Ironic touch

Панталоне не был бы собой, если бы не старался везде ходить с иголочки: безукоризненно выглажено, скромно, но статно — до сребристого блеска на цепочке дужков. И всё равно попадает впросак, когда дело доходит до того, с чем ему не совладать человеческими усилиями. По белым стенам мраморного дворца солнечный свет катается, обнажая каждую витиеватую зазубринку, и каждый раз Панталоне улыбается с криком внутри себя: «Господи, ну я же не дебил, чтобы как этот маску носить…» К Капитано никаких претензий не имеется, он травинки не трогает и ореол анонимности на постоянстве поддерживает. Другой же, глаза бесстыжие прячущий за своим клювом, даже муки совести не испытывает за то, что прилюдно позорит должностное лицо. Саднящие губы Панталоне не спасают никакие гигиенические мази — это он ещё молчит о синяке рядом со скулой, которым его наделили, видимо, спутав устойчивость кожи с надёжностью нефритового камня. Иногда, в крайне плачевной ситуации, даже Арлекино косо взирает на него с соратническим сочувствием. Затем она вспоминает, что из себя представляет не только Второй предвестник, но и Девятый… и пыл сочувствия поубавляется сухим: «так тебе, мудачина, и надо». Подобное Панталоне терпеть не намеривается — он себя не на дороге нашёл. Хотя, может быть, и там… но это точно не позволяет никому вредить его нынешнему статусу, вымощенному кропотливыми трудами над собой и факторами извне. Его влияние распростирается на целое государство и за его пределами. Люди уважают завидную остроту ума, восхищаются его представительностью, мечтают поцеловать окаймленную кольцами руку. Желают занять хотя бы пару минут драгоценной аудиенции, чтобы иметь возможность добиться банкирского расположения. Регратор знает: постепенно и в том же духе — в его силах стереть разницу между «верховными» существами и теми, кто родился без доброжелательности судьбы, везения и наличия путеводной звезды в жизни. Так что какой-то там наглец с сексуальным мозгом и ужасными привычками ему точно по зубам. Полусвет, полутьма — Панталоне даже не различает, какое сейчас время суток. Если раньше они старались видеться в интимные вечера, то сейчас их свидания распростёрлись во временном континууме от утра до ночи: Дотторе заявляется неприлично наугад, неприлично страстно обвивает талию Предвестника, и дальше всё в классическом дурмане, где путаются материи с поверхностями. — Дот-тторе… — это ощущается так, как будто его душит альбинос-анаконда. — Мм? Ты что-то говоришь? — он запоздало вспоминает, что перед лобызаниями нужно снимать маску, поэтому у Панталоне появляется шанс задышать. — Я говорю, что такими темпами, дорогой, мы перестанем целоваться вовсе. Для Дотторе это как посягательство на свои человеческие права, прописанные в тейватской декларации. — А затем что ещё выдумаешь? На тебя взглянуть грешно будет? — Если ты не перестанешь представлять меня в дурном свете — то да. Буду делать вид, что пострадал в доблестном бою, отвоёвывая новые биржи и гранты, а тебя я знать не знаю. После сказанного и неразделённого Дотторе битую ночь корёжится над постижением косметологической науки. Банкиру палец в рот не клади — надо, чтобы всегда для него всё было образцовым и идеальным. В противном случае, в напутствие он прочтёт тебе сто лекций о том, почему твои старания — пятикратно переваренный кал. Поэтому то Доктор и старается учитывать не только эффективность разработки, но и её эстетическую сторону. Дополнительный день работы уходит на то, чтобы выбрать подходящий для Панталоне запах лекарства. Дотторе самостоятельно скитается по магазинчикам столицы (неожиданный минус отсутствия клонов), разодетый в лохмотья, как горемычный беженец — нежелательно, чтобы его видывали в какой-нибудь лавке эфирных масел: «Нежная лилия». Обонятельные рецепторы переживают возню с сотней ароматов (ещё один неожиданный минус отсутствия клонов), но какой же из Дотторе Второй Предвестник, если бы он не справлялся и с этой миссией. В голове параллельно возникает мотивирующий образ того, как Панталоне изумлённо принимает подарок, как растирает пятнышко мази по бархатной коже, наслаждаясь благоуханием, подбиравшимся с учётом его предпочтений… Здесь следует уточнить, что Второй, само собой, старается исключительно для того, чтобы Регратор переставал коптить ему на мозги — только и всего. О помыслах доставить банкиру удовольствия не шло никакой речи. Путём долгого отбора Доктор останавливается на «запахе вечерней сирени» и «сливовой ветке». Он готов поклясться, что запах у этих масел приятнее их тривиальных названий. Дальнейшая работа занимает у него намного меньше времени: копошение с гидрофильной основой мази, смешивание компонентов, настаивание; Дотторе настолько увлекается этим занятием, что задумывается создать для них двоих ещё и лубрикант. Хотя, охотно верится, что нижнюю часть своего тела Панталоне ему точно не доверит, как не доверяет партнёру позволять делать себе горловой. На ранней стадии их тесного контакта он взглянул на заострённые зубы Дотторе с самым тупым лицом и заранее предприимчиво объявил: «минетов у нас не будет». Сладостное предвкушение расходится в нём каждую секунду после завершения работы. Дотторе ждёт всего: и решения проблем одним махом, и свежего воздаяния чужих губ за своё корпение… но когда Панталоне принимает в руки душистый флакончик, то несказанно радует своей благодарностью по-своему: — … Это чем пахнет? Запахом десятилетней шины, валявшейся на обочине? Лекарством Панталоне пользуется, но не без пренеприятного бубнежа, потому что Дотторе, видите ли: «мог бы и постараться», а Дотторе хуй скажет правду, что он на самом деле старался для этого дела. Свою заботу Панталоне умеет проявлять более осознанно и очевидно. Застой мыслей и очага продуктивности; бессонная ночка за жестким траханьем с колбами и чертежами — Панталоне заглянет глазком, примет к сведению. Через минут десять зайдёт ещё раз, ни слова не скажет, только оставит на столе ягодный чай и какую-нибудь ватрушку. Чай настоявшийся, чуть подслащённый и отдаёт паром — намного вкуснее, чем тот, что готовят Дотторе его роботы. В следующий раз Панталоне может зайти с массажем, либо и вовсе выдворить заплесневевшего дышать свежим воздухом. Для Дотторе эти жесты привычнее, чем вызубренные вовек академические формулы. С разницей, что не такие объяснимые. Может ли Панталоне на самом деле хотеть саботировать его? Возыметь какую-то выгоду своими подачками? Доктор не знает, но каждую прецессию ставит под сомнение: от терпкой приятности чая до мягких ладоней на затёкший плечах. Дотторе думает, что это нормально, не доверять друг другу в их положении. Даже не так: было бы странным, опустись они однажды в сердечные излияния. Стали бы героями мелодрам, которым вместе и море по колено, и в шабаше рай, и прочий лепет, на котором вырастают потом такие, как Чайлд. Как выпьет рюмку, так сразу у него ностальгические завывания о Ли Юэ и своей любви по ту сторону баррикады, которую фатуйцы уже согласны хоть к себе завербовать, лишь бы тот наконец заткнулся. Что насчёт Дотторе, то он по колено только штаны свои снимает, и рай у него между ногами, когда Панталоне снисходит ниже, чтобы жёстко надрочить ему в перчатке. Темнота, вязкость и липкость, лязгание ремней, бросает то в жар, то в холод, а от визуального контакта хочется излиться с отсчётом в мученическую секунду. Возбужденный взгляд