Ironic touch

Цветастым предвечерним сумраком миссия Доктора подходит к своему логическому концу. Уже через час, вдыхая свежесть тропического бриза, в потёмках он отплывает обратно. Отбывающая с ним гвардия (вся до последнего бойца) недоумевает из-за того, что босс успел нанести очередной визит в Сумеру. Кто-то уже давно привык к нонсенсу: «он может быть повсюду», так что не заостряет на этом должного внимания — в любом случае, не то, чтобы солдаты могли сами разобраться в подобном, так что они ограничивают треп двумя версиями: первая гласит, что задание требовало его конфиденциального возвращения в королевство мудрости. Вторая версия, трогательно-патетическая, приходится большинству по нраву больше: уж больно истосковался лидер по своей бывшей родине — настолько, что засверкал пятками обратно, да по несколько раз. Сам Дотторе, хвала Царице, этого бреда не застаёт, смакуя красное сухое тридцатилетней выдержки в своей делюкс каюте. Больше всего ему хочется изолироваться от лишнего гама, после сытного ужина распластавшись на диване с бедламом личных записей. Пальцы ног скользят по пряже ковра из тигровой шерсти — пока клоны сетовали насчёт убогих богов и их убогих пародий, у него было время выбрать себе памятный сувенир. Стоит отметить, что в этот раз Дотторе оказывается действительно доволен собой. Доволен не следствием эксперимента, в процессе которого его предположения себя оправдывают — это был научный опыт с разочаровывающим исходом. Иррациональный Сказитель никогда бы не смог обрести то могущество, о котором грезил, так как всё его рвение концентрировалось в желании залатать чувство своей уязвимой неполноценности. Примитивные амбиции не могут привести к значительному результату. Настоящее довольство щекочет стенки горла, как жар элитного спиртного. Оно ютится на подходе к груди: разливается волнами насыщенной тёрпкой глади, окрашивающей органы и настроение Дотторе в вишнёвый багрянец. В ладони лежат целых два сердца Бога: признак его компетенции, свидетельство стратегического превосходства над любым противником. Это не значит, что Предвестник нуждается в лаврах и рукоплесканиях по возвращению в Снежную. Он просто доволен, что в очередной раз доказал себе же, что всегда может заполучить то, что только захочет. Нет смысла в том, чтобы сразу рапортовать о своем успехе: его методы, пусть иногда и вызывают вопросы у ограниченных масс, но сомнению руководства никогда не подлежат. И сомнению Панталоне, раз уж на то пошло. Лунный свет просачивается сквозь створку иллюминатора, расплескивается в волнистых, убранных назад кудрях. Чуть погодя, когда далёкий плеск воды склоняет его к полусонной неге, он любопытно потягивается за рабочей маской. Она накрывает лицо привычным полумраком, резонирует отголоски глубоких, как морское дно, мыслей. Усиливает какое-то шестое чувство, потому что теперь Дотторе действительно явно убеждается в том, что среди всех королевств, материков и океанов кроме него не остаётся признаков существования никакого другого сегмента. Маленькая телепатическая связь между ними — ограниченный аналог способности Дендро Архонта, позволяла ему наблюдать течение жизни клонов под невидимым фокусом линзы. И единственное, что в данный момент отзывается на его когнитивные импульсы — совершеннейшая, абсолютная пустота. Дотторе кладёт маску обратно, и на него обрушивается неудержимый раскат хохота.

