веду себя плохо — это всё пивные дрожжи

Данис всегда думал о себе, как о человеке адекватном. И оно неудивительно: ни один из городов лет так после пятидесяти не может остаться полностью в уме — люди к пятидесяти годам вообще частенько жизнь закругляют, навидавшись всякого. А некоторым из них уже за тысячу, что звучит, мягко говоря, пиздец как пугающе. Агиделю, на минуточку, всего лишь немного за четыреста. Немного, потому что дальше он не особо-то и помнил. И не то чтобы хотел помнить, что там за ужас был. То ли дело — чтить традиции прошлого, а другое — проживать всё на собственной шкуре. Такого и врагу не пожелаешь. И несмотря на то, что ему пошла уже пятая сотня лет, увлечения у него звучат до неприличия... прилично. Пусть и с оттенком, с изюминкой. У воплощений, как ему кажется, иначе в принципе не бывает — зато сразу видно, травмированные люди. Например, тот же кустым со своими танками, готовый несколько раз умереть — порой весьма буквально — на заводе, но собрать и протестировать детище. В отличие от брата, Данису многого для радости не надо. Ему нравится отбивать зад о седло. Пальцы о тетиву стачивать. Под мандолину мурлыкать на старый манер. Навык ведь мало-помалу тухнет, если не поддерживать, а такого гордость не то что допустить ему не сможет бы — ударит копытом в грудь, всадит колчан в спину и от большой любви зарядит струной в глаз. В общем, Данис не ширяется, не убивается — и не убивает, — и страну не грабит. Завидовать не завидует, исправно помогает всем, кто попросит, и ошибки прощает — в основном себе, но и другим тоже. Сам старается тоже не плошать. Выходит плохо, но с какой-никакой положительной прогрессией в виде «на один проёб в новом году меньше, чем в предыдущем, молодец». И практически не говорит ничего опрометчивого. Даже если и тянет сказать что-нибудь… эдакое. Во-первых, тем самым он станет плохим примером для племянников, а во-вторых… Он не тот, что раньше. Сильное заявление, но свой «апгрейд» Данис больше всех заметил, очень явно ощутил и теперь вынужден жить с ним. Он даже стал поддерживать прогрессивные взгляды. Не сказать, что из вреда, хотя и не без него тоже. Всепринимающим его всё ещё не назвать, но он и не напрашивался на номинацию — уже подвиг, что научился принимать меняющийся — или просто сходящий с ума — мир. Потому что знает, что иначе бы спор решался по принципу «кто сильнее»: он или этот дивный новый мир. Мир, где тебя норовят сбить не конница и враги со стрелами, не танк и град пуль, не бобик с оравой уверенных в беспрекословном законе улиц пацанов, а ёбаный электросамокат доставщика фаллоимитаторов и ребёнок, переодевшийся в кота. Никаких претензий, честно, только личные счёты с проигрышем с его стороны. Так что в том, что мир в своём безумстве сильнее, Данис совсем не сомневается — достаточно выйти на улицу. Или бросить взгляд — раз в полгода, чаще не стоит ради здоровья психики — на Михаила Юрьевича с его бездушными глазами, заезженной улыбкой и нервным тиком от озвучивания каждой потраченной копейки федерального бюджета. Тем не менее, по прошествии времени Данис обнаружил себя на удивление гибче брата — кустым быстрее умрёт, чем дотумкает, что готов поменяться не только ради Анечки, которая ему, что сейчас, что лет триста назад, будто мёдом намазана. Истинно башкирское упрямство — спустя годы видя плод своих методов и ошибок воспитания, Данис даже поразился — слегка так, до запоя, — какого барана умудрился воспитать. И передёрнул плечами — то есть запил пуще, пустившись в окончательное самобичевание, — вспомнив, что сам, собственно, был не сильно-то лучше. Сейчас, спустя тяжёлые трансформации и не без помощи рюмки, те же Москва с Питером в своём сюсюкании вызывают в нём только желание закатить глаза примерно до затылка, потому что выглядят они искусственно, как будто слизанные с американского ситкома. И вгоняют этим же в полное недоумение, когда Московский наперекор своему поведению зачитывает подписанные законы о пропаганде пачками по триста листов. Просто поразительно. Но пока дело не успело дать ещё более поганый оборот, Агидель не возникал. Хмурился, кривил губой и совершенно не препятствовал протестам на собственных улицах — потому что так этому Московскому и надо, — и всем видом выражал молчаливое неодобрения, кося мыслями в сторону шкафа с ружьём. Вдруг хрен моржовый одумается. Хотя могло и нечто похуже взбрести в светлую головку — что-что, а Уфа имел несчастье с этим ублюдочным дело иметь. Кхм, не о Московском речь. Ещё из одним своих положительных качеств — удивительных для воплощения города, — Данис мог назвать любовь к семье. Реальную любовь. Даже если и хотелось время от времени рвать волосы оттого, какие они… отвратительно свои. Совсем не ситкомные и не мыльнодрамные, в отличие от столичных. О нет, члены его семьи напоминали героев самого стрёмного выродка российского сериала с Первого и трешатины от Нетфликс — иначе не описать уровень психологического насилия во все стороны их бедного трёхмерного пространства вкупе с кризисом сексуальной ориентации на квадратный метр абсурда. Но к племянникам он питал самые нежные чувства. Без обсуждений. И почти без осуждений. Даже когда старший — в тайне от отца — катается по асфальту с копией