Ironic touch

В раннем часу дня, когда солнце ещё ютится за горизонтом, а город устлан сонной негой, Панталоне поднимается на свой корабль. Настрой бодрят крики швартовщика и рокот палубы — но даже это не сравнится с тем эффектом, который высекает часовая стрелка на его карманных часах, потому что, чем дольше Панталоне просиживался в притягательном Ли Юэ, тем отчётливей ему представлялось, что Дотторе захочет его отпиздить. Мысль неправильная до ужаса и чуждая во всех инстанциях: начиная с неуполномоченности Доктора и заканчивая собственным нехилым достоинством, но Регратор чувствует себя не в своей тарелке. Браслет, который он надел обратно, не загорается ни одним уведомлением о новой весточке, что означает только одно: Дотторе определённо захочет его отпиздить. Панталоне крошка в рот не лезет, но не из-за банального чувства страха. Он ненавидит неизвестность и отсутствие контроля над ситуацией, он ненавидит, что этот сукин сын, очевидно, удалил сообщения, которые писал до этого. Теперь же он отказывается отвечать даже на выжатую банкиром любезность: — Доброе утро, милый. Чтобы он его хоть раз ещё так назвал! Незнание того, почему ему не отвечают, стирает в прах запредельное умиротворение, которым он насыщался от чужеземных нагретых камней, восточных фонарей и попивающих чай старушек. Морская гуща вглядывается в Регратора, Регратор вглядывается в её непроглядную толщу, которая также заговорщицки замолкает в беззвучном плеске воды. Затишье перед бурей спонтанно подталкивает Панталоне накатать ещё одно красноречивое письмо: — Я ни с кем вчера не спал. Ну это так, если тебе вдруг интересно. Констанция факта выбеливает его в своих же глазах, невнятная нервозность утихает, и это снимает невидимое табу с полноценного отдыха. Панталоне делает заметки в бизнес дневнике, читает любимую книжку о социальной психологии, по учтивому приглашению обедает вместе с капитаном судна. Всё идёт гладко и его размаривает до зевоты: тут и голова заветно опускается к подушке, и беспокойные мысли отступают на второй план. Да вот стоит только браслету внезапно заискрится — у Регратора в груди стучит, как будто молния пробивает пятикратно, причём в забытое всеми богами место. В сообщениях он распознаёт диалог коллег: — ребята вы бы видели какую я рыбеху словил в проруби…. нет это просто что-то с чем-то даже капитано бы такую не словил она по силе как… безумный океанид. — смелые слова малец. показывай что за прорубь Дальше Панталоне не читает от слова совсем, потому что бесплодные разговоры товарищей длятся стабильно с неделю.

***

Иногда случается такое, что Дотторе не отвечает тебе, постучись ты к нему хоть сто раз. В число привилегированных людей, коим разрешается иной раз прошмыгнуть мышенькой внутрь, входит один единственный Панталоне, но, как правило, это сулит ему больше дискомфорта, нежели лести. Вот он проходит внутрь, обходя рассыпающиеся от старья библиотечные своды, чтобы открыть ещё одну дверь: стальную и шумонепроницаемую. Одной Царице иной раз ведомо, что там творится в этой самой лаборатории, точно это какой-нибудь ящик пандоры. Вместо настораживающе скрипящих половиц Регратор глухо спускается вниз по бетонным выступам, в конце — ещё одна дверь, ведущая к обличению докторских пристрастий. «Пристрастий» в самом широком смысле этого слова. Секс в лаборатории здесь особенно памятный — не с эксклюзивным комфортом, но зато на рыки и стоны Дотторе никогда не скупится. Мыслью проскакивает досада от того, что не взял с собой, как минимум, револьвер; затем подуспокаивается, потому что Дотторе обычно больше пиздит о своих кровожадных замыслах, чем реализует их в самом деле. Входит осторожно, со своей лучезарной улыбкой — литой монумент чистых помыслов и добродетели. Ни с кем в командировке не