СТАРЫЕ НЕЗАКРЫТЫЕ ГЕШТАЛЬТЫ НОЮТ В НЕПОГОДУ.

      уже устала проталкивать по венам осколки стекла острого. устала глотать его не смачивая в молоке. чувствуешь каждый дюйм, что холодным металлом впивается в стенки сосудов. чувствуешь... и это единственное, что все еще продолжаешь чувствовать. хотела бы, чтобы что-то изменилось с тем твоим голосом за тем круглым столом. хотела бы, по возможности, стереть этот ад из жизни собственной и своих детей. хотела бы... много чего хотела, видят боги, но они никогда не были участливы к уроженцам дальних дистриктов. и даже по прошествии времени, вы все равно остались "идеей сопротивления", все равно так и не смогли отклеить от себя ярлык "пример светлого будущего" [хотя от этого примера плеваться хочется кровью, что полынью горькой стягивает горло]. на голодных играх никогда не было победителей [хеймитч верно говорил], в них есть только выжившие... которым достается пожизненное чувство вины за все то, что пришлось пережить. за всех тех, кого пришлось лишиться [и здесь имя прим будет болезненным маяком сигналить до скончания веков], чтобы продолжать дышать. за те реки крови, что по ночам до сих пор топят неокрепшее сознание. ты пытаешься плыть во всем этом, пытаешься глубоко и спокойно дышать, чтобы иметь возможность выбраться из кошмара собственного, но каждый раз просыпаешься в поту холодном и изодранными до крови костяшками пальцев. запах крови и смерти будет всегда преследовать, — он впитается во внешнюю оболочку, просочится сквозь кожу и осядет в костях и на личных простынях. а после в самые темные ночи будет напоминать о себе не давая уснуть. пит всегда будет находиться за дверью, всегда будет звать // манить // останавливать того зверя, что таится внутри. пит всегда будет это делать, несмотря ни на что, и даже на то, что сама будешь всегда продолжать гнать его от всего этого. стряхиваешь головой наваждение.       — я ожидала того, что не сможет мне дать никто. и насчет рабов я бы на твоем месте тоже не торопилась утверждать. просто теперь это слово покрыто ширмой демократии. слишком болезненно произносишь, с каким-то надломом. за все эти гребаные пятнадцать лет так и не смогла смириться со своей участью, хоть и научилась с этим жить. идеальное семейство мелларк не было рабами [такое грязное слово даже произносить никто не желал], но при этом чувствовало себя марионетками в руках другого правителя. да, не было голодных игр // не стало смертей // жители перестали бояться за каждый лишний съеденный килограмм муки, но при этом тебе до тошноты осточертело жить по чьей-то указке. и если бы не пит [с великим трудом признаешься в этом себе], ты бы не справилась. не смогла бы. он был балластом, той самой психологической подушкой, что не давала при падении больно вышибать себе суставы. в одном хоторн был прав — с питом было комфортно. он умел любить. любить и дарить любовь несмотря на охмор. в почти_идеальной китнисс эвердин охмора не было, но дарить любовь она так и не научилась. она не стала даже идеальной матерью.       сказать по правде, иногда ей казалось, что даже беременность в какой-то степени была запланирована капитолием. нужно было вселить в людей надежду на светлое будущее. а что сделает это лучше, чем зарождение новой жизни в новом мире? это уже потом пришло то самое хваленое чувство материнства, но изначально — нет. мелларк был хорошим мужем. удобным. и ты в свое время поклялась самой себе, что именно это и необходимо. научилась улыбаться, когда надо, говорить тогда, когда надо и, главное, то, что надо. научилась даже быть почти_женой. той, что можно запечатлеть на фотохолсте и вывесить во всех дистриктах в назидание будущим поколениям. той, которую хотели видеть все вокруг. той, что могла повести за собой. еще в далеком прошлом, девушка в какой-то момент дала также себе зарок, что игры не изменят ее, но... с этим справиться не удалось. игры не просто изменили, они сумели сломать // переломать // испотрошить // и набить заново то, что ранее называлось человеком. в свои тридцать с небольшим эта девушка чувствовала себя на все семьдесят. и кричать по ночам сил с каждым годом становится все меньше, и слезы уже выплаканы все.       