Московского. И, как догадывался Данис, метил кататься не только по дорогам в попытке разукрасить лицо поинтереснее, но и по простыням, засматриваясь на мальчишеские тылы с крайне двояким интересом. И чёрт с ним, что рано — хотя мальчишке скоро сто лет будет, — Данису такой радости, как пестики-тычинки, в своё столетие вообще не выпало, и основной тыл, который он видел, был либо конский, либо вражеский. Вторая племяшка, к счастью, ни на чьи тылы не смотрела и, казалось, даже думать не думала в этом направлении. Наверное, в силу возраста — уже по-настоящему маленького. И увлечения имела она тоже соответствующие — собирала коллекции от дорогущих кукл из Детского мира до всех элементов таблицы Менделеева, что с пищалкой гейгеровской не ходи — заверещала бы на очередной полочке. От большой любви, конечно, Данис им потакал: на Серёжу закрывал глаза и не говорил ничего о его проделках отцу, мелкой же старался по воле случая что-нибудь подогнать. И даже не грустил, когда та говорила: «Абый, этот изотоп у меня уже есть. Но ты не обижайся, давай я тебе виш-лист в телегу скину?». С практикой виш-листов Данис знаком уже был — он, всё-таки, в составе Приволжского округа, а их девушки, как известно, все новшества вводили быстро, точно и весьма успешно, присылая подобные списки на все значимые праздники. И от мужской части коллектива требуя такие же, тем самым заставляя их ломать головы. Но чего он не знал, так это того, что его племянница тоже пользуется виш-листами, хотя удивился ничтожно мало — мелкие были продвинутыми, порой даже чересчур. И чего вообще не знал, так того, что Катя хочет вполне ожидаемый кусок плутония, к тому же необогащённый, наравне с каким-то хренобусом и кока-кольной лабубу. Родного брата Агидель тоже любил. Любил, даже если за одним столом они сидели, как два барана в тесном загоне. Нет, Данис всей душой, без иронии, Юру любил. Поэтому без лишних вопросов по одному звонку забирал Катьку с Серёгой к себе на выходные. И исправно молчал, зная, что Юра либо укатит и вернётся полностью разбитый к понедельнику — а то и ко вторнику, или и вовсе к четвергу, — либо прикатят к Юре и неизбежно начнутся крики. Советник же по делам отношений из Даниса был далеко не лучший — скорее даже откровенно хуёвый. Потому он считал, что эти попугаи-неразлучники должны разобраться во всём сами. И, как бы Данис не хотел вмешаться, изредка видя Юрку таким замученным, каким, казалось, он его во времена Великой Отечественной не видел, Агидель зарёкся не лезть до тех пор, пока совсем худо не станет. А если станет, то что-что, а Данис постоять за семью научен. Итого, обобщая целую кучу характеристик, Данис был по всем — практически — фронтам хорош. Человек разумный, склонный к саморазвитию и самоанализу, пусть и совершенно не умеющий учиться на чужих ошибках — зато гораздый учиться на собственных. И к чему-то это даже привело, если посмотреть сквозь века. Ставьте гордо штампик в паспорт за проваленный тест на адекватность и отправляйте на пересдачу. Лет так через десять, а лучше — через пятьдесят. Потому что медленно, но верно, Данис в своей адекватности разубедился. Сначала, в восьмидесятых, когда ещё гасил зачатки сомнений, как бы отрицая. А в нулевые — усомнился всерьёз, даже если и делал вид, что он умнее всякого будет, опыт-то был какой-никакой за плечами. Но кризис самопонимания прошёлся по нему, как асфальтоукладчик, после попыток расставить точки над бедной и позабытой «ё» в собственных отношениях. В ответ мыслям он коротко хмыкнул и поправил Кате мех на капюшоне, натягивая шарф выше — морозы Башкортостан стороной не обошли, — и закрывая тем самым девчачий нос-кнопку. Напоследок кинул исподлобья неодобрительный взгляд на второго племянника, у которого из-под шапки виднелись проколотые уши, а горло под предлогом «как хочу, так и одеваюсь, я те чё, маленький что ли?» было выставлено на показ, не прикрытое ни кофтой, ни курткой. Разогнувшись, Данис наискосок просмотрел уведомления и смахнул их одно за другим, чтобы позвонить Юре, заметно мрачному и ещё более заметно — измотанному, что дети готовы выходить. Обняв младшую, он со спокойной душой, предвкушая тишину без девчачьих визгов и звуков подростковой мясорубки из чужих наушников, — отпустил малышню на выход. И, когда спины обоих скрылись на лестничной клетке, закрыл дверь с ощущением упавших с плеч Уральских гор. И наконец не украдкой, прочёл сообщения. Илья в тщетных попытках разобраться, кто они друг для друга, не только не помогал, но и делал хуже. Точнее, хуже делали они вдвоём, несмотря на то, что они вроде как взрослые люди с работающими головами на плечах. Которые, тем не менее, отношения сразу никак не обозначили и необходимый диалог, который пару раз всё же начинался, заканчивали на: — А мы… ну?.. — Да. — Ага. Хемингуэй смачно курил в сторонке. И не сказать ведь, что язык стратегически прятался в жопе каждый раз, когда Томин возникал в радиусе пяти метров. Но так и происходило, из раза в раз и без существенных изменений. Они, разумеется, говорили — как бы обо всём, но в сумме ни о чём, — но чем дольше они говорили, тем бессмысленней и кратче, каким-то образом научившись понимать если не с полуслова, то с полувзгляда и сурового тычка в