***

Возвращение обратно занимает добрую неделю — за это время скука от лицезрения статичных пейзажей успела набрать обороты. Что уж там, если даже езда на фонтеновских поездах приедается после пары часов путешествия нон-стопом. Если говорить об отношении Предвестника к климату Снежной — оно больше отрицательное, чем положительное. Дотторе не такой уж и мерзляк, просто отрочество и юность, проведённые под куполом жгучего солнца и влаги, всегда невольно усиливают его неприязнь к холоду. Однако сейчас, после долгого ожидания преобразований, даже трение снега под сапогами, резание ветра и знобливый воздух вызывают на лице предвкушающую улыбку. Собрание всех шишек намечается завтра, так как из-за кипы обязанностей и распоряжений им всегда требуется время, чтобы собраться полноценной шайкой. Посреди архитектурного ансамбля он натыкается на Пульчинеллу, мило разменивается с мэром парой слов о текущей обстановке в государстве. Та же процессия проходит в кабинете у Пьеро с подытоживанием итогов. В целом, сделка с Божеством Мудрости пошла им более чем на руку. Передача информации о Тейвате никоим образом не повлияет на ход неизбежных событий, а потеря сегментов… в сравнении с колоссальными планами организации, эта цена оправдывается Доктором охотно. После передачи гнозисов остаётся лишь одно невыполненное дело, но перед ним Предвестник решает позаботиться о презентабельности своего вида. Он принимает целебную ванну, одевается с иголочки, причесывается, и, даже какой-то задней мыслью, перед тем как выйти — перепроверяет тугость ремней на груди и горле. Дотторе знает — в пол четвёртого он должен быть ещё в своём офисе. Будет делать вид, что работает, в то время как его работоспособность успевает зачахнуть после обеденных гастрономических изысков, и всё внимание концентрируется на банкнотных оригами-лебедях, которым Панталоне нравится затейливо сгибать шеи. Дотторе вторгается без стука: пересекает порог, каблуками выстукивая по глянцевой плитке мрамора. Его рабочие апартаменты всё те же: настенные полки из черного дерева с книгами и канделябрами, антикварная живопись, выходящая за рамки понимая Второго Предвестника. Напротив дубового стола — ветеранский угловой диван с обивкой из кожи, повидавший за свои считанные годы больше, чем изнемогающие боги во времена войны архонтов. Одна из стен облицована стеклянным панно, в отражении которого Дотторе разделён на кривые мозаичные трещинки. Всё как обычно. И вместе с тем — о, чудо. Панталоне действительно работает, головой склонившись над бумагами с сургутной золотой печатью. — Вижу, ты возвратился в целости и сохранности. Миссия выдалась непростой? — Я бы отметил, что это требовало терпения, нежели больших стараний. — Что ж, терпение — качество личности, присущее истинному учёному. — В таком случае, уверяю тебя — я был предельно терпелив. Гость огибает широкий письменный стол, сводит на нет метровую дистанцию между ними. Документы Девятого накрывает теневой силуэт, и через пару секунд он уже чувствует, как движение руки медленно убирает волосы с его шеи. Панталоне с улыбкой разворачивается к нему, пересекая интимное продолжение. — В таком случае, будь добр проявить ещё немного своей терпеливости. Мне нужно закончить с документами. На этой ноте Дотторе окончательно понимает, что что-то не так. Это происходит время от времени, когда Девятый не в духе: начинает изображать святую недотрогу, пока Второй стоит у него над душой, пытаясь понять, где он вообще просчитался. Можно было бы отнести этот случай к их классическому эпизоду, если бы не факт того, что насолить Регратору у учёного ещё даже не возникало как таковой возможности. Взгляд сталкивается с прищуром темных сапфиров. Когда он истосковывается по Панталоне, то невольно готов петь дифирамбы его пленительную лику. В обыкновенные же дни Дотторе нравится шутить, что его глаза оттенка беспросветной бездны. Либо грязной воды из канавы, иронично, но никоим образом не гармонирующей с блеском баснословного количества моры, которой тот обладает. Ну а что тут поделаешь, когда это одно из самых точных сравнений, и романтик из Предвестника такой себе. Две тёмные заводи не просто прищуриваются — даже снизу вверх они смиряют его какой-то жгучей неприязнью. Как будто выцарапывают на обратном развороте сознания истинную суть вещей, и эта суть медленно начинает изучаться разумом Доктора… — Сам скажешь мне, в чём тут дело, либо мне предстоит копаться в сотне раздражающих тебя версий? — Твои версии обычно настолько бредовые, что вызывают у меня один только смех. Всё намного проще, и ты прекрасно знаешь, к чему я веду. Несколько секунд следует всепоглощающая тишина. Вместо ответа Дотторе снова распускает руки, но на сей раз без столкновения с каким-либо отпором. Рука в перчатке резко задирает горло чужого воротника вниз: оголяет вид на бледную кожу с почти сошедшим с неё засосом. Панталоне не видит всего лица под покровом маски, но ему достаточно услышать нотки озлобленности, плещущиеся в низком гортанном голосе. — И которого из