спал, ни одну душу в игнор преднамеренно не кидал… Ладно, со вторым можно немножечко и приврать для общей картины. Внутри царит больничный стан: белый с холодным, высокие утилитарные столы с вычурными рабочими станками, свежий запах спирта и хлорки, колбочки, трубочки, да провода. Люминесцентные лампы немного глаза режут, но зато фокусируют зрение прямо на Дотторе. Если быть точнее, то на его сгорбленной за каким-то творением спиной, накрытой хлопковым медицинским халатом. Мысли смешались в хаотичный импульсивный поток из: «он не хочет меня прикончить?», «а может это я его прикончу, хули он не оборачивается», «как всегда потешно в облаках витает… может нагнуть его у стола». — Искренне надеюсь, что ты читал, что я тебе писал. — Ммм, нет, к сожалению. Меня слишком отвлекали разговоры Чайлда и Капитано о ебанной рыбалке, так что я решил на время абстрагироваться от всякой дребедени. Он особенно звонко вытягивает ноты на последних двух словах. «Всякой дребедени». Подобие отвёртки металлическим стержнем вонзается между каких-то синтетических нитей. Панталоне возводит глаза к подвесному потолку, чтобы на какое-то время ослепнуть, потому что это ещё хуже. Этот парень думает, что он спал с кем-то другим, но он определённо будет строить вид, что ему насрать на это с высокой колокольни — как будто и не желает вдеть металлическую иглу между волокон реграторских мышц. Но Панталоне отнюдь не ради этого с невероятной выдержкой терпел недельный недотрах, отказывая себе в наслаждении с элегантной хозяйкой чайного дома. Ведь старался зачем-то сохранить эту сумасбродную связь между ними, и просто так теперь не развернётся с белым флагом к своему офису. — Должен признать, что мне очень хотелось увидеть твою вредную физиономию. У Дотторе рука перестаёт копаться в гнезде кабелей, и он наконец-то разворачивается к нему всем телом. Алый бархат глаз на бледном полотне, почти как припорошенные грозди рябины, с тем отличием, что веки под ними блестят нездоровыми тёмными кругами. Дотторе не ангельски красив, но есть в нём какое-то юродивое, диковатое очарование. Оно всегда передавалось от сегмента к сегменту, но в нынешнем фрагменте из юношеской эксцентричности сточилось в горделивую упоительность, которая характеризует Дотторе лучше всяких слов. — Я тоже, пока не нашёл себе игрушку на одну ночь. Ту самую ночь, когда ты решил отужинать в каких-то портовых ебенях с какой-то портовой сукой. Не беспокойся, я же говорил, что мне всегда есть, чем себя занять. У Панталоне жилки напрягаются, но он придаёт голосу любопытствующий манер. — Да? Интересно, и кто же это был. — Понятия не имею, но у него было довольно смазливое личико. Знаешь, отчасти, как у тебя, но на мондштатский манер. Мы выпили, и он стал возносить одами мои ноги и задницу. А затем наступил мрак улиц, туманные обрывки с игривым смехом. В какой-то момент я даже представил вместо его лица твоё… и игры стали куда веселее. Правда затем мне пришлось отмывать целую комнату от крови — даже интересно, ты бы тоже противился так же яро, как он? Смятение щекочет нутро Панталоне холодными пальцами. Картина того, как Дотторе занимается любовью с кем-то другим, а затем кромсает его на постельном ложе с мыслями о Реграторе… изобилует яркими красками, и вместо холода внутри поднимается волна преступного жара. То есть, разумеется, Панталоне бы тоже охотно противился своему убийству… но фантазия трепещет в мозгу весьма буйная, и сигналы телу посылает соответственно влажные. Пока банкирский мозг силится сгенерировать достойный ответ, Дотторе предвосхищает его. Тянется за спину к своей кружке с не пойми чем, и в паузе между глотками вклинивает поспешное: — Если это всё, то увидимся потом. Мне ещё продолжать клона доделывать, а ты, к моей великой досаде, отвлекаешь