бок. Потому что жалобы заканчивались в первый час, чай — во второй, очень редко — в третий. К часу четвёртому обычно оставались только незамысловатые, спонтанно брошенные комментарии о том о сём. А когда заканчивались и они, Илья — страшно удивительно — молча тянулся к нему и утыкался куда-то в плечо. Говорить, в итоге, они не очень-то говорили. Зачем, собственно, когда у них было уютное молчание, разрезаемое только мелодиями, срывающимися с его губ, и ответным фырканьем. Но Данис злился. Злился, что не мог собрать яйца в кулак и сказать всё, что думает, словами через рот, когда уже так привык к устоявшейся неопределённости, которая, тем не менее, не переставала гложить. А ведь всё начиналось с того, что Данис даже не думал воспринимать Томина серьёзно. Не то что в качестве партнёра — даже в качестве надёжного плеча. Не тогда, когда Курган вёл себя как трепло и распиздяй, который, когда черти в голову заходят на чай, каждому из рогатых пожимает лапу, договариваясь поиграть на нервах всех вокруг, заставляя скрежетать зубами так, что от летящих искр можно подкуривать. И был, как раньше думал Данис, совершенно не по парням. Точнее, так думал Агидель, имевший репутацию хамла, заводящегося с полуоборота. Более старый, более закостенелый, без последних прошивок «1991+». И который точно так же думал, что его не привлекает ничего, кроме его дорогой Ксюши, на которую он смотрел как на картину: прекрасную, красивую и ласковую, — которая мыслилась ему эталонной женой, если забыть, что из лука она стреляла самую малость хуже его самого. С такими установками представить их любовниками было сложно. До момента, когда Илья решил поддаться секс-просвету нулевых и встать на путь беспощадного «западного веяния». И утянуть на него самого неподходящего компаньона, которым оказался, естественно, Данис из хуй знает, каких соображений. Вернее, хуй точно знал, какие у него там соображения по поводу Даниса, ведь на него, как сильно позже выяснилось, стояло по стойке «Смирно!» В общем, то, как Томин в первый раз его поцеловал — откровенно так засосал, — Агидель до сих пор помнил чётко. Даже не потому, что это он — он! — вернулся с фингалом под глазом и в разорванной практически пополам майке. Как такое забыть, когда они целовались, как день ясно, в толпе, основательно обтёршись друг об друга, натанцевавшись до звенящих икр и желудка, который хотелось вывернуть уже хоть где-нибудь, под громкое улюлюкание тех, кто полез целоваться за ними. Когда сам не очень-то хотел вылезать из тёплого, влажного, чуть горького рта… Был поцелуй влиянием алкоголя, который Илья заливал в себя в таких количествах, чтобы потом, свесившись из окна такси, блевать на проезжую? Или тот был плодом общей эйфории: звенящей в ушах музыки, палёной водки, кучи людей и июльской, плавящей мозги жары — Данис не знал и винил во всём шальной дух двухтысячных, дряной клуб, куда его затащил Илья, и джин-тоник. И самого Томина, разумеется. Врезал он, разумеется, сразу, стоило Томину перестать трахать языком его рот — отчего люди заулюлюкали ещё громче, прямо-таки восторженно. Жалел ли Данис? Не очень. Вообще ни капли, если быть точным. Илье он тогда почти сломал нос, едва не вывихнул челюсть. И это — а ещё, очевидно, отсутствие здравомыслия — ничем не мешало Илье таскаться к нему как ни в чём не бывало. Даже если дышалось с трудом. Самым красноречивым в ситуации, конечно, оставалось то, что в дом он пустил Томина без лишних разговоров, по утру почти полностью остыв и наградив Илью с порога взглядом уставшей жены. Стоя в тамбуре, тот вонял куревом и ныл раненым медведем под дверью, в то время как на Агиделя не находил сон, заставляя наворачивать круги по кухне. Томин был всё такой же, но с отёкшим носом, больной челюстью и всклоченными волосами, в запачканной импортной рубашке, висящей только на одном плече. И от взгляда на подпирающее косяк тело Данису жальче не стало. Однако на лицо брошенной псины он отреагировал до смешного банально — с болью в не очень-то чёрством сердце. Так что посмотрел, посмотрел ещё недолго и с тяжёлым вздохом ушёл вглубь квартиры, чтобы его чудовище могло зайти. И только услышав щелчок щеколды, наконец успокоился окончательно — придурок был дома, а не в чьей-то постели. И, чтобы прекратить собственное странное поведение, припомнил все корни тюркского гостеприимства, упрекнув себя, что гость в доме, вообще-то, главный. И в следующие два часа кормил Илью лучшим, что смог сварганить на скорую руку, и через беззлобный бубнёж постелил на диване. Так и уложил, с холодной морковью под щекой и самсой — за щекой. Агидель упорно не обращал внимания ни на эту выходку, ни на собственное поведение. Во-первых, Томин не зря был известен, как трепло и распиздяй. И, как оказалось, актёр погорелого театра щенячьих глаз. Во-вторых, Данис не воспринимал свою реакцию как-то серьёзно. Ревновать он не ревновать, разве что разволновался, но и то считал логичным — Томин к тому времени уже числился в узком круге его друзей, и он с лихвой этому другу зарядил в лицо. Заслужено, конечно, но мог бы, наверное, и понежнее. Поэтому «пидорские звоночки», как называл это поведение кустым, он так же смело пропускал — в первую очередь потому, что не считал, что было, из-за