство вины, вбитое в неё с детства, уже прожигало глотку.       Потому Валерия подошла к нему.       — Здравствуйте.              Она как бы невзначай встала рядом, окидывая взглядом прилавок и не поднимая на Чайльда глаз. Звучать, правда, постаралась как можно более непринуждённо. Не следовало портить настроение человеку, даже если у самой гадское.       — И вам привет!       — Подарки выбираете?       Он оживлённо кивнул.       — А вы?       — И я.       Валерия не очень понимала, к чему начала этот разговор. Чувство вины она заткнула, — молодец, не сделала вид, что его не существует, иначе ехать вместе в Морепесок было бы неловко, — но дальше-то что?       — У меня был не лучший день, если честно, — Валерия тут же прикусила язык. — Потому я отвернулась. Надеюсь, вы не посчитали меня грубой.       — И в мыслях не было, — он пожал плечами и ободряюще улыбнулся, возвращаясь к разглядыванию товара, и Валерия слабо улыбнулась в ответ. А вместе с этим подумала, что действительно ведёт себя как дура. Конечно же, она зря подошла; разве кто-то стал бы обижаться на подобный бред?       Это же не её дядя.       — Вы для друзей подбираете? Уже взяли что-то, кажется.       — Да, — Валерия заторможенно кивнула, — там красивые стеклянные шары. Но этот для меня. А подарки не выбрала ещё.       Последовав примеру Чайльда, она тоже наконец взглянула на товары, а не сквозь них. Деревянные игрушки — резные, расписные, с лентами и колокольчиками.       — Ручная работа, девушка, — с гордостью сказал торговец, и Валерия бездумно мотнула головой, вместо ответа вновь поворачиваясь к Чайльду.       — А вы для младших, стало быть.       — Ага, — утвердительный кивок, — хотя чем дольше смотрю, тем сильнее хочется взять как можно больше.       Валерия добродушно усмехнулась. Он действительно любил своих младших, это было очевидно. И сейчас, когда металлическая эмблема Фатуи на пальто не привлекала взгляда, растрогаться оказалось намного легче.       — Я тоже собиралась им что-то подарить. Может, посоветуете, что бы их порадовало?       Она обратилась с верным вопросом к верному человеку.       Валерия сама не заметила, как ей перехотелось сливаться с тенью. Прогулка по ярмарке с Чайльдом оказалась занятием на редкость воодушевляющим — если до этого ей пришлось сделать усилие воли, чтобы просто приветственно кивнуть, то сейчас воскрес энтузиазм. Она даже ни разу не подумала о том, что навязалась ему в компанию, хотя вообще-то планировала только поздороваться приличия ради. Сейчас казалось, что всё шло, как надо. Вещей в её руках понемногу становилось всё больше, а разговор шёл всё менее натянуто.       — Так вы, получается, каждый год здесь ходите.       — Кроме последних двух, — Валерия задумчиво качнула головой. — Не было возможности. Но вообще стараюсь. К слову, вон там, — она указала в сторону прямо пальцем, — раньше была замечательная пряничная лавка. Я туда всё детство бегала.       — Да? Жалость, что я не застал, — добродушно пожал плечами Чайльд, — привёз бы семье сладостей из проверенного места.       — Вас дома и без пряников ждут, — рассмеялась она в ответ.       На деле она чувствовала себя крайне странно. Всё, что она видела, рисовало Чайльда как человека безобидного, а всё, что знала о предвестниках — совершенно наоборот. Валерия солгала бы, скажи она, что не чувствовала себя малость настороженно. Чайльд рассказывал о младших и о том, как рыбачил в детстве, а она смотрела на его шубу и старалась не представлять на ней красных пятен.       И ненавидела себя за это.       — А у вас семья в столице живёт?       — Да. Я как раз сегодня с матерью встречалась.       — А, — он, казалось, немного стушевался. Валерия подумала, что слишком много болтает. Проведя рукой по волосам, будто не зная, как тактичнее преподнести мысль, Чайльд сказал: — Вы, казалось, совсем без настроения были.       