похлеще болтовни о фатуйском рыболовстве. Панталоне спешит возмутиться, но слова транслируются в голове причудливым повтором. — Что значит «клона»?... Не ты ли давал присягу больше не создавать себе подобных? Дотторе многозначительно косится на него, как будто Девятый задаёт сущую околесицу. — А кто сказал, что речь о моём клоне? Я создаю твоего. Для Панталоне на секунду пол под ногами теряет устойчивость, и кислород отдаёт угарным газом. Застигнутый врасплох, он всматривается в лицо Предвестника, чтобы понять, насколько это может сойти за шутку. Желаемых ответов на лице Дотторе читается ровно ноль. Регратор прытко двигается к нему, но обходит на метр вбок, потому что, чтобы поверить в этот бред, необходимо воочию увидеть… зарождение нового себя. Клон готов от силы по бюст, и он всё ещё далек от оригинала, но Девятый готов поклясться, что миролюбивая улыбка и брови домиком Дотторе сотворил так же точно, как будто пользовался кибернетическим трафаретом. Панталоне заходится в истерическом смехе. — Пьеро знает, чем ты тут промышляешь? — О, он не будет против. Ты скажешь, что это антигуманно без твоего согласия, но и сам прекрасно понимаешь, что организация ценит эффективность больше, чем сдержанность во имя каких-то там приличий. Ты у нас не в числе долгожителей — будет досадно терять такой изощрённый экономической хваткой ум. Да и, в конечном итоге, мои клоны не вызывали у тебя особых претензий — с ними ты весьма ладил. Он широко всплескивает руками, как будто дирижёр симфонического оркестра, координирующий нервные перестуки чужого пульса. Панталоне пришёл сюда, чтобы уладить их душевные паритеты и закрыть некоторые гештальты, но сейчас ему только и хочется, что отрезать Дотторе его ядовитый язык, сломать пальцы до звонкого хруста фаланг, и наказывать его, пока он не начнёт мычать о том, что сожалеет. Какие бы извращённые идеи раз за разом не продолжали посещать его нахальный мозг, как бы он не жаждал задеть Панталоне если не за живое, то за его самолюбие — никогда, ни разу в жизни он не будет остаточно доволен. Ему надо всё и сразу, и чтобы весь мир его хаял и лелеял, но, когда Регратор приходит к нему, чтобы уладить их проблемы, он встаёт в позу, доводя их конфликт до нового уровня долбоебизма. Панталоне не может объяснить это предельно чётко, но есть для него очевидная разница между созданием докторских клонов и второго себя. Может быть, это связано с тем, что он привык воспринимать своё «я» безусловно особенным, а возня Дотторе с железками втаптывает его вымощенную индивидуальность в истлевший пепел. На стане Второго Предвестника зачастую это не сказывалось никоим образом. Он даже кичился фактом того, насколько его мышление и существование распростиралось за барьеры посредственного бытия. Регратор так не сможет, потому что ему и очки не нужны для того, чтобы ясно видеть: этот мудак не о государственном благе хлопочет. Ему только и хочется, чтобы Панталоне почувствовал себя таким же зависимым от конкуренции с самим собой. Возможно, он даже делает это, чтобы полностью заменить неугодного себе партнёра. — Чушь. Это просто чушь собачья. Дотторе с аккуратностью проводит по нежной дуге искусственной скулы. — Как знать. Через пару дней Панталоне уже не уверен в том, что это такая уж и чушь. Разработка занимает у Дотторе основное время его жизнедеятельности — как будто эта разработка настолько же ценна, как всесильный механизм по порабощению государств в колонии. Иногда, когда Регратору становится чересчур нечем заняться (удивительно часто для него), он навещает Доктора в его подвальном царствии. Демонстративно облокачивается спиной о стальную стену, руки на груди складывает, и между ювелирной работой Второго спешит вставить свои пять копеек: — Нет, это уродство ну никоим образом