Доверие

… Это кажется, что все мерзло и нежило, Просто жизнь даже толком не началась ещё. Это новый какой-то уровень, левел, раунд; белым-бело. Эй, а делать-то что? Слова собирать из льдин? Мы истошно живые, слышишь, смотри в табло. На нем циферки. Пять. Четыре. Три. Два. Один. (Вера Полозкова "Мое солнце")

Нет, он не думал об этом постоянно или каждый день перед сном. Он вообще об этом не думал, просто иногда всплывало в голове, и всё. Иногда - это очень редко, и в самые не сулящие этих воспоминаний моменты. Например, открываешь входную дверь в начале своего пути на работу или куда ещё на не такое уж запоминающееся, как вдруг мысль о выключенном (или все-таки нет, надо проверить) тостере вытесняется. И что же все-таки ему тогда сказали? Он ведь попросил повторить. Дважды. Первый раз он не услышал, потому что не надо человека отвлекать разговорами от ощущений. Потом, видимо, повторили невнятно что ли, и ему пришлось переспрашивать второй раз уже несколько раздраженно. Из-за этих наплывов мысль о тостере всплывает на улице, на промозглом ветру, когда за забытой шапкой уже не пойдешь возвращаться, а как уж Обито вызывал лифт, ехал на нем и не оставил ли ключи в двери, тем более не вспомнишь. “Один, два. Налево. Ключи в кармане”. Дверь калитки с мерзким писком открывается. Обито хмурится, жмурится, громко дышит через нос, накидывает капюшон толстовки на голову и затягивает так, чтобы по возможности на улице остался только нос. Одним словом - отгоняет. Но темнота комнаты, тепло чужого тела, полуусмешка, которой не видно в этой темноте и “да ничего”, что стало ответом на вторую просьбу повторить, накатывают и заполняют. Человек, запертый в пещере, которая наполнена водой почти до потолка, пытающийся сделать последний возможный вдох и неизбежно хлебнувший воды, чувствует примерно то же самое. Это было очень давно, несколько лет назад. Обито даже примерно не мог посчитать точнее. Возможно, и даже точно, у него была возможность выяснить, что же там ему сказали наутро, а то и в следующую похожую ночь, но он почему-то не стал. Забыл? Тогда казалось, что это неважно, ну или были вещи поважнее. Да господи ты боже мой, и сейчас есть поважнее, а этот эпизод вообще не важен. Столько лет прошло. Так сколько же прошло лет? В поле зрения возникли новогодние украшения. Что-то похожее на бумажные гирлянды свисало с фонаря. Кружочки на нитях, нервно подрагивая, покачивались от ветра. От вида пробивало дрожью, пальцы на ногах поджались - подошва, отделяющая от ледяной просоленной гажи, давала ощущение хоть какого-то тепла. Обито вышел на большую улицу и все-таки решил дойти пешком до места встречи. Идти недалеко, а он все равно опоздал. Гай праздновал день рождения. Как обычно, хотя Обито не был на последних двух, он мог знать с уверенностью, компания будет шумной. Шумной, активной, а поддатый Гай - ещё то развлечение. Пил бы хоть раз в три месяца, а не раз в год, глядишь организм адаптировался бы. А то так ну мрак и несуразность. Обито продолжал движение по улице. Оттепель в первые дни нового года, вместо уютного хруста под ногами то ли вода, то ли лёд, а по сторонам город в тысяче и одном праздничном фонарике. И каждый из них только подчёркивает серость. "Этот мир. Все в этом мире…" - думает Обито, - "словно не настоящее". Цвета и те тонут в шуме машин и грязи, которую они поднимают мелкой взвесью. Ладно. Кого тут обманывать. Обито не спешит, вяло раздражен и недоволен. И пусть он не помнит, да и уже никогда не узнает, что же ему тогда сказали, но вдруг среди громкой празднующей оравы знакомых и друзей, случится