Ненадолго прекратившийся снег опять дал о себе знать. Валерия засмотрелась на снежинку на выбившейся пряди волос, а затем тряхнула головой.       — У меня не такая дружная семья, как у вас. Мы повздорили, — замолчав на секунду-другую, добавила: — Но это ничего.       Чайльд понимающе хмыкнул.       — Всякое бывает. Но семья на то и семья — что бы ни случилось, наверняка потом помиритесь.       Валерия посмотрела ему в глаза — бездонные, без единого блика — и подумала, что он звучал совершенно искренне.       Отчего-то её кольнуло.       Она вспомнила извозчика, который с неприкрытой горечью сокрушался о сыне, променявшем мир на ружья и шевроны. Задумалась. Много ли кто из деревенских относился к Фатуи именно так? Относились ли родные Чайльда к Фатуи именно так? Ведь как бы то ни было, они любили сына. И даже если на его должность семья смотрела безрадостно, это её не разрушило.       А Валерии и меньшего хватило.       И это казалось таким… удивительным. Кто-то видел в своих детях в первую очередь детей, а кто-то был готов скрестить клинки за слово поперёк.       — Наверное, да.       Они остановились у ларька с необычными игрушками. Владелец явно был поклонником креатива — вместо привычных медведей и котов на тёмном дереве разложены были безделушки, которые обычно пришлось бы делать на заказ: плюшевый хиличурл, мягкие разноцветные слаймы, деревянный страж руин с подвижными руками, чьи детали забавно стучали друг о друга. Конечно, последний сразу привлёк внимание.       — О, гляди-те-ка! Тевкр их обожает.       — Помню. Пугающие твари, — весело сощурилась Валерия, в напускной неприязни высовывая кончик языка. Чайльд рассмеялся.       — Встречались?       — К сожалению.       — Как по мне, они неплохие противники, — с лёгким сердцем поделился он, — не самые сильные, но не сплошная скука.       — Возможно, — Валерия подняла с прилавка фигурку плесенника. — Вы, кажется, цените достойных соперников.       — Так и есть, — усмехнувшись, пожал плечами Чайльд, — нет ничего более волнующего, чем хороший бой.       — В Фатуи, наверное, с этим нет проблем.       Чайльд неопределённо качнул головой, затем посмотрел на Валерию немного серьёзнее.       — Вы… не очень любите Фатуи, да?       Она тут же почувствовала себя крайне неудобно. Потребность опровергнуть ощущалась почти физически.       — Почему же, ничего подобного. Отец моих друзей служит под началом господина Капитано, и дядя тоже. И папа раньше служил.       — Вот как, — вооружившись новой информацией, Чайльд, казалось, немного приободрился, и Валерия выдохнула с облегчением. Выглядеть предвзятой не хотелось. — Пенсия?       — Без вести.       На мгновение повисла тишина, и даже торговец, до этого кричавший на весь рынок, казалось, взглянул на неё с приподнятой бровью. Валерия в очередной раз захотела откусить себе язык. В неоднозначном настроении ей было противопоказано видеться с людьми.       — В общем, к Фатуи я отношусь нормально, — оставалось надеяться, что смена темы вышла гладкой, — я лично знаю многих… хороших людей оттуда. И вы, Чайльд, — добавила зачем-то примирительно, — кажетесь неплохим человеком, так что… надеюсь, я вас не обидела ничем.       Валерия не вполне понимала, что она несла, и с трудом определяла собственные эмоции. То она была напряжённой, то весёлой, то виноватой; распутывать этот клубок было неувлекательно и, по правде говоря, сложно. Внезапно все предыдущие слова и действия подверглись тщательному анализу на предрассудки, а собственное поведение — осуждению за двусмысленность.       Изменившееся выражение лица Чайльда она постаралась излишне не анализировать. Тот, отвлёкшись, казалось, в очередной раз на игрушки, спустя минуту непонятного молчания добродушно бросил ей.       — Зовите меня Тартальей.       И она кивнула.