чего загоняться и ебать мозги другим. А Илья… А что Илья? Томин всегда говорил на языке эмоций и выражался действиями: закидывал руку на плечо, время от времени приобнимал от больших чувств, вешался на шею и влетал — иначе не назвать — в щёку ртом, совсем не складывая губы то ли трубочкой, то ли уточкой, но улыбаясь во все имеющиеся зубы и едва не потираясь счастливой мурлычащей и волосатой мордой. Ничего удивительного. Если речь идёт об Илье, разумеется. Данис на фоне прочих городов Курганскую любовь сносил стоически, без всякого отвращения и даже больше — будучи не против, с чувством тепла в грудной клетке понимая, что кому-то такой сякой-рассякой нужен. Но нападение щетиной на собственное лицо всё равно пресекал исправно, не желая мучаться потом от мелких зудящих царапин. В своё оправдание, ему казалось, Илья так с каждым встречным-поперечным делает. Мол, трётся всем телом, трясётся довольной псиной и пытается приклеиться так, что отдирать придётся с растворителем и помощью зала. Даром, что ни с Ураловым, ни с Юркой ничего похожего не делал — Данис тоже бы к Екатеринбургу на пушечный выстрел не подошёл с телесностями, а кустым и без того ерепенился, и его вечно мрачное настроение грозило как минимум быть нешуточно отхлёстанным тем, что попадётся под руку. Отнюдь не лёгонькую. Так что Данис ничего с этим не делал. Поэтому они обнимались. Много. Пожалуй — если думать не страусиной частью мозга, — категорически много для тех, кто пытался натянуть сову на глобус со словами, что они просто друзья. И практически везде: при встрече на железнодорожном вокзале или дворе, за закрывшейся дверью квартиры, при просмотре фильма на диване, при прощании у подъезда и просто так, спонтанно. Томин обычно накидывался, душил руками в крепком, панибратском жесте, прижимал ладонью к мощной шее и прижимался сам щетиной к виску, и всё норовил потереться даже под угрозой быть побитым. Или подлезал под руку, перехватывая поперёк груди. Или, устав и не выспавшись, подходил тихо со спины, утыкаясь в загривок и скрещивая руки на животе, наваливаясь приятной тяжестью. Данису оставалось только держать два тела на ногах, глубоко вдохнув уже до боли привычный запах, и отвешивать подзатыльник прямо так, не выворачиваясь из рук. Очень любящий подзатыльник. А иногда и вовсе без него — видел в лице напротив что-то такое, то ли не тот подъём брови, то ли не ту искру в глазах и то ли не так искривлённые уголки рта, что рука не поднималась. Даже в шутку. «Зря, пожалуй», — подумал бы он лет тридцать назад. «Что не делается, то к лучшему», — пришёл он к выводу сейчас. Дальше объятий шло… не совсем по-дружески. А может, и совсем не по-дружески. Данис это, разумеется, замечал, но ничего не делал, позволяя напряжению расти неумолимо. Постепенно «братан» и «дружище» сменились на простое, но всегда по-разному сказанное «Данис». Но и на этом Томин не остановился, а пытался того больше поизгаляться над его именем. Однако «Даниска» Илье в упор не нравилось, да и звучало каждый раз не к месту, как шутка. Варианты «Дан», «Дани» и «Даня» Данис отмёл сам, едва не отвесив подзатыльника, когда Илья начал зачитывать список «уменьшительно-ласкательных» — это было безобразие какое-то, настоящее издевательство над именем. Потом, правда, резко выдал «любовь моя», заставив Агиделя схватить, кажется, одновременно и микроинфаркт, и микроинсульт, после чего с истинно дьявольской улыбкой показал один из переводов его имени. Возлюбленный. И мучил, разумеется, его бедные музыкальные уши, напевая — точнее, настанывая, надрывно и мимо нот — какой-то любовный мотив с этим самым навязчивым «любовь моя». Ну точно издевательство. Данис, наслушавшись до белого каления, долго не продержался и, стащив со шкафа инструмент, показал идиоту, что такое песни о любви. Правда, на башкирском. И найдя, как поддразнивать Илью в ответ, иначе, как кейеу и ирем, не называл ещё долгое время. Ещё Томин распускал руки. Длинные и неугомонные, которые явно не знал, куда деть. То отвешивал шлепок по заднице вместе с совсем не пристойным комплиментом про орех, то просто не туда клал — то на коленку, то на щёку в странно ласковом жесте, то невзначай рядом с ширинкой. Данис обычно в стороне не оставался — в отместку просовывал руку и стискивал ягодицы так, что Илья на синяки жаловался. И совсем не стыдился, присылая фото: косые и кривые, полуразмытые. Со следами пальцев. На спущенных трусах и родинке на пару сантиметров выше одного из синяков Данис никогда не заострял внимания, разумеется, прежде чем разразиться гневной тирадой в потоке сообщений. И Томин… первый полез целоваться. Всегда целовал первый, точнее. Сначала в том злополучном двухтысячном, в клубе, в пьяном угаре и при всех. Следом — на спор, обязанный поцеловать соседа справа. После — сотни неозвученных раз, когда клевал его при возможности в щёку, в основном при встрече, как-то даже украдкой, сначала обнимая и только потом ловко, мимолётно проходясь губами. Не то чтобы Данис не замечал — сложно было не замечать происходящее буквально под носом. Ну и Данис его… тоже того. Разочек. Спустя двадцать с лишним лет после первого поцелуя. В новогодний вечер, когда уже совсем не было сил ругаться — не после двух тазов салатов