увидеть ещё одну макушку. Да ну нет. Гай бы сказал. Но словно предчувствия, ссылается сам себе на собственную неорганизованность, переходит дорогу, чем удлиняет путь до заданной точки. В попытке отвлечься от самого себя, а сам себе он надоел до чертей и уже давно, Обито перекладывает в голове рабочие папки, в надежде найти беспорядок и упорядочить. Но, работа она такая, когда не до неё - сплошной аврал, когда хочешь спастись - хер тебе, делать нечего. "Встреча," - думает Обито. А за этим накатывает раздражение, а под ним тоска. Её конечно не будет, не будет встречи. Хватает "встреч" с информацией. "Встреч" в соцсетях на чужих фото, а там знакомая спина, полупрофиль или кусочек локтя в темно-зелёной куртке, и все эти части единого не замечают смотрящего в экран телефона. И, по честноку, Обито трус. Он бесится и злится, фыркает и отплевывается, и ловит себя на том, что искал этой “встречи”. Встречи с этим ненастоящим изображением, кажется, что уже и ненастоящего человека. Но он боится даже это признать, присвоить, сказать: "Да, во мне дыра, в моем глупом сердце, изъеденном и уставшем. Да, я не могу даже боли своей признать. Не могу. Потому, что доверял тебе. Но все, что теперь - знание, что тот, кто доверился, и тот, кому доверились, найдут лишь пустоту. И мне чудовищно страшно. Если я признаю, что ищу тебя, то получается, что мне все ещё что-то нужно, что-то важно, а я этого не хочу. Мне спокойнее не признавать, бороться за что угодно, только не за тебя". Он не скажет, а встречи не будет. Одна нога соскальзывает в снег, а скорее лужу, и совершенно не по погоде выбранная обувь с задника делает большой глоток. Обито шипит и в неположенном месте перебегает очередную дорогу, попутно матерясь в капюшон. Контрасты - вот что помогает почувствовать себя живым, подсказывает тело и в особенности левая пятка в промокшем носке. Подарка для Гая у него не было. Он, честно говоря, вообще забыл о празднике. В течение последней недели каждый вечер вспоминал с испугом, что нужный день вовсе уже прошёл. Анко что-то писала в общем секретном чате про "складчину", ну Обито и скинул денег, а теперь приходить совсем с пустыми руками казалось некрасивым. Обито пытался найти в дверях зданий, мимо которых шёл теперь более стремительно, вход в какой-нибудь магазин, как вдруг увидел скрюченную бабульку. Скрюченной она была вдвойне, в чем ей помогали несопоставимые с её размерами и физической силой пакеты. По одному в каждой руке. Женщина беспомощно, своими неустойчивыми древними ногами пыталась пересечь очередной бескрайний море-океан, распростертый на пол проезжей части и ограниченный довольно высокими горами из снега у тротуара. В этот миг жизнь стала немного проще и понятнее. Обито подошёл, ослабил ленту капюшона и улыбнулся. – Давайте помогу, – немного запоздалое предложение, ведь в руках у него были уже оба пакета. Бабулечка благодарно запричитала. Обито особо не слушал, а в три прыжка перенёс пакеты на другую сторону дороги, а потом вернулся за женщиной. Она ухватила его под руку и так и не отпустила, пока в другой руке Обито пёр оба пакета. – Настоящий герой! – восхищенно вздыхала спасенная, и Обито добродушно улыбался, зло усмехаясь про себя, что в жизни он может гордится только числом переведённых через дорогу бабок. Интересно, за какое количество представляют к награде? На шею, как медаль спортсмену, повесят или жетон с числом, как алкашам в завязке, выдадут? Но на самом деле от подобных поступков на душе становилось умиротвореннее что-ли. Обито не гнушался помогать, подставлять плечо и делал это с обыденной