Панталоне может распять тебя без гвоздей, может приказать тебе сделать с собой что-то ужасное, просто чтобы он тоже завёлся без лишних касаний к себе. И каждый раз, когда его движения доводят Дотторе до мозгодробительной истомы, когда из головы на миг вылетают и формулы, и родное имя, и как выглядит желтый с зелёным — всегда на тот свет его провожает кривой сгиб улыбки. После неё Доктор уже не уверен, кто из них и кого в действительности ублажал. Кроме того, что ублажать, Регратор умеет первоклассно бесить, и даже не своей предвзятостью. Прихлопывает по своим коленям за сиестой — ты опускаешь голову боком, как на приёме у отоларинголога. Чувствуешь, как закрадываются к затылку длинные пальцы, как почёсывают гнездо светлых волос, пока Панталоне не отвлекается от книги — и Дотторе из последних сил держится, чтобы не замурчать с кошачьим умельством. Аквамариновая серьга искрится, земные плиты сдвигаются, комнатный потолок соединяется с космосом — у Второго Предвестника лучшие годы его жизни концентрируются в этих всесильных ладонях. Они могут оставить узоры лучшей в мире асфиксии на кадыке, а на следующий день расслабить клеточки мышц чудными прикосновениями к волосам. Ненароком, но даже вопреки отсутствию доверия ты чувствуешь себя самым-самым, одним-единственным в этом сумасшедшем амплуа партнёра. Ты уверен, что это незыблемо, от сомнений до исключительного наслаждения, а затем тебе щебечут невпопад: — Тебе, вроде бы, больше всего нравилось здесь? Дотторе делает вид, что слова проходят сквозь диапазон восприятия, дальше — только воздушный свод сновидений с мечтами о радуге и коралловых устьях крови. Мысль о том, что Панталоне в принципе чешет его впервые, досадно счесывает в груди до разрыва сосудов. Регратор осёкся, как неловкий лоботряс, потому что читал книгу? Не придал своим действиям значения? Или же это намеренная издёвка? У Дотторе не мелодрама, нет. У него ежедневные памфлеты, в которых обличается собственное презрение. Как бы не довольствовался имеющимся — время от времени внутри беснуется иррациональный неказистый ком сомнительного «нечто». Он бы с радостью его и выблевал, и истоптал брезгливо подошвой сапог — с последующей ликвидацией до молекул. На деле же остаётся сравнивать себя со своими же копиями. В кутерьме лабораторного мрака светодиоды рассекают собой темноту, пульсируют с биометрической точностью, качая жидкости, точно реальные органы. Дотторе прошибает ознобом, он нервозно топчет ногой, пальцы сгрызает до краешков мяса. Ведь, может ли быть, что с созданием других версий себя, он поместил в них что-то большее, чем свой разум? Что-то, что Панталоне нашёл в них, но никак не в самом Дотторе?

***

— У меня для тебя подарок. Панталоне вопросительно сгибает бровь — обряды поднесения для задабривания злого духа в их тандеме привык совершать именно он. В один день это сребристая бижутерия с туманным прошлым, некогда покоившаяся в шкатулке заёмщика. В другой — букет с красно-бордовыми гроздями гвоздики, которые он купил из жалости к малоимущей женщине. Всегда и везде это что-то новое, но странно гармонирующее с тем представлением, которое у него вызывает Дотторе. Вышеупомянутый аккуратно вкладывает в его руки чёрный контейнер. Коробочка размером с два кулака, слегка увесистая, по звуку отдающая полой гулкостью. Панталоне в причудливом волнении затихает, тянется к крышке медленно-медленно… и в этом движении застывает так, как будто оно переворачивает его реальность вверх дном. Перед ним лежит сердце. Слегка видоизменённое, с проводами на месте аорт и вен, но сплюснутое до той же формы клапанов и желудочков. Розовато бледное, оно бесшумно плавает в формалине стеклянной банки. У Дотторе