и большой тарелки бешбармака. Настроение тоже не располагало. Просто смертельно хотелось, чтобы Томин перестал ворочаться и бубнить под нос каждую, с годами заученную фразу из советских фильмов. Поэтому, не придумав ничего лучше, просто опустился долгим поцелуем на лоб со словами: «Переставай ёрзать». Аргумент, очевидно, был весомый, и Илья ёрзать и вправду перестал — вообще весь замер, чем напугал, заставив застыть в ответ. Но, оказалось, лежал с видом совсем не недовольным — скорее задумчивым, едва ли не созерцательным. Надолго, правда, не хватило, и он снова заворочался, пока наконец не нашёл себе место на плече. Данис не помнил, чтобы четыре с лишним часа за «Иваном Васильевичем» и «Иронией судьбы» протекали так быстро. Бешбармак, заменявший половину типичных для русского новогоднего стола блюд, ещё никогда не был таким вкусным. Салюты во дворе впервые не гремели так громко, что хотелось заткнуть уши. И шампанское со вкусом пепла ещё никогда не ударяло в голову так сильно. Среди пиздеца мирового масштаба, пиздеца масштаба одной страны и пиздеца масштаба одной разрывающейся от мыслей головы ему, казалось, давно не было так… хорошо. Данис, совсем уплыв в лирику, мотнул головой, даже не заглянув в окно, где Юра с племянниками наверняка уже давно вырулили со двора. Решив, что конфетницу, поставленную в центр стола для маленькой сладкоежки, уберёт и завтра, он взял курс в ванную, следом пошлёпал босыми ногами в спальню, желая уже только дать спине покой, заслуженный отдых и горизонтальную поверхность. Стоило лопаткам коснуться матраса, а голове — кое-как устроиться на подушке, как под рукой экран загорелся запечатлённым Иремелем, куда он летом потащил Илью пропитываться башкирским горным духом, и глаз тут же зацепился за плашку уведомлений. «зацени» [Илья прислал(а) вам 1 фото] Даже несмотря на изнасилованные племянниками мозги, усталости с раздражением на Илью не нашлось — наоборот, искренне хотелось за полчаса до сна перекинуться парой слов и получить своё пожелание на ночь. В голове тут же проскочила мысль, отразившаяся на лице улыбкой — было интересно, что нового нашёл Томин. Но открыв диалог, решил, что изнасилованные подростковым максимализмом и детским нытьём мозги, наверное, всё же сдались и подвели. Обычно едва ли слышный, щелчок кнопки на смартфоне прозвучал в тишине почти оглушающе, и он остался лежать в полной темноте, запоздало обернувшись к окну, обыкновенно зашторенному, и напоследок обведя углы комнаты таким взглядом, будто не он сам выставил племянников за порог. И только тогда вернулся к телефону, включая его с такой осторожностью, будто останется сначала без пальцев, а после — и без глаз. Касание пальца ослепило сравнимо с прожектором в лицо, и Данис, только сумев разлепить слезящиеся глаза, додумался опустить ползунок яркости хотя бы наполовину, прежде чем во все глаза уставился на присланное фото. Илья на фото стоял… в трусах. Или у Ильи на фото стояло в трусах — взглянув на фото по-новому, Данис не знал, на чём поставить акцент. Казалось бы, какие только трусы Данис не видел на этой заднице — хотя в принципе факт, что он не раз видел Илью одних только в трусах, должен был чем-то смущать. Но это были не какие-то растянутые десятком стирок боксеры — нет, эти трусы смело тянули на звание «нижнего белья». Конкретнее — эротического нижнего белья. Еще конкретнее — женского эротического белья. Без дырок под члены, анусы и вагины — хотя, обведя взглядом второй, третий и, может, ещё восьмой раз, Данис не сказал бы — вдруг были. Зато точно были совершенно по-блядски выглядящие белые завязки, впивающиеся в бёдра и держащие ничего не скрывающий кусок ткани, которую даже тканью не назовёшь — разве что москитной сеткой. И лифчик. С кружавчиками и сеточкой. По размеру такой, будто скоро треснет — Илья маленьким не был, и в лиф, рассчитанный на девушку, казалось, влез только чудом. Разумеется, выглядеть это всё должно было смешно. Так, что Данис, наверное, должен был посмеяться и сказать что-то в роде: «Ха-ха, за какие деньги ты согласился это надеть?», и со спокойной душой лечь спать. Вышло, правда, откровенно горячо. Охуительно горячо. И вместо того, чтобы лечь спать, он смотрел едва ли не с учёной дотошностью, будто бы нет ничего важнее, чем цвет сосков на фотке и размер члена, оттянувшего трусы. По фото было заметно — Илья постарался, как не старался ни над одной фоткой. Об этом говорило всё: от вылизанной комнаты, где впервые не было, за что зацепиться, до света, подчеркнувшего ширину плеч и узость бёдер. Илья даже стоял не так, как обычно — будто яйца мешают, — и в целом создавал ощущение, которое сложно было передать — между диким диссонансом и яростным возбуждением. Илья смотрелся откровенно пошло. И одновременно красиво, почти по-ангельски — из-за того, что дурацкое полупрозрачное бельё было белым, с дурацкими кружевами и с дурацким малюсеньким бантиком спереди, ровно над головкой. Совершенно дурацкие ленточки, держащие эту дурацкую сетку, в кожу врезались так, будто их целью было не сколько натереть все причинные места, сколько бесстыдно продемонстрировать, насколько эти блядские бёдра большие, сколько на них места, чтобы целовать, сжимать и кусать. Когда смартфон завибрировал