них ты удосужил своей компанией в этот раз? — Может мне тебе ещё все свои сеансы с ними номенклатурно расписать? Со сведениями о каждой дате и нашей бурной деятельности. — Пф, как будто после их смерти в этом есть хоть какой-то смысл. Если бы с переполняющего его раздражения Дотторе переключился на виновника перед собой — может быть, он бы заметил и мимолётное содрогание губ, и обрывок замершего на вдохе дыхания. Но он всё это упускает, и его награждают очередной волной беспристрастного холода. — В таком случае, я не думаю, что отныне и в наших личных встречах есть хоть какой-то смысл. Уж прости, но я ещё долго не оправлюсь от вида того, как мой любовник в агонии умирает прямо передо мной. Это порядком начинает выводить Дотторе из себя. — Перестань драматизировать, я тебя умоляю. Это было вынужденной мерой, и ты, как никто иной, понимаешь это. Я должен был сделать что-то другое? Что же? Предложить Божеству Мудрости решить нашу дилемму за партией в нарды? Ну что за идиотизм. Они оба знают, что следование интересам его Величества это железный аргумент. И не важно, что стоит за этим на самом деле — ты ни коим образом не можешь выступить против того, чему когда-то отдавал присягу. Панталоне скрепляет свои руки в замок с серьёзным задумчивым видом. На его закрытых пальцах извечно нанизанные сребристые кольца, и Второй Предвестник старается игнорировать мысль, как острая прохлада дразнила бы его томящуюся по касаниям Девятого кожу. Как эти узоры вдавливались бы в его плоть, оставляя на ней красные впалые вмятинки. — Дело не в этом… С исчезновением всех твоих клонов я потерял то, на чём никогда не концентрировал должного внимания. — Почему мы снова возвращаемся к этим ебучим клонам? Ну сдохли они сдохли. Ещё один эксперимент подошёл к своему завершению. Конец. — он пренебрежительно отмахивается ладонью. Регратор награждает его снисходительным тоном. — Я прекрасно вижу, что тебе было на них похуй вне рамок своего исследования. Но для меня это стало… хочешь, называй своего рода экспериментом. И после него мне нужно сделать для себя кое-какие выводы. С огромной вероятностью, Дотторе нихуяшеньки не поймёт, но а как быть иначе? Как объяснить ему, что доселе Панталоне всегда чувствовал себя, как сыр в масле? Его окружали вниманием, заботами и свиданиями, в которых Регратор тонул, искушённый вечной свежестью своей аккомпанировки. Он привык к постоянным неожиданностям со стороны партнёров, сменяющихся, как снежинки под властью вьюги. Он привык к их улыбкам-оскалам, к вечному эгоцентризму, сокровенному повиновению, жару и влаге, грубости и нежности, разговорам и разделённому молчанию. Он привык к каждому личному имени, которое они просили выводить пальцем по преданным изгибам вдоль тела. Он привык к ним, а сейчас всего этого попросту нет — остаётся лишь изнурительная давящая пустота, которая втаптывает Панталоне лицом в тревожные вопросы. Кого из них он действительно любил, и любил ли вообще? В его ли власти разобраться, что за чувство пускало свои корни в панталоновском иссохшем сердце, когда теперь по ощущениям там ровным счётом ничего нет? Обескровленный вакуум, разграбленная чуткость и густые потёмки. И теперь он остался наедине с ним — самым приставучим, себялюбивым и таким же бесчувственным мудаком. Что за счастье. Даже сейчас этот не перестаёт стоять, демонстративно скрестив руки на груди. Ему подавай на блюдечке капитуляцию своих убеждений, которыми он будет лакомить своё ненасытное тщеславие. Затем он будет со скуляжем просить тебя трахнуть его, давясь слюнями и прочими жидкостями с онемевшими конечностями у спинки дивана. А когда всё закончится — сделает вид, что всё было притворно, дескать, в целях исследовательского опыта — и однозначно не с таким раздутым пристрастием. — Какие выводы тебе нужно сделать, когда перед тобой стою я? Я знаю, что для тебя они были забавными игрушками, будто бы я не видел… Но тебе стоит перестать зацикливаться на том, что навсегда осталось в прошлом. — О, я обязательно разберусь с этим без твоего вмешательства. Через несколько минут сюда явятся прихвостни Пульчинеллы, поэтому предлагаю на этом закончить наши бесплодные разговоры. Уверен, у тебя ещё много дел помимо меня. И да, поздравляю с победой. Это с усиленной отдачей сбивает Дотторе с колеи. Вот что случается, когда ты больше недели грезишь о пылком и исступленном воссоединении, когда ты всему миру доказываешь, что тебе море по колено в задачах первостепенного разряда. Второй Предвестник и пальца не замарал, пока его соотечественники клали на кон ради гнозисов свои тщедушные жизни. И он млел от мыслей, как получит за это свою отличительную награду, как Панталоне будет подтверждать его аксиомы, выцеловывать их своими губами на участках его тела, ведь это так естественно для единого образа их мыслей. Он всегда мог найти себе место рядом с ним, таким же скептиком и еретиком. Девятый был для него неразгаданной гаванью, контрольной шестерёнкой в работе сложного механизма, который приводил Доктора в экстазийный восторг. А