***

      Они разошлись на хорошей ноте. Набрали по целой горе подарков; рассудив, что знакома не только с Тевкром, Валерия решила не мелочиться и с помощью Тартальи выбрала безделушек для всей его семьи.       Спонтанная прогулка оставила у неё странное послевкусие. Впрочем, как и всё, что произошло за день. Решив не обдумывать сверх меры, Валерия позволила себе расслабиться и отложить вопросы на потом.       Под рукой удобно расположилась аккуратная рамка, купленная специально для рисунка Тевкра, в пакетах — осторожно упакованные хрупкие игрушки, угощения и другие, более полезные подарки, которым предстояло вскоре найти получателей. Письма среди этого праздника жизни выглядели инородно; даже затерявшись между вещей, казались бельмом на глазу.       Приятные хлопоты закончились, и после прогулки по ярмарке Валерия переключилась на бесцельное блуждание по улице.       К друзьям она вернулась только вечером.

***

      — Я поверить не могу, что ему наглости хватило.       Калина возмущалась так же, как делала всё в этой жизни: ярко, живо и с душой. Пока Валерия мрачно сидела за столом, подперев щёку рукой и глядя в одну точку, Калина то замолкала на минуту, хмуро вчитываясь в письмо, то с размахом хлопала бумагой о столешницу и подскакивала со стула.       — До этого ты говорила то же самое, когда он ничего не писал.       — А для него нет такого варианта, в котором я не буду злиться.       — Может, он и правда чувствует себя виноватым.       — Не смей, — Калина резко повернулась к Валерии, и её глаза опасно блеснули, — даже не смей сейчас его оправдывать.       — Я и не оправдываю.       — Вот и не пытайся. Знаешь, что сделал бы человек, который правда чувствует себя виноватым? Вместо того, чтобы тратить бумагу на эту дрянь, — подхватив целую стопку писем, Калина выразительно взмахнула ими в воздухе, — пошёл бы и сознался, что сам набедокурил. Но видимо, местечко в Академии терять не очень хочется.       — Кто бы захотел на его месте, — Валерия невесело усмехнулась и пожала плечами, но звучала устало.       — Значит, нехрен было лезть, куда не просят, — огрызнулась Калина. — А то любопытство взыграло у него, а крайней почему-то ты осталась. И теперь он думает, что пьяного «извини» кривущим почерком хватит, чтоб ты маслом растеклась?       — Угомонись уже.       — Не хочу и не буду. Ты даже из Снежной выехать не можешь, и я понятия не имею, как снять с тебя проклятие огородного пугала, которое молчит и смотрит вдаль. А этот гад думает, что это ему тяжело?       — Калина, — Валерия измученно вздохнула, массируя виски, — пожалуйста.       Вячеслав, сидевший рядом, за всё время не проронил ни слова. О чём-то мрачно рассуждал и смотрел на письмо так, словно оно лично оскорбило всю его семью. Было легко забыть, что он вообще здесь находился.       Калина наконец остановилась и умолкла. Затем поджала губы.       — Ладно. Я прекращаю. Но вот это, — она снова брезгливо посмотрела на стопку: все письма, кроме одного, так и лежали нераспакованными, — я заберу и сожгу к чёртовой матери.       — Нет.       Валерия наконец оживилась: смахнула усталое безразличие и хмуро посмотрела на Калину, чьи брови тут же недоверчиво изогнулись.       — Нет? Валерия, читать эти пьяные мемуары — последнее, что тебе нужно.       — Не часто ли люди за меня решают, что мне нужно? — прошипела Валерия. — Ценю заботу, но можно я сама разберусь, что мне делать с письмами, адресованными мне?       Калина осеклась и застыла, недоверчиво уставившись на подругу. Валерия выдержала взгляд; Калина стушевалась и отвела глаза первой.       — Ненавижу, когда ты в плохом настроении, — тихо проронила. — Будь по-твоему.       Валерия тут же почувствовала, как знакомое чувство вины сжало горло. Захотелось провалиться сквозь землю. Запал быстро закончился, а привкус гари остался. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла. Вместо этого измученно прикрыла глаза, провела ладонью по лицу и выдохнула.       — Прости, — после пары мгновений тишины, — я просто… я лягу пораньше сегодня, ладно?       — Да… ложись. Спокойной ночи.       Благодарно кивнув, Валерия поднялась из-за стола, прихватила всю стопку писем, включая открытое, и ушла из кухни. В дверном проёме она обернулась взглянуть на Вячеслава; жестом пожелав спокойной ночи, наконец исчезла.       Вячеслав глядел ей вслед.       В комнате остались лишь они с сестрой. Калина, теперь в крайне смешанных чувствах, осталась стоять неподвижно. И крайне задумчиво.       — И всё-таки, — сказала уже тихо, сомневаясь, — раз Фил так хотел добраться до неё, почему ни разу нам не написал? Он наш адрес даже лучше знает.       Вячеслав только повёл плечом.