снова, Данис едва нашёл в себе силы оторваться, а когда нашёл, то почти подавился воздухом и едва не захлебнулся скопившейся слюной. «ну как?» «:)» Дураку, решившему играть в дразнилки, хотелось неистово врезать между глаз — так жгло кровью щёки. Данису даже не надо было смотреть, сколько времени он потратил, изучая фото — знал, что много. Однако вместо этого на ум шло, как он мог бы толкнуть Илью на кровать, уткнуть лицом в подушку, чтобы не видеть смешливого лица с хитрецкой улыбкой, не слышать знакомые подначивающие интонации. Такое развитие событий ему бы понравилось больше. В мозге уже перегорело девять из десяти здравомыслящих лампочек, а кровеносные сосуды, вопреки всем мысленным блокам, понесли всю кровь на юг, и вот уже он чувствовал, как собственный член становится ему и сообщником, и врагом, быстро тяжелея. «Неожиданно» Пальцы писали неохотно, и он исправлял одно слово трижды, прежде чем взбесился и сдался, ткнув на предложенный автокоррекцией вариант. И «неожиданно» было мягко сказано. Особенно, когда Илья обычно — точнее, никогда прежде — не баловался чем-то таким. Даже когда их не-отношения перешли ту грань, где целовал только Илья, и экстремально разогнались до отметки присланных в личные сообщения нюдсов. Тем не менее, сложно было сказать, что хоть кто-то из них задумывался или вскользь упоминал о фото в стиле ню. Данис вообще был из людей простых: галерея у него состояла из неумелых селфи и не лучшего качества фоток еды и цветов на даче. Илья, если что-то и понимал в фотографии, себя почти не фоткал — зато на других имел компромата на три жёстких диска. Если они хотели поглазеть друг на друга, считал Данис, достаточно было просто снять футболки уже непосредственно в спальне. Не то чтобы до этого доходило хоть раз, переполняя и без того подтекающую чашу терпения. Глаза вернулись к фотографии: проследили за лентами, струящимися от трусов, пробежали по подтянутому животу до лифа и остановились на лице, с закушенной губой, сведёнными бровями и тёмным румянцем. Он слабо представлял, как должны ощущаться эти колыхающиеся туда-сюда ленты, давящие на плечи лямки, тугие резинки и обилие рюшей — всё, что должно было смотреться на взрослом мужике глупо и несуразно, но смотрелось так, что живот сводило совсем не от смеха. Данис вздохнул с ощущением, что до этого не дышал вовсе, резко понимая, как же спёкся под одеялом, и пинком снял его с себя, нервный, мокрый от пота, красный до кончиков волос, и пиздец, просто пиздец какой возбуждённый. «уже спишь?» Данис едва не взвыл и выключил телефон, не в силах смотреть на светящийся экран. Хотелось ответить и «Да, блять, сплю», и «Помолчи, дрочить мешаешь». Выдохнул с протяжным полувоем, и нажал на кнопку вялыми пальцами, гася в себе желание отправить дикпик — чтобы понял, что действия имеют последствия. «Нет» «точно?» В сравнении с ним Илья отвечал молниеносно и будто бы немного обиженно. Будто ждал его, Даниса, реакции. Стоило представить это, и мысли было не остановить: надувшего губы, как обычно, когда чем-то недоволен, и находящегося до сих пор в женском белье. Данис готов был схватиться за голову, придушить и себя, и собственный член, чтоб просто-напросто не кончить, либо уже побыстрее довести себя, оттрахав кулак. «Или ты» И отправил сообщение быстрее, чем успел прочесть во второй раз. «?» «Кончу сейчас блять» Прямо так, без запятых. Когда ответ не пришёл ни в первую, ни в десятую и ни в какую из следующих секунд, Данис заволновался. Он старался не думать, о чём мог думать Томин. Но всё равно не мог избавиться от накатывающих эмоций. Ему было не стыдно — скорее неприятно с самого себя, что он показался дураком, несдержанным и позволившим себе лишнего, даже если это не он начал. Поэтому он просто отбросил смартфон с идущей по кругу мыслью, нахуя он это написал, и спрятался красным лицом в руки. Тем не менее, даже закрыв глаза и надавив на них до чёрных кругов, перед ним вставал только образ Ильи в этом идиотском женском белье, от которого — то ли от Ильи, то ли от белья, то ли от Ильи в белье — спирало дыхание, и вроде подутихшее возбуждение вновь напоминало о себе. Попытка замереть на простынях солдатиком и благочестиво думать о работе и начальстве увенчалась ровно таким же успехом, что и попытка отойти ко сну — никаким. Данис в конце концов сдался и свернулся на боку, решив послать ко всем чертям эту странную ситуацию, и потянулся к резинке боксеров в надежде, что дрочка лишит его сил для погружения в самобичевание и вернёт всё на круги своя. Именно в этот момент Томин решил вернуться в мир живых и ответить. Какого-то хера ему звоня ему в два часа ночи. — Алё? «Ёбу дал» почти вырвалось из него, когда он схватил телефон, но замерло на языке от звука голоса Ильи. Чересчур хриплого, взбудораженного и торопливого. — Алло. Собственный голос был неприятным: напряжённым, неровным и сухим. Будто не пил неделю. Чертовски хотелось немного разговориться, прежде чем выдать что-нибудь внятное, но Илья зашуршал в трубку, прежде чем он успел хотя бы откашляться, и выдохнул прямо в динамик, надсадно и с недоверием: — Блять, ты реально… До мозга доходило с трудом. — Что? Ответом стал ещё больший хрип, и никакого продолжения — Данис даже приподнялся, чтобы