Доверие

Саке было отличным. В итоге, получается, оно того стоило. Стоило переть через весь город туда и обратно, чтобы сейчас с каждым глотком становиться чуть расслабленнее. Хотя, вранье конечно. Мадара смотрел на пиалу в нарочито расслабленных пальцах, из которой то и дело поблескивал красный отблеск. Все опять шло не по плану. Но результат вызывал гневливую веселость. Хорошо, что канун нового года ознаменован новыми знаниями и хорошей выпивкой. Это было, ей богу, просто смешно. Он, подобно глупой девице, не имевшей отношения к войнам и потерям, сидел на подоконнике и смотрел в окно в ожидании. Тот, кто должен сегодня прийти, как и всегда, придет не скрываясь — сколько бы раз его ни просили не вызывать лишних шепотков. “Все, сука, делает, не скрываясь,” — с колючей ехидцей щелкнуло внутри. Как же он умеет бесить. Умеет заставлять ждать. Умеет вводить в заблуждение своими открытыми и, казалось бы, искренними улыбками. И все-таки он сам - шиноби. Великий воин, чье имя, возможно, потеряется в веках, в отличие от того, чье лицо выбито на скале. И пусть даже сейчас никто не может оценить и половины того, чего ему стоило создать этот шаткий мир. Теперь очевидно, что и обладатель второй половины этой заслуги - не ценит. Не понимает просто. В этом треклятом мире всегда будет так. Всегда будет победитель и проигравший. Всегда будет боль. Никогда не будет настоящего доверия. Как он мог поверить, что главное - открыть душу перед врагом? В коридоре послышались шаги и раздалось громкое и радостное “Привет!”. Кажется, пространство наполняется светом в любом дне или помещении, даже у яркого костра или лампы рядом с этим человеком. — Я ждал тебя, Хаширама. Сенджу улыбается. Спокоен, расслаблен, не ждет подвоха. Бог, его мать, шиноби, что тут скажешь. Подходит стремительно, запускает ладонь в черные волосы, тянет на себя. — С наступающим, — целует коротко и так же стремительно начинает рассказывать все подряд о своем дне. Ходит по квартире. — Я собираю клан и ухожу. Хаширама даже ухом не ведет, продолжая шарить в поисках домашней одежды. В паузе Мадара уже думает, что тот его просто не услышал, но Хаширама все-таки реагирует, видимо, не воспринимая сказанное всерьез. — Слушай, хватит шаринганом своим сверкать… — Признаешь мою силу? — Ага, устрашающую силу твоей недовольной морды, котенька. Ты на себя в зеркало посмотри. Тебя сейчас любой Учиха испугается. Сказанное звучит так обескураживающе нежно, что Мадара готов запульнуть пиалу прямо в говорящего. Но лишь надменно вздергивает подбородок. — Ты ничего не понимаешь, да? — Ой. Мне сил не хватит каждый раз четырехколонную тюрьму возводить. В тот раз у камня Учих уже надоело. Успокойся. Объясни нормально. — Вот именно! — Мадара спрыгивает с подоконника, но даже в бешенстве соблюдает дистанцию. — Я показал тебе самое святое! Я доверял тебе! — Да что происходит то? Опять. Новый год через час. Я обещаю, что и без примирения секс будет отличным. — Хаширама расплывается в широкой улыбке, и вдруг резко становится нарочито грустным. — Или тебе чего-то не хватает? — он резко садится на пол и закрывает лицо руками. — Господи, Мадара, неужели я так плох? — Голос дрожит, словно говорящий сейчас расплачется. Мадара Учиха. Лучший воин клана. Второй человек на пост Хокаге - если не первый, кто бы что в виде ублюдка Тобирамы не говорил. От удивления покупается на нечестный прием. Подходит ближе и после двух подсекающих оказывается в плену. — Ты опять попался, — улыбается Хаширама в чужие губы. Но держит так крепко, что и мокутон не нужен. — Котенька, успокойся. Обещаю, потанцуем сегодня как ты любишь. И еще двадцать минут назад у Мадары бы заныло в груди от глупой, не присущей шиноби нежности, а теперь пусто… совсем пусто. Потому он откидывает голову назад и громко орет в направлении открытого окна: — Клан! Собирайтесь! Нам надо уходить! Немедленно! И может, не будь это канун праздника, ответом бы ему была тишина, но на вопль в окно прилетает ответ: "Пошел на хуй! Придурок!" — за которым следует оглушительный пьяный хохот проходящей мимо компании. И это Учихи так с ним поступают, что ждать от Хаширамы. — Силы, значит, еще остались у тебя танцевать, — шипит Мадара, выворачиваясь из хватки. Сенджу хмурится и отпускает. — Ты о чем? Слишком унизительно требовать объяснений от человека, который не больше получаса назад на перекрестке большой Коноховской и переулка Хокаге так самозабвенно драл какого-то другого Учиху. Лучше бы уж это была какая-нибудь красноволосая из Узумаки, а тут вообще швах. Так что прицельно на вопрос Мадара не отвечает, а только судорожно мечется по комнате, закидывает какие-то вещи в мешок и бормочет под нос, постепенно переходя на крик: — Я показал тебе святое, я думал, что могу тебе доверять. Я даже принял, что не стал Хокаге. Я брата твоего мерзкого принимал как неотъемлемую данность. Надо было тогда потребовать, чтобы ты убил его. Ненавижу. Мечты блядь, наши мечты. Хуйня все собачья.