не может сойти за меня. Стоит смолчать о том, что он утверждает это, пытаясь найти хоть какое-то различие между одинаковыми родинками на их ключицах. Но поддельное лицо порождает ещё большее негодование. Оно красиво. Натурально красиво и реалистично, не навлекает на тебя эффекта зловещей долины — скорее гипнотизирует загадочным сном опущенных век и чуть приоткрытыми губами. У Панталоне сквозь воротник вздуваются вены возмущённого раздражения. Он бы нарёк хотя бы волосы чужие гнилой соломой, да вот только и они выглядят до нереального шелковистыми. Дотторе даже повторил на них седой локон Панталоне — тот, который с ним с самого начала его пути, точно гадкое свидетельство всех его бед и триумфов. Обличение его внутреннего, какого-то превратного несовершенства. Дотторе любит наматывать этот локон себе на палец, вместо мелодичной песни накладывая на тишину эпиграф философского характера. Обычно это происходит после занятия сексом, иногда и просто так, от нечего делать. Регратора несказанно бесит эта его мини-игра с серым отростком, который всегда растёт так стремительно, как будто с недели две назад ты его и вовсе не состригал. … Но мысль о том, что Дотторе начнёт наматывать на палец чужой локон, выматывает его, как чрезмерные бухгалтерские издержки. Он пододвигается к Доктору ближе, до медлительно гладких движений на затёкших плечах. Интимная пауза, рабочая запинка, касания, по которым истосковалась эта знакомая кожа. Даже лампы начинают моргать, загнанно глуша видимость в прохладе помещения. В свою очередь, в этой темноте может запрятаться деликатный взгляд Панталоне. В полуночном затмении глаз ютится и презрение, и неразбавленное волнение, и жгучая, чистая зависть. Наклоняется к уху, как змей искуситель, стараясь внести ясность в то, что Дотторе совершает очевидную ошибку: — Скажи, вот разве этот сегмент будет тебя так же нежно кусать за уши? Сможет ли он так же умело вылизывать языком твои ссадины после плети? Лично я думаю, что нет. Вполне себе весомый аргумент, после которого Дотторе даже задумчиво приостанавливает работу над проектом. Однако всего на пару часов — далее старательно принимается полировать сегменту белоснежные зубки, особое внимание уделяя его острым клыкам. Любуется творением, как никогда не любовался ни одним из видов искусства, и, забавляясь, приговаривает: — Ничего, зато он будет всё глотать… Это истребляет в Панталоне всякую выдержку окончательно. Если бы он принялся рассуждать обдуманней, может быть, и не проиграл бы в этой партии так оплошно. Но рациональность уступает буре протеста, уступает чувствам — неоправданно пылким, изводящим уже с аномальной закономерностью. — Хорошо. Ладно. Согласен я на всё, что ты там себе только не напридумаешь, только прекрати. Ты же этого, блять, так сильно хотел услышать?! У Дотторе его кровавые топи вместо нормальных глаз темнеть начинают. Так порывисто и заинтересованно, что он бездумно бросает напильник куда-то на пол, где его найдут ещё нескоро. — Да. Пожалуй, этого вполне достаточно. Это звучит, как то, что действительно может успокоить, но на деле Панталоне не успевает издать даже выдоха. Многозначительная тень нависает над ним так стремительно, что он невольно, всего на сантиметров десять, отшагивает назад. Улыбка выходит, будто одеревенелая. — Эй, может мы сперва поднимемся наверх? — Полагаю, ты сейчас не в том положении, чтобы диктовать мне какие-либо условия. — Это просто предлож- Толчок выходит на метра полтора — к счастью, Панталоне ударяется спиной, а не головой, и его не рикошетит от столкновения с металлическим корпусом (пусть это всё ещё и больно). Да и не то, чтобы Дотторе отныне позволял ему свободно двигаться: одной рукой сжимает волосы по самые корни, пальцами другой надавливает на челюсть, и