легкостью, как что-то само собой разумеющееся. Возможно, он иногда признавал, что это его сильная сторона. То, как он может немного изменить мир. В любом случае, бабка шла, как и положено старикам, очень медленно. Пока их путь продолжался и несколько уводил от места встречи, Обито слушал, как хлюпает под ногами, стремительно разогревался от прогулки с нагрузкой и успокаивался. Перед тем, как Обито сгрузил бабуле пакеты около подъезда ее дома, та порылась в одном из них и засунула что-то спасителю в карман: “Внуки потери одной не заметят,” - констатировала она и исчезла за тяжелыми металлическими дверями. Обито извлек из кармана телефон и, будь на нем хоть одно сообщение, увлекся бы ответом, но устройство только осуждающе продемонстрировало время, так что он достал из кармана свою награду героя. Наградой оказалась жвачка лав из. Под оберткой бумажка гласила “ Любовь это… нокаут”. Обито выбросил ее. Даже мусорку искать не стал. На площади, которую с трудом можно было так назвать из-за ее размеров, стояли три памятника и елка. Обычно здесь гуляли с детьми, но погода не располагала, так что, пересекая последнюю дорогу, Обито знал наверняка, что его ждать не стали. Странно было конечно, что не написали, куда тогда идти. Та же Анко, могла бы, блин. Жвачка моментально потеряла вкус, а пустая площадь казалась совершенно противоестественной. Словно Обито опоздал не на каких-то двадцать минут, а на год или другой. Стало как-то не по себе. Серые контуры постаментов, огромные напольные плиты серых камней, да всё серое – будто другое измерение. Холодное, безлюдное, неживое. По инерции Обито двинулся в центр площади, в очевидно ненужной попытке осмотреться и увидеть компанию. Ну или хоть кого-то. Кто-то был. В темно-зеленой куртке, джинсах, берцах и чёрном шарфе, в котором пряталась вся нижняя половина лица. Обито ретировался за ёлку. Стоял, как дурак, и разглядывал открывающееся в раме из еловых ветвей. В ушах застучало. Кто-то смотрел по сторонам, иногда поглядывал на телефон, зажимая кнопку сбоку указательным пальцем, видимо проверял время. Обито знал эту позу недовольного ожидания: посмотреть на часы, скрестить руки на груди. Обито помнил все, что, казалось, вымарал из своей жизни, всю прошлую жизнь, казалось, вымарал. А теперь он помнил все. Каждую черту, каждую до одури неповторимую. И все накатило на него разом. Лето, смех, первый, неповторимый в своей неизбежности поцелуй, когда Обито, не справившись с траекторией движения на роликах, влетел и впечатал всем телом кого-то в постамент памятника. А потом куча дней, когда они ходили мимо, сидели на лавках около, обыденные, привычные. Обито тяжело сглотнул. Все было привычно, словно не изменилось вовсе. Тяга, недовольство, интерес, неповторимое ощущение свободы рядом, близость. Да, Обито помнил все. Все кроме… В кармане завибрировал телефон. “Слава тебе, яйца”. Обито неловким движением достал из заднего кармана штанов мобильник. Друзья пришли на помощь. У него самые настоящие друзья. Сообщение от Шизуне гласило: “Мы сели в новом месте. Объяснять долго, где это. Приходи к месту встречи. Тебя там ждут.” “Сука!” – он уставился на елочные шарики и начал бить их один за другим взглядом, к каждому новому подбирая емкое матерное определение. “Не друзья, а твари какие-то. Убью”. Волна ярости выкатила Обито из-за елки. В последней секунде перед тем, как обратить на себя внимание человека, который теперь стоял лицом к памятнику, положив ладонь и порозовевшие от холода пальцы на его постамент, Обито понял, что все это – ничто. Ничего не значит. Этот человек подло похож