***

      В комнате царил беспросветный мрак. Валерия даже не понимала, закрыты у неё или открыты глаза. Лежала неподвижно, как мёртвая царевна, и прислушивалась к тиканью часов.       Аглая Тимофеевна всегда делала их такими оглушительно громкими.       Некоторое время Валерии удавалось игнорировать макулатуру на тумбочке. Она подумала о сюжете для новой сказки, подумала о скором открытии ателье Калины, подумала о подарках для детей. Подумала даже о прогулке по ярмарке с Тартальей — удивительно, но отвлечься это помогло лучше всего.       Но когда темы для рассуждений закончились, а сон так и не пришёл, она вновь осталась наедине с ночью и тиканьем часов. Звук напоминал о бабушке. Мысли о ней, в свою очередь, неизбежно приходили к Филу.       «Валерия, умоляю тебя, встреть моего подмастерье как следует. Он чудный мальчик — сама увидишь, вы поладите. Не заставь его возненавидеть Снежную в первый же день, эта страна с этим и сама справляется.»       Проиграть в соревновании за любовь родной бабки случайному мальчишке из Фонтейна было неприятно. Узнать об этом из письма — вдвойне. И всё-таки… они ведь подружились. Даже если Валерия недоверчиво косилась на него, когда он появился в Снежной, даже если долго таяла — шаг в пропасть она сделала за ним.       «Ты знаешь даже, как разбирать ружьё?»       «Оружие Снежной восхитительно.»       Это ведь так недавно было. Они сидели прямо в этом доме, играли в настольные игры за круглым столом. Вчетвером. Да и Сумеру был совсем недавно — Валерия до сих пор помнила ослепительную зелень.       А теперь они с ним жили как чужие. У него в ящике хранилось письмо о зачислении, а у неё — подписка о невыезде.       Калина так беспокоилась о ней. Волновалась, что подруга так и не воспрянет духом, потому упрекала в бездействии. А Валерия не могла найти в себе сил действовать, когда последнее её решение обернулось дрянью.       Дядя ещё тогда сказал ей, что это глупость. И Валерия даже не знала, от чего ей было хуже — от потери права преподавания или от того, что он был прав.       Она села на кровати, босые ноги коснулись пола. Осторожно зажгла свечу.       Конверт выудила наугад — из середины стопки. Болезненное любопытство взяло над ней верх.       ПРОСТИ       Я пишу «прости» раньше, чем твоё имя, на случай, если ты не продолжишь читать. Ты имеешь на это право, ты будешь права; но прошу, Валерия, прости, если найдёшь в себе силы, я не нахожу дня, когда я бы не думал об этом. Я очень виноват, je suis désolée, виноват, но я не могу сейчас всё бросить, потому что у меня не будет ещё одного шанса поступить в академию и потому что я гребаный трус. И я сижу сейчас в таверне, и пишу втихую тоже в таверне, и одногруппник только что спросил меня, пишу ли я письмо домой в Фонтейн, и я солгал, будто бы да, но на самом деле нет, и архонты, я такой трус.       Валерия, как ты? Я так надеюсь, ты в порядке. Я даже не знаю, куда тебе писать, твоя мать сказала, что не знает адрес и ты не живёшь у них (я рад этому), Слава отказался давать мне твой адрес и послал меня к чёрту. Он сказал, чтобы я забыл, что их дом есть на карте. Это было такое огромное письмо, Valerie; я никогда не думал, что он может быть настолько зол. Он оказался другом получше, чем я. Но я всё равно так хотел бы, чтобы ты увидела это письмо.       