Регратор предприимчиво снимает очки — чтобы хоть что-то от него уцелело к следующему часу их времяпровождения. Его пробуют так, как будто у них был перерыв на долгие годы, за которые рецепторы успели позабыть любимый вкус и запах. Дотторе не целует: каждое прикосновение сопровождается беглыми укусами. Он оттягивает нижнюю губу, кончик языка опаляет болью, сдвигается, чтобы ртом словить пульсацию на шее, и там то уже от вонзания клыков выступают мгновенные, припухающие следы. Дотторе размазывает языком пятнышки крови. — «Боже, он меня сейчас съест», — в мозгу коротит от прошибающей по коже рези. Регратор шерудит по его груди и ремням, но инициативе не препятствует. Небольшое ликование от подтверждения того, что в приоритете всё ещё остаётся именно он, соединяется с фонтаном тревожного мления. Это ощущается так, как будто его взаправду хотят съесть. Всё же, Дотторе всегда будет оставаться ебанутым. Но вот в чём дело: Панталоне абсолютно никто к этому пиршеству не принуждал. От справедливости мысли щекочет желудок, ему внезапно хочется рассмеяться, но вырывающийся звук озвончается в нечаянный стон. Ладонь грубо сжимается на плоти: не то дразнит, не то уже вовсю надрачивает сквозь ткань штанов. В голове мутнеет, становится тесно в этом замкнутом пространстве, тесно в этой одежде и даже в границах физической оболочки. Панталоне старается высвободиться из жара своей водолазки, но хватка Дотторе на плече заставляет его нагнуться, обтирая коленями разящий хлоркой холодный пол. А дальше из вполне предвещенного (и от этого не менее скорбного): затекающие стопы, звяканье пряжки, Второй водит членом по губам Панталоне, заботливо бьёт им по сведённой в напряжении скуле. Это довольно подбешивает, как и то, что Доктор будто нарочито оттягивает своё баловство — лишь бы оценить считываемый в физиономии напротив всплеск негодования. Да, Панталоне не любит, когда ему мажут хуем по лицу (то ли дело, когда он делает так сам), не говоря уже о этапе, когда вышеупомянутый хуй без лишней церемонии проталкивается ему в рот. … Пожалуй, рефлексы у Девятого — самое что ни на есть человеческое в нём. Удачно, что настроения ужинать сегодня у него не было. Руки судорожно хватаются за чужие лодыжки, воздуха внезапно становится тщедушно мало, но Дотторе безучастно отказывается идти на попятную. Видать, его планы мести никогда не ограничивались хладнокровным убийством, потому что бёдрами он двигает отменно точно — аккурат до задней стенки глотки. Движения стремительные до остервенения, но Дотторе на это как-то плевать. Его спиритический дух мщения пребывает в стране камня, прознавая о мирских искушениях с оттенком горячечной паранойи. — Скольким ты так отсасывал, а? Тебе так нравится быть шлюхой, Панталоне? — Дотторе почти рычит, и непонятно, отдаёт ли себе в этом отчёта. Панталоне, как назло, в ответ улыбается глазами, и языком красноречиво прокатывается по длине всего ствола: «может и так, пошёл ты нахуй». Если же говорить правдиво, он и не помнит, когда в последний раз спал с кем-то ещё. Не считая, конечно, как минимум пятерых из состава клонов… Но об этом, скорее всего, сейчас точно стоит этично смолчать. У Дотторе и без того достаточно раздутых до космических масштабов причин, почему банкир заслуживает быть грубо оттраханным в свой лживый и лестный рот. Банкир руку просовывает между бёдрами, чтобы отвлечься. Ощущение острого дискомфорта, граничащего с болью, складывает светлое представление о будущем, как карточный домик. Панталоне отомстит, он непременно отомстит ему. Заставит Дотторе просчитывать своим задом удовольствия каждого круга ада, чтобы он не забывал о том, что давиться жидкостями полагается только ему. Чтобы он больше не смел унижать Панталоне даже не столько физически, сколько изводя своим