забавно, но он был рядом всегда. ловишь себя на мысли, что на сердце уже наверное никогда не сможешь зарубцевать шрамы, что в свое время оставил хоторн. будто каленым железом по живому // неприкрытому // кровоточащему. поднимаешь глаза вверх и задерживаешь дыхание, пытаясь удержать что-то хрупкое, трепетное, что было когда-то давно, еще там в далеком прошлом. цепляешься за эти эмоции как утопающий за спасательный круг. ловишь себя на понимании того, что всегда нуждалась в нем, всегда ощущала жизнь только лишь потому, что знала, что где-то там есть он. простить не смогла [и никогда не сможешь уже точно], смириться не смогла, и сердце до сих пор пропускает несколько ударов, когда перед глазами вновь и вновь встает тот роковой взрыв на площади, что унес жизнь сестры, — но именно это и заставляло жить дальше. оправдываешь всегда чувством невыполненного долга, все той же непосильной вины, что пеплом осела в течении первого года по завершении игр на густых каштановых волосах и блестела редкими серебряными нитями. и когда он касается ладонями хрупкой талии под грубой льняной тканью — делаешь глубокий вдох, но забываешь выдохнуть. если пит был балластом, то гейл всегда был и остался катализатором. катализатором чего-то потаенного, в чем никогда не признавалась [боялась // гнала прочь]. мужские слова жалят больнее яда ос-убийц, взращенных в стенах капитолия, и в какой-то момент ты жмуришься будто от боли. пытаешься отстраниться, но хватка слишком сильна и девичьи ладони лишь упираются в стальную грудную клетку, путаясь в полах сначала пиджака, а после рубашки. и только через несколько мгновений понимаешь, что уже перестала отталкиваться, исчерпала все свои силы, отчаянно уцепившись за края пиджака. — любовь — слишком пафосное слово, гейл. слишком... делаешь паузу, подбирая слова [а на деле, пытаясь совладать со своими же эмоциями]. на надрыве, почти шепотом, вымучивая. — а я слишком грешна, чтобы прибегать к подтверждению непреложных заповедей. а счастье — оно эфемерно. капитолий делает все для того, чтобы мы... я была счастлива. у меня нет нужды в деньгах, пище, свободе. капитолий дает то, что в свое время не смогла дать прежняя система. капитолий есть то, что несет мир, свет, надежду, стабильность моим детям... смотришь прямо в глаза, даже не моргая, и горячий комок подкатывает все ближе и ближе к горлу. речитатив заученный в какой-то момент сбивается, но остановиться уже сложно. последние фразы в заученной съемке повторяешь себе уже несколько лет подряд, посещая кабинет доктора аврелия. они обязаны лечить // врачевать. эти предложения вживлялись в черепную коробку и расшатанное сознание, когда девушка с каштановыми волосами и темными заводями под глазами не различала день и ночь. когда все, чего хотелось — это перестать дышать. когда малейший твердый предмет мог стать причиной серьезных травм. никто в капитолии не знает [только все тот же доктор аврелий, хеймитч и пит], что все та же девушка [тот самый символ сопротивления] уже дважды пыталась исправить ту роковую ошибку, совершенную еще на первых голодных играх [и косые шрамы на запястьях будут напоминать об этом каждый раз. от того большинство твоих платьев обладают пошивом длинного рукава. таково было желание стилистов — хотя бы чем-то скрыть "недостатки" тела, покалеченного играми. все думали, что именно ими]. — а смог ли найти счастье ты? здесь, на чужой земле, среди других людей? можешь ли глядя мне в глаза сказать, что та самая система, которая не считает тебя рабом — сделала тебя счастливым? красивые пафосные речи, предназначенные для камер как-то медленно уходят на задний план [да и сильна ты в них никогда не была, будем честны. здесь всегда спасал пекарь], и ты уже не понимаешь в какой момент нужно остановиться, когда необходимо нажать ту самую кнопку "стоп", чтобы не вернуться на миллион шагов назад, что пришлось преодолеть за все эти годы. чтобы не слететь со всех возможных шарниров в очередной раз. последние годы твердые предметы уже перестали нести для тебя опасность. перестали...но надолго ли?