на того настоящего, которого он любил, рядом с которым было все то, о чем теперь он запрещал себе думать. А этот, он не настоящий, а того уже не вернуть. Никогда. Потому Обито оскалил рот в улыбке и громко крикнул: “Йо!” Сердце тошнотворно било по ребрам. – Мааа. Какие люди, – Какаши расплылся в улыбке, выбираясь подбородком из шарфа. – Верен себе, я смотрю. – Хатаке странно помялся на месте и зачем-то достал вторую руку из кармана куртки. А потом вообще неловко, по-идиотски всплеснул руками, но словно опомнившись сразу запихал их обратно в карманы. – Не понял, – Обито правда не понял, но уже успел оскорбиться. – Говорю, что ждал долго. – Так это ты себе верен. При чем тут я, – Учиха хмыкнул в ответ, а про себя подумал: «Шел бы ты на хер». – Зачем ждал? Я бы и сам добрался, чай не маленький. – Ну да, – прозвучало примирительно. Возникла пауза. Хатаке смотрел своими темно-серыми глазами, в которых опять мелькнула улыбка. А Обито смотрел в ответ и думал, что этот человек теперь - закрытая для него книга. Закрытая, со всеми диалогами и недосказанностями. И он никогда не узнает… В голове опять потемнело, и сквозь мрак Обито увидел призакрытые глаза, смотрящие в его. – Пойдём? Ребята, наверное, уже во всю поют. Надо успеть, пока Гай еще в состоянии принять поздравления, – Какаши повернулся и был готов начать движение. – Слушай, – мысли не шли на ум. Спрашивать сейчас странно. Да и что собственно он мог спросить, если даже сам не помнит подробностей. Обито перенес вес с одной ноги на другую и решил: лучше спросить хоть как-то и получить любой ответ, поставить точку и выкинуть эту книгу к чертям собачьим. Он должен покончить с этим здесь и сейчас. – Ты мне как-то что-то сказал. Я тогда еще переспрашивал несколько раз, но ты не повторил. Что это было? Что ты тогда сказал? – Обито потер макушку. – Мы тогда с тобой еще, ну, трахались. Это было настолько нелепо, что Обито сам потерял цель своего обращения. Такими идиотами рождаются, стать таким просто невозможно. Но каково же было Учиховское удивление, когда лицо напротив из непонимающе-сосредоточенного вдруг стало спокойно-добродушным. Разве можно было понять, о чем идёт речь? – Не помню. Ну. Чего и следовало ожидать. Но это было правильно. Этот Какаши не знал. А с тем, который тогда ему что-то сказал, уже не поговорить. – Но знаю. – Вдруг усмехнулся Какаши. – А? – Я не помню, про какой момент ты говоришь, но думаю, что точно знаю, что сказал. – Ну и что же? Какаши, кажется, не хотел отвечать. Он снова начал поворачиваться, но вдруг остановился полубоком и, спрятав обратно лицо до переносицы в шарф, скосил глаза в сторону требующего всем своим видом ответа Учиху. И снова несколько секунд чего-то ждал. – Ты правда не понимаешь? – Ну тупой я. – … – ответ утонул в шарфе. – Что? – … – и, конечно, именно в этот момент должен был завопить безумный ребенок, непонятно откуда появившийся вместе со своей мамашей у елки. Машины начали свое движение у перекрестка рядом, и Обито окончательно потерял терпение. – Да что, блядь?! Я не слышу? И пока Обито мотнул головой в сторону резко притихшего ребёнка и недовольной мамаши, Какаши окончательно отвернулся и пошёл. Обито рванул за ним. Через секунду они поравнялись. – Ну? – Да ничего, – усмехнулся Какаши, снова поднимая подбородок из шарфа. – Ты же знаешь на самом деле. Тебе не надо это слышать или помнить, чтобы знать. Обито смотрел на идущего рядом во все глаза, даже рот забыл закрыть. – А что же мне надо?! Какаши тяжело вздохнул. Словно приходилось объяснять очевидные вещи неразумному ребенку. – Хоть раз довериться.