лицо, как будто он сейчас треснет от довольства своей изобретательностью. — Ну как тебе, нравится? Теперь ты всегда сможешь любоваться ими. Какой же это был по счёту сегмент… — Весело тебе, да? — Девятый бережно кладёт банку на стол, переносицу потирает с болезненным измором. — ебанутый. Какой же ты всё-таки ебанутый. В чём твоя проблема? Вечно тебе не угодишь. — Мне не угодишь? Это тебе всё всегда, блять, не так. Для тебя хоть хвостом виляй, лишь бы урвать толику твоего честного внимания. Да вот только все вокруг для тебя лишь грязь под ногами. Переменная величина! — Большое спасибо за откровение. Тогда на кой чёрт ты тогда продолжаешь зацикливаться на мне?.. Что ты вообще во мне так любишь? Теперь очередь Дотторе терять почву под ногами. Кровь в жилах ускоряется, вопрос бьёт по голове набатом. Тревожная интерлюдия, мир сменяется покадрово, следующий шаг — неизвестность. Любит?.. Он? — Смешно. Это просто смешно. Спешу разуверить, ведь я никогда не любил тебя. Да, мне были интересны твои взгляды, с тобой весьма весело дискуссировать. Чего уж там, трахаешь ты, как надо. Но чтобы любить? Ха, это ты на меня свои чувства проецируешь? На Дотторе накатывает приступ его раскатистого смеха. Он готов сложиться от него в три погибели, или, хотя бы, в две — главное подчеркнуть, что от этого смеха Панталоне неистово захотелось ему вмазать. Но он глубокого вздохнул, отсчитал до десяти мысленно, утихомиривая тремор. — Я сука ещё та, это мы вдвоём прекрасно выяснили. Но в отличие от тебя — я хотя бы стараюсь быть честным если не с другими, так с собой. — Ты не будешь читать мне проповеди, только не ты. — Никто не будет, — контейнер с «подарком» немного мнётся под крепкой хваткой Девятого. — потому что с тобой всё безнадёжно. Дотторе рвётся плюнуть в ответ накопившимся за интрижку ядом, ведь ему действительно есть, что сказать. Сказать, что вся забота Панталоне не несёт никакой ценности, и всё, что он всегда делает — делает для того, чтобы убедить себя любимого в своём исключительном благородстве и невъебенности. И даже если Дотторе ещё не разгадал всех его выходок, это не значит, что Панталоне их совершал по доброте душевной. Однако ко Второму вовремя разворачиваются капюшоном пышного пальто, и дверь захлопывается сдержанно — аккурат бесшумно. Предвестник и сам затихает. Убеждается, что королева драмы с удивительно скрытной походкой больше вне досягаемости; откидывается грузно на спинку дивана. Вокруг вой оголтелого ветра, тиканье циферблата, мягкий свет парафиновых свечей. Тупая головная боль от заветного «любишь». Слово воспроизводится мозгом раз за разом, раз за разом Дотторе мечется, отмахивается от этого вздора, как от назойливой мухи. Сотни лет он блуждал по континентам, по их бесконечно устланным прериям, каскадам гор, морским и земным пучинам, над которыми возвышались пустые мириады звёзд. Он заставал жизнь в самом разном её проявлении: наблюдал даже то, что люди нарекали так называемой «любовью», и как в дальнейшем она преобразовывалась, занимая функцию катализатора для холодной мести. «Любовь» — несовершенный инструмент, которому необходимо придавать другое значение и форму для эффективного результата. Под её наваждением мир приобретает обманчивые черты, ты напрочь теряешься рассудка, становясь безвольной, перспективной для чьей-то власти куклой. Дотторе не идиот, чтобы узурпироваться чем-то настолько примитивным и ограниченным. Дотторе уже и не вклинивается в большую часть человеческих рамок вовсе, чтобы быть уязвимым для подобного влечения. Но мысль о том, что Панталоне теоретически, хотя бы самую малость, но мог бы любить его щекочет нервы фантазией: что бы было, пустись он сейчас за ним вдогонку?