отсутствием внимания, обращённым на чересчур правдоподобную куклу. Пусть довольствуется каплей в море — хочет разочек взять борозды правления в свои руки? Ладно. Но уж Регратор сможет изобретательно придумать, чем тому придётся за это заплатить. Потому что в их отношениях, судя по всему, не бывает по-другому. Они амбивалентны: то это жгучий огонь из древесины, залитой керосином для пущего эффекта; то это неприступный лёд, от касаний к которому ты зарабатываешь себе зуд и онемение. Чувства соединяются в поток страсти, которой они стараются руководствоваться, как их научил тому их обезображенный преступностями и шрамами опыт. В нём не проскальзывают нравоучительные мотивы, идеализируемые на страницах классического романа. Зато в нём царствуют свои инстинкты: тревога и самосохранение; желание, из-за которого одна и та же партия переигрывается по бесконечному разу. Даже если Панталоне теперь отчасти понимает, каково когда-то Дотторе приходилось, он не сможет простить ему всех тех случаев, когда тот умышленно намеревался стушевать его. На первом месте всегда будет стоять собственное «я», потому что это единственное, что помогало тебе взгромоздиться на ореол почётного места в жизни. Это единственное, что стопроцентно никогда тебя точно не предаст и не покинет. В какой-то момент Девятый чувствует, как ладонь прижимается к затылку крепче: так, что отодвинуться назад становится невозможным, и остаётся только терпеть предзаключительный аккорд Дотторе, в котором он в независимости от своей роли бёдрами подмахивает ускоренно, и сам течёт, как последняя фатуйская шваль. Сознание смыкается в круговороте, как от вращения циркульной рабочей пилы. Он блаженно закидывает голову назад, обнажая подёргивающийся в белом свете кадык. По туннелю горла проходят несколько спазмов, и в нём же блокируются какой-то всесильной выдержкой, которой не учат даже выдающихся на служении агнцев. Рот заполняется излишками вязкой горечи, стон Дотторе отражается эхом от потолка. Панталоне следом напористо двигает пальцами по своей плоти, крепко зажмуриваясь, но перед глазами всё равно лицезрея яркую вспышку. Глубокий вздох, пустота и одновременное перенасыщение. Дрожь и волна расходящегося жара. От него кости плавит в топлённое золото, изнеможение накатывает тягуче, с прокатившейся по лбу испариной; колени — будто не свои, и держат на добром слове. — Подними голову. От его тихого, почти шелестящего шепота, вдоль позвоночника пробегает волна мурашек. Чуть погодя, между жадными глотками воздуха, смысл сказанного просачивается сквозь помехи усталости, и голову Регратор поднимает. Наверное, это вызывает неподдельный интерес Дотторе, потому что он всегда думал, что у того слёзные железы вырабатывают какую-нибудь смолу или древесный дёготь. Но это оказывается не так, и он зачем-то продолжает давать банкиру фору передохнуть, вместо сиюминутного продолжения своего злорадства. Склоняется на колене немногим выше: так, что голубая чёлка щекотливо нависает над влажным от капель соли и пота лицом. Там всё вперемешку, ранимое и непреднамеренное, и Панталоне как-то не зацикливается на позоре своего выражения лица. Банальная физиология, ему бы лучше подготовиться к следующим причудам Доктора, потому что отступать после перенесённого теперь — позорней всего на свете. Но Дотторе склоняется ещё ближе, заправляет чужие сбившиеся пряди за ухо, и Панталоне щурится, как от предвестия боли, но вместо него — чувствует губы на своём уголке глаза. Невесомые, привычно суховатые и по незнакомому медленные. Так, наверное, разве что родители целуют своих маленьких детей, но откуда им обоим об этом помнить. Дотторе продолжает осыпать кожу вокруг глаз поцелуями, с методичным поглаживанием у висков, как будто вместо бывалой ярости жажда сливается