взглянуть, идёт ли звонок. — Долго разглядывал? Он готов был умереть на месте оттого, насколько охуевшей интонацией был задан вопрос — слишком спокойной для того, кто должен был мучаться точно так же, как и он. А Томин, если и слышал, как он поперхнулся воздухом, — а он точно слышал этот громкий и нелепый звук, — то комментировать не стал. — Да пошёл ты, — ответил Данис первым делом, полный злости. От души хотелось добавить, что Илья больно высокого мнения о себе. Ещё — что тот думает много лишнего, не обделённый от природы фантазией, и что Данис вообще ценитель исключительно женских прелестей в женском белье, а не мужских. И сосётся с одним конкретным мужиком он не от удовольствия и чего-то там ещё, а из исключительно просветительского интереса. Конечно. Вовремя остыв, он сдержался, прикусив губу. И ненадолго задумавшись над тем, что ответить, успел, как чувствовал, залиться краской до корней волос, прежде чем выдал — почти по слогам: — Да, долго. Доволен? За шумным выдохом Ильи должен был следовать ответ — должен был, но не следовал. И Данис завис в этой натянутой тишине хуже, чем муха, ввязавшись в паутину. Не сразу — где-то ударов сто сердца спустя, когда Данис уже думал, что он сдохнет от невозможности ни набрать воздуха, ни выдохнуть от наполняющей тело тревоги, — Томин зашевелился на том конце. С каждым новым шорохом, который совсем не был ответом, росло только желание выкинуть телефон из окна и зарыться в освободившиеся руки, прежде чем закричать. Если не взвыть волком. В конце концов, Илья выдавил только: — Охуеть. Но звучал так, будто всё это время не то что не дышал — не мог установить связь с мозгом, чтобы наконец промямлить всего одно слово. — Иди ты, — уже привычно слетело с языка, прежде чем Данис успел заткнуться. Смешок. — Как тебе? Придя в норму, Илья продолжил, как ничего не бывало, без запинок и бывшей неуверенности. Потому спрашивал с необычным интересом, пропуская мимо ушей грубые слова — зная Даниса, как облупленного, — и ждал, готовый ловить каждое слово. Однако Илья был в белье, женском. И спрашивал, зашло ли ему это женское белье. Факт наличия двух тряпок вновь ошарашил его мысли — картина была одновременно и абсурдной, и естественной. Будто Томин, лежащий в кровати и разговаривающий с ним по телефону, скучающе подёргивающий лямку лифчика, пока та в конце концов не шлёпнет его, или лежащий на его постели и ожидающий его, Даниса, ответа — будто это настолько нормально, что случается минимум раз в неделю. Он сглотнул. Эрекция, от всех эмоциональных качелей успевшая обмякнуть, тоже напомнила о себе. — Очень, — выпалил так быстро, будто выплюнул, но через несколько секунд добавил, чуть менее запально после двух вдохов: — Красивое. — И всё? — Томин ответил почти скучающе, и Данис резко припомнил всё своё желание врезать тому. Актёрства Илье было не занимать, а Данису терпения — хоть в кредит брать. Мыслей было много. Не только о том, что красиво-некрасиво — от количества простых комплиментов доходящих до гнусной пошлости язык от стыда бы свернулся в трубочку и отсох. Это было сексуально. Чертовски. Возбуждающе. Бударажаще. И Данису хотелось. Почти неистово. Было категорически легко представить, как руки охватывают подтянутые бедра и сжимают до боли, как пальцы дёргают от злости — и желания — за ленточки, резинки и лямки, которые в тишине комнаты шлёпали бы чересчур громко. Илья бы точно вздрагивал, тяжело дышал и издавал бы невозможным ртом всевозможные звуки, от прерывистого хрипа и глухого дыхания до резких коротких стонов. Глубоко вздохнув, Данис свёл бёдра сильнее, напоминая себе, что от него ждут ответа. Но язык отказывался работать: каждый раз он открывал рот, словив мысль, звучащую наиболее внятно, за хвост. И тут же понимал, что не помнит её содержания. Закрывал рот, и другие предложения, из которых он снова пытался что-то выцепить, вновь наполняли его голову, заставляя его все больше и больше нервничать. Данис подёргивал губой, перебирая слова и одними губами шепча ответы, но, сдавшись, выдохнул: — Реально красиво. Это точно было не то, что от него хотел Томин — он мог понять это по вновь установившейся между ними тишине. Но Данис так же понимал, что из себя он большего не выдавит. Будь Томин где-то напротив него, разодетый для него, полусидя-полулёжа перед ним, позволяя находиться ему между широко раздвинутых ног, он бы тоже блеял. Но по лицу, как это обычно бывает, всё было бы ясно написано, как советским плакатным шрифтом, прямо на лбу. Всё то, что он думает. Томин молчал. Данис проверил телефон раз. Три. Уже раз так десять, просто наблюдая, как на звонке медленно и верно набегали секунды. И, не выдержав, нервно откинул телефон от себя, нажав на красную кнопку. Он не хотел объяснять, надеясь, что всё и так ясно и понятно. Данис никогда не умел говорить красивые вещи. Он скорее пожелает врагу смерти, предателю — сдохнуть в канаве в одиночестве, а многочисленным друзьям и знакомым из чувства долга скажет отштампованные годами тексты и тосты. Но Данис не мог и трёх слов связать — два связал, и то с горем пополам, — чтобы одному из важнейших людей в своей жизни сказать, насколько красиво. Насколько он сам, без всякого белья, красивый. Насколько он ценит