***

Панталоне любитель командировок. Он не фронтовая фигура в сплоченной системе их организации, и большая часть экономических обязанностей чаще всего решается им в стенах самой Снежной. По этой причине дальняя вылазка всегда расценивается Девятым, как любопытная возможность устроить себе насыщенное странствие. — Ли Юэ. — Ли Юэ? Дотторе пялится в кружку с кофейным варевом, приготовленным своим мини-роботом, как будто с секунду на секунду оттуда всплывёт болт или какая-нибудь шестерёнка. Брови хмурятся, выстеливая на переносице и под глазами несколько зрелых морщинок. На них никоим образом не влияет несменяемый возраст Второго Предвестника — всё его вечная привычка супить лицо, как будто мир вокруг представлен в самых кошмарных оттенках. — … Ли Юэ. Разве я невнятно выразился? Но Капитано зачем-то послал меня перед отправкой сюда, так что, вот он я. — мягкая улыбка обрамляет полоску тонких губ. С их плачевного разбора полётов прошло пару дней. Панталоне ведёт себя уверенно, Дотторе бы даже подчеркнул, что «профессионально по-сучьи» — настолько непроницательно, что ровным счётом ничего бы не изменилось, скрой он лицо за толщей фатуйской маски. Предвестник отвечает на это хмыканьем. — То есть ты сюда не попрощаться заскочил? Какая досада. Вероятно, он хотел, чтобы ты взял с собой это. Доктор роется в свалке своего стола, извлекая оттуда небольшое подобие сребристо-матового браслета. Красноречиво вытягивает руку — Регратор с пару секунд стоит столбом, колеблется, после чего всё же вверяет запястье в чужие ладони. Предвестник закрепляет браслет над тканью перчатки, и, в целях опережения бубнежа Панталоне, тыкает в самый центр металла. Перед глазами Регратора расцветает голографическая, голубоватая панелька. — С этой штукой ты сможешь поддерживать связь со штабом дистанционно и в пару кликов. Всяко эффективней пятидневной соколиной почты, согласись. Панталоне завороженно следит за тем, как оптическое излучение рассекается движениями пальцев — точно какая-то элементальная стихия. Через несколько секунд бездействия она запечатывается прибором обратно. — Вижу, штаны ты здесь не просиживал. Дотторе облокачивается пятой точкой о бортик стола, деловито складывая руки. Его воротник жабо выглядит слегка смятым, и Панталоне приходится сдерживать импульс, потому что ему внезапно захотелось вызваться поправить его… либо и вовсе снять. — Ещё бы, мне ведь всегда есть, чем себя занять. Из его уст это звучит так горделиво напыщенно, что у Девятого чуть глаз не дёргается. Знает ведь, что после своего ухода этот разразится кризисом полувекового возраста, и приближаться к нему для самосохранения можно будет лишь с десятиметровой дистанции. Да вот только Дотторе и вправду чересчур спокоен для обычного себя — держится расслабленно и без тени сарказма. Раньше он каждую перспективу отсутствия банкира встречал острой неприязнью и со списком из ста аргументов, почему его вылазка - крайне нецелесообразная идея. Неужели резко стало плевать?.. — Когда закончишь с делами, будь добр отчитаться мне с помощью гаджета, что я тебе дал. «Так вот оно что» — Панталоне упускает из виду, как немного размякает от хода своих мыслей. Дотторе спокоен, как удав — полагает, что в любое время сможет получить от Панталоне весточку, прикрываясь рабочими обязательствами. Чудно. Да вот только вряд ли у него всё настолько на мази, как ему кажется.