с нежностью и неуместным целомудрием. Странная прихоть, сбивающая с толку. Сбивающая таким образом, что Панталоне, пребывающий в тотальном ахуе, подкупается на ласки и мягкое дыхание. До сих пор не понимая, что на того нашло, он обвивает шею Доктора — как будто бы так, в самом деле, и нужно. В промежутке между тем, как Дотторе берёт его на руки, и поле зрения прощается с больничным осточертением, одна до чёртиков простая мысль посещает дрейфующего в просветлении Панталоне. Ноющая челюсть ютится на угловатом предплечье, постепенно расслабляясь. Второй стабильно терзает Регратора, как присосавшаяся паразитическая пиявка. Но несмотря на всю бывалую мразотность и невыносимость Дотторе — он делает это не потому, что ему от Девятого нужно то, чего так охотно жаждут другие. Кто-то ценит банкирскую исключительную полезность в дипломатических вопросах, кто-то его несказанное богатство. И как бы Дотторе иногда и сам не канючил на свои финансовые нужды, по-настоящему он всегда хочет от Панталоне именно самого Панталоне — то, в чём ему точно не приходится сомневаться. Может быть, в том же банальном смысле, и сам банкир раз за разом возвращается побыть с Доктором. После этого они вдвоём принимают душ: молчаливо и как-то неловко. Систематический процесс без наличия приставаний или дальнейшей опеки, спины друг другу разве что мочалкой привычно потирают. На самом деле, в такие моменты Панталоне любит вдалбливать любовника животом к вспотевшему от пара стеклу, заводя его руки за спину, однако переизбыток затраченных эмоций и сил сводит на нет весь теоретический энергичный задор. На выходе из душа накидывают на себя коронную ночную одежду: у Девятого это ониксово-чёрный шелковистый халатик, действительно придающий ему очертания королевского престижа. Дотторе себе тоже не изменяет: на нём безвкусная растянутая футболка и такие же древние штаны с заплаткой, которые, к слову, зашил совершенно не он. Рано или поздно, кто-то должен был разорвать эту затянувшуюся между ними тишину. И всё же слова звучат для слуха слишком внезапно. — Если ты презираешь свою незавершённую копию так неистово, то что тогда прикажешь делать мне? Как мне быть удостоверенным, что ты носа не воротишь, когда думаешь обо мне? Голос у Дотторе не такой манерный, как обычно. Только слегка сиплый. У Панталоне рот беззвучно открывается от такого вопроса. Ну надо же, он действительно озвучил что-то, что честно его беспокоит. Если перефразировать, то это даже можно интерпретировать, как: «что прикажешь мне чувствовать?» Совершеннейший нонсенс для Дотторе, и оттого обескураживающий. Панталоне и сам не понимает, какое выражение в этот момент принимает его лицо, но он шагает ближе: как и ко многим другим вещам, к высушиванию волос Второго Предвестника никто также не приучил. Махровое полотенце проходит по прядям, и влажные волосы на глазах превращаются в пушистое облако. — Согласен, снова я некрасиво поступаю. Но и ты не лучше: с высоты своих веков, а теряешь голову, как будто я уже от тебя успел насовсем удрапать. Но вот только я как обычно здесь: помогаю тебе нормально высохнуть. Дотторе глаза закатывает, и его ладонь накрывает запястье, мелькающее перед лицом. — Это не даёт мне никаких гарантий. — Как и мне, в свою очередь. Но в Ли Юэ я ни с кем, в очередной раз повторю — не спал. И прежде, чем начать пререкаться, дай мне закончить, — он демонстративно останавливается, чтобы поддержать зрительный контакт, и в очертаниях рубиновых островков находит отражение самого себя. — ... да, я делил постель и время с твоими сегментами, делая тебе больно. Теперь ты пуще прежнего во мне сомневаешься. Но ты только рассуди: зная, что вы все заслуживали познать жизнь в её полноценном грехе, в моих ли силах было от такого соблазна то отказываться?