Валерия прошу если ты однажды прочитаешь это дай мне адрес       Фил       — Не спишь?       Она подняла голову.       У приоткрытой двери стоял Вячеслав, растрёпанный и в белой ночной сорочке. Несмотря на домашний вид, сонным он не казался. А вот беспокойным — да.       — Вячеслав. Ты поздно.       Подвинувшись к изголовью кровати, Валерия беззвучно похлопала по простыне рядом с собой. Вячеслав, благодарно кивнув, тихо подошёл и сел рядом с ней.       Они молчали с минуту. Она мяла в руках бумагу, вглядываясь в почерк, он смотрел в стену. Наконец Валерия заговорила.       — Он всё-таки писал вам.       — Да, — прямо и без оправданий. Бесцветно. — Я не сказал Калине.       — Понятно.       Вновь тишина.       Вячеслав повернулся к ней.       — Извини. Наверное, надо было известить. Но я так злился.       — Всё в порядке.       — Хорошо… хорошо.       Он нервно пригладил волосы. Потом тяжело выдохнул, пряча лицо в ладонях.       — Я не понимаю, почему ты не злишься так, как злюсь я. Или Калина.       — А смысл? — Валерия горько усмехнулась. — Ситуацию это не поправит.       — Может, и поправит. Хотя по-хорошему следовало с самого начала давить.       — Следовало, — она легко согласилась. — Но я этого не сделала. А сейчас… чего уже. Он учится, бабушка счастлива. И я, как и мечтала, и в Фатуи не служу, и дяде глаза не мозолю.       Валерия задумчиво уставилась в потолок.       — Мама мне сегодня сказала, что ей письма было жаль выкинуть, потому что он хороший, представляешь? — она хохотнула, и это прозвучало скорее истерически, чем весело. — Они терпеть его не могли, когда он в Снежную приехал, помнишь? А теперь, когда козла отпущения из двух надо выбрать, хороший всё равно он. Я не понимаю, что я делаю не так.       — Валерия…       — Они все мои вещи выбросили, — она продолжила, уже не в силах замолчать, — либо по ящикам расфасовали. Я даже дом не узнала. Там даже чашки моей нет, Вячеслав. Чашки. Я думаю иногда — может, и правда стоило перестать брыкаться и пойти в Фатуи? Побегать с молотом, как папа, дать им то, чего они хотели.       — Валерия.       — Потому что по итогу это превратилось в какой-то хаос. Я попыталась пойти своим путём — и теперь не могу сунуть нос из страны, не могу взять учеников и едва ли смогу публиковаться. Семья? Бабке всё равно плевать — она только со своими часами возится. А, ну и с Филом, как с писаной торбой. Пусть и не перестаёт, впрочем. О дяде с мамой вообще говорить нечего, — с очередным смешком она нервно заправила за ухо прядь волос, посмотрела на письмо в руке. — Он же говорил мне, что я дура, помнишь? И что по итогу? Не прав, что ли?       Вячеслав смотрел на Валерию с бессилием ребёнка, наблюдавшего за кораблекрушением; не зная, что сказать, промолчал — и почти болезненно зажмурился, когда увидел, как заблестели её глаза.       — Фил теперь строчит мне извинения и ждёт, что я отвечу. Хорошо, наверное, страдать с эмблемой Кшахревара на берете. А мне-то что делать?       Повисшая после этого тишина казалась неуютной.       Вячеслав расставил руки, как только услышал рваный вздох. Невидимый шар, надувавшийся годами до предела, наконец-то лопнул, и впервые за долгое время Валерия расплакалась.