***

В Ли Юэ есть свой шарм — эдакий культурный ансамбль прошлого, наполненный изяществом конструкций с их монументальностью. Пестрит в сочетании различных цветов и материй, скромности и какой-то естественной изысканности, к которой Регратор время от времени тянется невольно руками и взглядом. Ему нравятся горные цепи, обширные предгорья, отмели и рудники; нравится, что это идёт в сочетании с морем и несусветным множеством минералов — достойное слияние эстетики и богатства. Будь у него такая возможность, Панталоне бы очень хотел однажды побеседовать с Гео Архонтом один на один, выразив ему всё своё почтение, граничащее с извращенским вожделением и жгучей, глубоко разлитой внутри ненавистью. Дела занимают от силы пару дней. Панталоне получает лицензию на постройку своих предприятий, чтобы взимание пошлин с таможни не влияло на торговлю в значительных масштабах. Вопрос в способности договариваться, а не в легальности и терпеливом ожидании. К тому времени, когда кто-то из комиссий спохватится проверять его, все документы уже будут в готовом виде. Ночь в Ли Юэ пышет жизнью: тёплой, палящей огнями фонарей и мечтательных лампад. Когда тебе больше не на что отвлечься, это на толику вызывает смешанное ощущение неопределенности. Панталоне неказисто рассматривает браслет, пальцем прислоняется к кнопке в центре. Голубой свет разливается по тёмной гуще, как маленький лазурный софит — точно миниатюрный маяк. Он медлительно входит в курс дела, водя по знакомым символам... — Я закончил с работой. — кто «я»? — Твой ненаглядный Девятый Предвестник. — очень мило но ты написал это в общий чат — Написал куда? — в место где это могут читать все остальные — :))) Дотторе сотри это блять — ладно я пошутил — Я убью тебя — закончил с миссией? молодчик, теперь можешь спокойно выдвигаться обратно. Панталоне озирается по сторонам, прежде чем ответить. Влажный мягкий бриз расправляет широкие плечи. — Завтра поеду. Сегодня у меня ещё есть кое-какие дела. — и какие у тебя могут быть дела. — Личного характера. Я ведь имею право в награду праздно отужинать и выспаться? С ответным сообщением несколько временят. Регратор пожимает плечами: «ну и хуй с тобой тогда». Он неспеша прогуливается по городу: рядом выстраиваются древние сооружения, внушительные драконьи барельефы, раскидистые красные ветви, песнопения и бенгальские вспышки — вплоть до деревянного моста, ведущего ко второй половине столицы. Чайный дом «Яньшань» стоит у каменного рельефа, с которого живописно развеваются листья клёна и пахнет смолисто-цветочными нотками. Как только Панталоне собирается пройти через охрану, браслет расплывается в очередном уведомлении. — эй, ты же не забыл, где находится твой отель? ты можешь поесть и там, засранец «Как будто он следит за моими движениями. Минутку…» Мог ли Дотторе пришпандорить к этой штуке другую, отслеживающую штуку? Вполне себе да. Никогда в жизни этого не признает, но феноменальная ревностью из выдающегося гения превращает его в круглого идиота, чего сам Доктор не замечает под влиянием чуждого себе эмоционального шквала. Панталоне бы даже умилился этому поведению, да вот только в памяти свежо вспыхивает недавний сволочной поступок. Он до сих пор в злости от того, что Дотторе открыто высмеял настолько очевидную связь между ними. Безусловно, их отношения — антитеза чистому и непорочному влечению. Это что-то поддатое, порывистое и приземлённое. Если бы у кого-то из них и оставалось чувство стыда, то они бы даже этого стыдились. Но вместо этого играет ласкочущее кожу пьянство, гонка на опережение, кто кого, где и когда. Это вечное созерцание друг друга: недоскональное, но от того ещё более занимательное и любопытствующее. И пока Дотторе ведёт себя приемлемо для человеческого общества, или, по крайней мере, для его единоличной компании — он всегда готов разделять с ним это время. Он готов разделять с ним обоюдное бремя хаоса, которое они сами ниспосылают друг на друга, потому что это то, как им нравится проживать свою вопиющую