теперь он просто так отказывается работать — не хочет и всё. И всё из-за каких-то грёбанных клонов, которые даже после своей смерти отнимают заслуженное Вторым Предвестником внимание. Он закрывал глаза на их встречи, потому что их наличие являлось свидетельством заинтересованности в нём Панталоне. Он закрывал на всё глаза, корпел и сводил зубы в скрежете, чтобы теперь что?.. Регратор милостиво просил покинуть его покои? Несмешная шутка. — Я уйду, но ты ещё будешь жалеть об этом. — Как, должно быть, тревожно мне должно стать от твоих слов. Даже не знаю, как я это только вынесу. Сквозь кожаную ткань Дотторе счёсывает внутреннюю сторону ладони. Его даже не провожают взглядом до двери, и он ударяет ею так, как будто ещё чуть-чуть, и она рассыпется на древесные ошмётки. Это маленькое пренеприятное открытие для Доктора — признать, что в мире ещё есть вещи, которые он не способен получить целиком и сразу по щелчку пальца.

***

Следующие дни текут, как речная вода: стекаются в приток так называемой «терпимости Дотторе» — которой, как оказалось, для ученного у него грешно мало. На собраниях повисает небывалое чувство раздраженности — такой, что даже Чайлд со своим эмоционально-чутким диапазоном, как у семечка одуванчика, осознаёт, что что-то выходит за рамки нормы. Так как деликатности у него ещё меньше, он не скупится подойти к Дотторе прямо во время антракта: «хей, вы с Панталоне обычно ведёте себя, как две бабки базарные, а тут что-то случилось что ли?» Капитано фейспалмит, Панталоне делает вид, что он этого не слышал, Коломбина хихикает, а Дотторе разражается на малого летающими шприцами. Длительное зависание в своей лаборатории отвлекает его на добрые пару часов — до тех пор, пока обстоятельства не сталкивают Предвестника с острой необходимостью финансирования его текущего проекта. В научном прогрессе без моры порой абсолютно невозможно обойтись. Раньше это не являлось для него проблемой, потому что справедливый обмен Регратора предполагал возмещение компенсации на ближайшем столе с вылетающей из рта руганью и стонами. И Панталоне, безусловно, только этого и ждет. Ждет, что Дотторе, как миленький, примчится к нему на коленях, весь в заплатках, до нитки ободранный, и будет извиняться самым постыдным для себя образом, что он горько раскаивается в чём-то там. А вот хуй Панталоне, а не его мольба. Приходится изворачиваться: Дотторе продаёт свои разработки на чёрном рынке через посредников, высоко задирает голову в коридорах, и дико беснуется, потому что оптические стёкла линз пафосно отсвечивают не в его сторону. Когда за одной из недомолвок он в последний раз руками разломал дорогую оправу чужих очков, Панталоне лишь усмехнулся привычно: «только рад не видеть твоей уродливой мерзопакостной морды». Это ниспровергает Доктора в какой-то личный ад, который, как ему кажется, он совсем не заслужил. Ну подвергал он детей и взрослых всяческим болезненным экспериментам, саботировал промышленность государства, манипулировал, убивал, даже себя убивал — не без греха, согласен. Но что за проклятье заставляет его так сильно зациклиться на Девятом? Чувство уязвлённого достоинства? Собственнические нотки, проросшие в земле впервые за четыреста с горстью лет? Дотторе не знает точно, но абсолютно точно ненавидит это всем своим естеством. Ненавидит думать о том, что Панталоне может найти себе новый объект для развлечений. Что в его голове поселится кто-нибудь другой — не такой изобретательный и гениальный, но занимающий внимание Предвестника, как вычищенное до блеска бриллиантовое ожерелье. В ночном кислородном удушье ему грезится, как коллега ведёт кого-то под ручку — ласково водит пальцами по незнакомым воображению скулам, трогательно припадает к временно удобному плечу. В такие моменты Дотторе скидывает с себя колючее одеяло, барахтается в борьбе с непримиримым разумом. Через какой-то промежуток времени по комнате начинают летать ни в чём неповинные колбы с примесями. Глухой скрежет, кромешная тьма, смех лунного серпа; осколки, вонзающиеся в неосторожные ступни. Босыми ногами Дотторе волочит по полу разводы крови, в середине ночи — старается снова оптимизироваться для работы и не думать, не думать, не думать. На улице — снежная буря, а под рёбрами зудит разодранная кожа — попытка компенсировать желание сделать что-то пострашнее с Панталоне. Ведь ничего не мешает просто завалиться к нему?.. Прижать к стене, и вбивать, вдалбливать в неё до глухого хруста костей, пока в черепной коробке на место не встанут верные догматы. Можно бережно вскрыть его грудь, утопить руки в горячих греющих внутренностях, как следует согреться, чтобы потом зашить всё идеальным образом обратно — прибрав себе изнутри какую-нибудь памятную безделушку, которая будет напоминать Дотторе и о долгих бессонных ночах, и о мелодичном голосе, и о самой лживой в мире улыбке, которой Регратор одаривает каждого второго проходимца. О, но это так страшно. Даже теоретическая мысль о том, что он может потерять Панталоне в каком-то из исходов — сводит его с ума.