— Поворачивает голову и смотрит на застывшего в центре Хашираму: —Херня это все! Нет в этом мире счастья, Хаширама! Нету! — Возможно, хоть и не могу с тобой согласиться, — уже очень серьезно отвечает Сенджу. — Ты достаточно меня повеселил, но пришла пора идти дальше. — Знаешь. Ты взрослый человек. Я доверюсь твоему решению, хоть решительно ничего не понимаю. Если ты так хочешь, уходи. Но знай, что если ты вернешься с мечом, я защищу деревню. — Боя не избежать. Взгляд напротив становится опустошенным. Хаширама вздыхает, а потом быстро собирается и исчезает за дверью. Чего и следовало ожидать. Ведь на самом деле — думает Мадара — он никогда не выбирал его. Не выбирал и не понимал. И Мадара действительно уходит. Он встретит этот новый год, так же, как его и проведет. В этом мире, где любовь всегда дает шанс почувствовать настоящую боль, зародиться ненависти и познать одиночество. Стук в дверь. Ха! Он знал, что рано или поздно брат придёт к нему и попросит совета. Ждать этого уже порядком надоело. Хорошо, что он все-таки решился ускорить этот процесс. В конце концов, ну кому ещё на самом деле можно доверять, если не родному человеку. Брат всегда был неразборчив, ведом не пойми чем. Да. Давно надо было дать этому процессу русло, а не пускать на самотёк. На пороге действительно оказался Хаширама. Черт знает, что там мог наговорить Учиха, что ввёл того в состояние темнее тучи. А он всегда ему говорил, что Учихам доверять нельзя. — Мадара покинул деревню. Есть выпить? Хаширама словно плыл в густой, плотной воде, не очень-то смотрел на брата, и пока не просил советов. После нескольких стопок молчаливая угрюмость сменилась очевидной грустью. Он застывал, приподняв голову и устремляя явно смотрящий не во внешний мир взгляд за окно. Тобирама сидел напротив и молчал. Это было странно, видеть Хаши таким. Обычно весёлый и разговорчивый, искренний и прямолинейный в каждом своём проявлении, теперь не думал искать слов. Тобирама прокашлялся: — Я всегда говорил, что так будет. — Мы добились всего, о чем мечтали. — Хаширама, хоть и вёл разговор больше с самим с собой, резко оборвал попытку брата сказать что-то ещё. Опять опустил взгляд и крутанул пустую стопку в пальцах. — Он говорил, что вселенная родится из объединения противоположностей. Правда, что мы очень разные, но мне казалось, что при этом понимаем друг друга как никто. Хаширама тяжело вздохнул. Тобирама смотрел в окно, за которым гуляли люди, ждали фейерверков и радовались приближению нового года. Но все, что его сейчас волновало – как ненавязчиво узнать, что же все-таки послужило причиной ухода Мадары из деревни. Брат не говорил об этом. Даже когда получил вопрос в лоб, Хаширама пожал плечами. — Он всегда делал скоропостижные выводы из чего угодно. Черт его знает, что произошло сегодня. А Тобирама должен был бы знать наверняка, но в итоге информация до сих пор у него не появилась, хотя должна была и уже давно. Можно было просто развеять технику, но не понятно, почему это не произошло раньше само, а главное, теперь сделать это незаметно было практически невозможно. Хаширама мог начать подозревать. Из этих мыслей его выдернул голос брата: — Я доверял ему. Верил. В него, в нас. Но, он в меня, видимо, нет. Хаширама снова тяжело вздохнул, но вдруг резко повеселел. Глаза его вдруг стали добрыми, в них блеснул внутренний свет, и смотрел он прямо на брата. Теплая улыбка, так свойственная ему, заиграла на лице: — Спасибо тебе, брат. Тебе я точно могу доверять. Тобирама дернулся всем телом. Ответ не шел на ум, ведь именно в этот момент техника теневого клонирования развеялась. Тело резко наполнилось ощущениями, голова – образами, а сердце – чувством отсутствовавшей до этого вины. Теневой клон, перевоплощенный в Хашираму, самовольно развеялся. После нехитрого перепихона на улице, от которого удовольствия было значительно меньше, чем цыпок от холода на заднице, Клона обуревали чувства вины и обиды. Обиды на Тобираму и на его, а следовательно и своё, недоверие к брату. Он корил себя, что не дал Хашираме выбирать самому, за обман. Мадара точно видел этот спектакль. Клона специально послали делать то, что он делал, именно там, где Учиха должен был появиться по дороге домой. В гнетущей тоске, после мелкого невразумительного оргазма – если тот вообще был – клон добрел до центральной площади. Там он долго смотрел на высеченное в камне лицо и хотел никогда не исчезать, чтобы оставить своему создателю возможность не осознавать, как тот подло поступил с собственным братом. Но тоска была так велика, что он не смог спасти ни брата, ни себя от очередной боли. В какой-то момент её стало невыносимо много и он… испарился. — Да, брат. Только мне ты можешь доверять. Кстати, — Тобирама задохнулся остатками воспоминаний, глаза словно разрезал свет салютов над скалой Хокаге, – с Новым Годом.