жизнь. Но пока что Дотторе больно много выёбывается, и Панталоне не против проучить его за это. — Надо же, какие люди. Силуэт Е Лань возникает за спиной, будто из ниоткуда — Панталоне не видел и тени, лишь только ультрамариновый блеск полнолунной нити. Он галантно освобождает ей место. — Приехал расквитаться с тобой за новой партией. — Почему бы и нет? Обдирать тебя всегда весело. — Кажется, ты запамятовала, что в прошлый раз мы разошлись за ничьёй. — Верно, но это была ничья с уклоном к моей победе. Стук падения деревянных рёбер на дощатой поверхности; дыхание свежести с балкона дома и специфичный по вкусу чай, разлитый в традиционной посуде. В промельках между отвлекающими маневрами фраз и игровых костей браслет Панталоне продолжает отвлекающе вибрировать. Он снимает его к чёртовой матери, потому что прекрасно понимает, что это значит. Что Дотторе там уже организовал панихиду своему пафосному спокойствию и целостности лаборатории, на его бледном лице взбухли вены негодования, и он решает, с какого участка тела первым делом возьмётся за препарирование Панталоне. Только вот Панталоне, в отличие от этой безумной хтони, живет всего один раз, и этот один единственный раз он хочет проводить щедро и с разгоном. Они играют около полторы часа, идя нога в ногу и, так или иначе, сбиваясь с точного подсчёта стихийных баллов. Движения Е Лань немного притупляются под действием алкоголя, но истончают ту же изящную хитрость, и Панталоне старается фокусироваться на них, что есть мочи. В его глазах также слегка плывет, но прерогатива проиграть поставленные на кон очки, вторую шубу, добрую половину состояния, семейный горшочный прах и собственную задницу не прельщает его ни на йоту. В какой-то неясный момент, когда городская суета усмиряется поздним часом, и гонимые порывом облака закрывают собой белесую луну — они оставляют прилюдное соперничество позади. Панталоне так и не понимает, проиграл он свою задницу или нет. Очевидным становится только то, что, как высокопоставленному лицу, ему полагается проявлять дальнейший энтузиазм в их продолжительной борьбе. Е Лань грубовато сжимает длинные волосы на затылке, вдавливаясь в них краями острых ногтей. Регратор пробует на вкус смесь из терпкого алкоголя и её нежных, гиацинтовых губ. Рукой ведёт по спине — ему отвечают дразнящей коленкой у области паха. Панталоне смакует её шею, но она, чувствуя на тонкой коже кромку зубов, возвращает его лицо обратно к своему. Наконец-то такой же приверженец отсутствия вещественных доказательств. Панталоне совсем не против закрепить память о своей поездке таким образом. Е Лань ему весьма симпатична; он ей тоже — по крайней мере, для периодичного секса без обязательств так точно. Дотторе перебьётся, потому что у них не «любовь» — а значит и отношения не зиждутся на таком бессмысленном понятии, как на «верности». Тем не менее, когда Е Лань прикусывает его за нижний край зажившей губы — это вводит Панталоне в лёгкое оцепенение. Память предательски обращает его к образу голубых волос, к хмурой дикости кармина с алым. К телу и голосу, с которыми можно не церемониться, как с хрупким фарфором, а можно смело гнуть, придавая желаниям материю и гнусную форму. Созидая из слов обеты проклятьев. Он ведь точь-в-точь сейчас сидит в своей чахлой темнушной коморке и бредит, бредит и сокрушается над самим собой. Да потому что Дотторе ровным счётом никому не сдался со своим чересчур бесцеремонным образом мыслей, со своей скованной рамками грудной клетки, симптомной душой. Абсолютно никому. Панталоне аккуратно отодвигает от себя Е Лань. С пару секунд она остаётся в смятении, и ему остаётся неловко посмеиваться, чтобы на ходу отыскивать хоть какие-то слова. — Ты хорошо знаешь, что твоя компания меня весьма и весьма прельщает, но новое задание… при всём моём нежелании — не ждёт. Может, продолжим эту партию в следующий раз? Е Лань ухмыляется, как будто успела отметить для себя что-то новое. Задранная накидка ложится обратно на её грациозное плечо. — Ни за что.