***

Всё решается намного прозаичней, чем Доктор себе представлял. Это происходит в один из однообразных вечеров: рождающаяся вьюга, сиплый скрежет ветра за окном, поскрипывание берёзовых дров в камине. Наверное, одно из самых основополагающих различий между Панталоне и Дотторе состоит в том, что первый хотя бы умеет стучать в дверь. Ему вообще способностей не занимать в том, что касается обходительности. Если Дотторе на своем пятом веку мастерски умеет давить на точки человеческого восприятия, то Регратор это делает, основываясь на опыте лишь нескольких людских десятков. Знает, что сказать, чтобы завести диалог в нужное ему русло, а затем направить его в такую неожиданную перепитию, что по завершению разговора ты остаёшься без трусов и с переписанным наследством. Жизнь слепила из него невообразимо удачливого союзника и ужасного оппонента, и каждый божий раз Дотторе ловит его на этом моменте, когда тот включает из себя Святого Богослова, щедрого господина либо просто очаровательного ухажёра — смотря чего ему больше хочется: убивать, вымогать или трахать. Так и в этот раз: заявляется нежданно негаданно, вооружённый артиллерией благородства и хитровыебанности. Дотторе заранее галочкой в голове отмечает, что нужно держать ухо востро и вообще делать вид, что он максимально занят — будто с пять минут назад и не думал выть в окно от очередной банкирской ломки. — Не мешаю? — Вообще-то, немного да, но располагайся. Панталоне вольготно присаживается на классический гнутый стул перед собой. Если так рассудить, то на него только он всегда и садится — остальные предпочитают оставаться скромными и дышащими. Дотторе давно сидит без маски, но длинная челка водопадом струится по его лицу — возможность невзначай ловить краем глаза чужое смятение. — Я заметил, что ты в последнее время то и дело хлопочешь над своими исследованиями. Мне по ошибке привезли новую порцию сырья и всяких химических элементов, которыми ты всегда пользуешься. Ну и я подумал — почём зря отклонять заказ, верно? Завтра же тебе всё доставят. Задобрить, значит, решил. — Ждёшь от меня взамен каких-то почестей? — зачем ходить вокруг да около, если можно просто откинуться на спинку кресла и сэкономить прямолинейностью их игру в кошки-мышки. — Ахахах, даже не знаю. Как насчёт простого словесного «спасибо» для начала? Всё-таки, Девятый обладатель самого сучьего, но до чего же красивого лица. Особенно Второму нравятся опущенные брови домиком, когда тот вдруг начинает неожиданно, звонко смеяться. Догорающая трескотня дров, тишина в ответе и скепсис алых бессонных глаз. Либо Дотторе реально настолько поехал крышей, что ожидал какого-то подвоха в элементарном услужливом визите, либо у Панталоне по швам разошлись его только недавно сформированные постулаты. А может, всё разом?.. — В таком случае, спасибо. Сделал для себя выводы, которые так хотел? Панталоне улыбается, в то время как глаза его выражают ровным счётом ничего. Ты не затеряешься в лесном забытье дикой хвои, в сиянии чистого рудника, горном выступе его глазных рецепторов. Это непомерное безразличие. Тёмная материя скуки и голода. Кажется, что даже вся световая энергия поступает туда и там же беспросветно канет. — Нет. Судя по всему, теперь я и вправду никогда не разберусь, что к чему. Второй чувствует покалывание, как будто прямо здесь и сейчас ему нужно сказать что-то весомое — и не с точки наполненности аргумента, а что вынудит Панталоне хотя бы на пару секунд, хотя бы раз перестать играть персонажа театральной комедии. Но что он может сделать, когда даже не понимает, что конкретно гложет этого придурка? К сожалению, нежно Дотторе умеет только препарировать ножом. К счастью для него, в той же мере: бережливым Панталоне умеет быть лишь с деньгами. Сегодня он говорит одно, а завтра другое, и вот уже послезавтра он проскальзывает в твой кабинет, недвусмысленно поглаживая шероховатую, млеющую под прикосновением ладонь. Просто потому, что ему захотелось восполнить свои антидуховные потребности. Что поделать, если они всегда будут могущественнее, чем прорезающиеся из-под почвы сомнений понятия о моральных нормах. И пока Дотторе может помочь ему с этим, его устраивает быть для Предвестника кем угодно: другом, деловым партнёром, интересной партией в покер, секс-игрушкой, симфонией ледяного дождя, платиновым подсвечником на столе, острой бумагой с отпечатанным шлейфом духов — лишь бы Панталоне хотел его. Лишь бы он не мог забыть его, как не мог забыть свои детские, незаживающие шрамы. Пальцы у Девятого нежные, слегка нагретые. Доктор озадачивается, чего жаждет охотней: сплести с ними вечный замок или вылизывать каждый миллиметр, обглодать их до трогательных фаланг для их экспонатного довершения. Панталоне мыслей читать не умеет, но наверняка обо всём догадывается. Его дотторовская ёбнутость до поры до времени устраивает, потому что сам он не лучше. Вот он сперва старается с тобой в чуткий реверанс, возвышает до неба заботливым трепетом: и на стол усаживает, и раздеться помогает, приговаривая: «ну до чего же хороший…» Целует тебя в лоб, символично стирая воспоминания о земной жизни. А дальше… дальше только чистилище с пересчетом каждого греха на выступающих впадинках плоти. Доктор кряхтит и хватается за шею, оттягивает ошейник — в наказание с него взымают ещё один глоток кислорода. Позвоночник больно бьётся о поверхность стола, ударяется снова и снова, Второй не знает, куда деть руки, и просто впивается ими о исцарапанные деревянные бортики. Панталоне загробастыми ладонями водит по ключицам, груди, животу вверх-вниз, давит ногтями на боку и заднице, как будто нашпиговывает зверя — принадлежащего ему целиком и полностью. Дотторе со своей великанской надменностью не признал бы себя со стороны: бёдрами подмахивает, и как самая последняя шлюха течёт, стоит только хлестануть его ниже пояса. Вставить ему чем угодно и как можно глубже, унизить сам факт его своевольного существования, превышающего естественный порядок жизни. Подтвердить, что все его убеждения и гроша ломанного не стоят, потому что сам он этого никогдашеньки не признает. Внутри влажно и без смазки, когда Панталоне вбивается в него всем размером. Второй не выдерживает — тянется к Регратору, обвивает его плечи, кусает до остервенелой боли, но такой парализующей, как будто в этот же укус вливает свой дурманный, нетопырьский яд. Спазмы проходят сквозь всё тело, сквозь нервные спутанные волокна — в них перепутались начало и конец, значение и смысловой сигнал. Панталоне приглушённо шепчет что-то несуразное, что-то бредовое, что раздирает мозг Дотторе с тем же эффектом, что молитвы путников у архонтского алтаря. Ему нужно теснее и так, чтобы в последний раз, чтобы его разорвало на квант электромагнитного излучения, который может существовать лишь со скоростью света. Лицо исчезает в чёрных локонах и там же, на вдохе, на последней секунде звёздной вспышки догорает. Только в такие моменты каждый из них способен ясно почувствовать, что у них есть и пульс, и биение, и насколько же они вдвоём пришибленно одинокие — каждый в своей ипостаси. Дотторе утирает со лба пот и низко, с застрявшим хрипом промеж горла выпаливает: — Знаешь, а я лишь недавно подумывал тебя изничтожить. Панталоне с пару секунд вглядывается в него с неподдельным изумлением. Чуть погодя, отвиснув, его лицо приобретает такое довольство — как будто секунду назад ему сделали предложение руки и сердца.