то проявленное в мелких и не очень жестах безустанное внимание, которое ему оказывали год за годом — год за годом, — и которое Данис каким-то образом успел не просрать. Он не знал, как красиво и правильно сказать, что просто оттого, что Илья дышит, у Даниса спирает дыхание и мозг перестает работать. Что Данис готов терпеть все его прикосновения не оттого, что он устал с ним бороться, а потому что он совсем непротив, чтобы Илья его касался. Что он готов глотать его не самую лучшую на свете готовку и не вставлять каждую секунду, что он, на секундочку, готовит лучше. Что двери его дома всегда для него открыты. И что ему ничего не надо доказывать. Точно не такому идиоту, как Данис. Агидель ощущал, как он колется на мелкие-мелкие части и рассыпается. Будь Томин рядом, не пришлось выжимать из себя несколько слов — Данис бы всего себя преподнёс на блюдечке, очевидного донельзя, красного и задыхающегося. Будь Томин рядом, не пришлось устраивать этот цирк, когда все и так до боли ясно — скажи Илья, что они теперь встречаются, Данис посопротивлялся бы для вида и принял, как факт, пофырчал бы и прильнул бы ближе, к теплу тела. Сдерживая вставший в горле противный комок и яростно игнорируя вредную и неподвластную ему влагу на веках, Данис давит на глаза пястьями до чёрных кругов. И выдыхает с шипением, отнимая руки от лица. Перед глазами всё равно стояли белые лямки и едва видные следы под ними. Загорелые длинные ноги в полутьме спальни, уже такой знакомой, что почти родной. Сильные руки, так сильно контрастирующие с навязчивой нежностью белья. Издевающийся так привычно голос. И контур полностью вставшего чле… Данис, крепко зажмурившись, сжал член и отдрочил себе грубо, сухим кулаком. На сперму, медленно раскрыв глаза, глянул с таким раздражением, будто желал руку не то что вытереть, а отрезать и выкинуть в окно — всё в той же конче. Телефон, который всё это время он предпочитал игнорировать, испустил последние несколько вибраций и, поставив точку, погас, перестав отбрасывать свет на потолок и погрузив Даниса в темноту. [Пропущенный вызов: 2] Глубоко вздохнув и так же долго выдохнув, он протянул чистую руку и с третьей попытки верно ввёл пароль, и не успев зайти в телефонную книжку, был вынужден снять трубку от вновь набравшего ему Томина. Как бы хуёво Данис себя не чувствовал, ответить на звонок он считал должным, оценив свою способность сделать вид, что разговора пару минут назад не было, на 6/10, поэтому на пробу спросил: — Ты чего? — Блять! Я думал, ты там сдох или вешаться пошёл, — Томин по ту сторону звучал так, будто только что пробежал марафон до машины или почти словил инфаркт — Данис надеялся, что обе его догадки в корне не верны. — Только если от твоей сексуальности, — не моргнув, проронил, как ни в чем не бывало. Даже умудрился съязвить — по крайней мере, он хотел, чтобы прозвучало более язвительно, чем, как ему показалось, вышло на деле. Закрыв глаза и глубоко вздохнув, Данис попытался успокоить себя тем, что всё идёт так, как должно: Томин несет какую-то чушь, Агидель огрызается в ответ, неловкий флирт в их общении висит напряжённым и неразрешённым аккордом, но они дружно делают вид, что слона нет в посудной лавке. Сейчас Илья убедился, что Данис не помер от шока и не повесился от отправленного его невиннейшим глазам срама, они посмеются с его неловкой, но дико подходящей ситуации шутки, немного помолчат, Томин скажет что-нибудь в стиле, что по его душу тут сидит Юра, который только что проиграл ему пять косарей, потому что он и в женское шмотьё влез, и Данису скинул, и реакции ради позвонил ему. — Ты это… Томин, однако, с треском ломал только что выстроенный сценарий. И, что удивительно, звучал неуверенно. Настолько, что неуверенность почувствовал — прочувствовал закаменевшими вмиг плечами и вставшими на руках волосками — сам Данис. — Прости, что скинул. Ну фотки. Я думал… — Думал что? — Ничего, впрочем, — Данис, услышав голос Ильи, такой стушевавшийся и вместе с тем расстроенный, никому бы не признался, что захотел сорваться в соседний город. Чтоб обнять и утешить, а ещё — чтобы накричать и дать смачного подзатыльника. Чтобы не сдохнуть в конце концов оттого, как его внутренне разрывало на эмоции просто от существования этого мужчины на планете. — Нет уж. Ты, блять, договаривай, — взвинченный, Данис перевернулся и поднялся на одном локте над телефоном, выступающим лишь бедным посредником между двумя дебилами. — Ты реально сначала шлёшь такое, потом звонишь ни свет ни заря, а теперь: «Ничего»? Под конец голос сорвался на истеричной ноте, прежде чем Данис успел себя остановить, прерывисто вздохнув. За секунду он успел и захлебнуться набранным только что воздухом, и пропустить вымораживающую до глубины мысль: «Если ты сейчас скажешь хоть одно лишнее слово, он больше никогда не захочет тебя видеть». Данис чувствовал себя так, будто он ходит по настолько тонкому лезвию, что осталось уповать только на его фантастическое умение выживать и на откуда-то имеющееся у Ильи терпение. Пропустив несколько ударов сердца в глотке, Агидель на выдохе произнёс: — Блять, ты тоже прости, что вспылил, просто я… — Я думал, что у нас отношения, которые такое позволяют. Что. — Что? — Я думал, что у нас… — Илья сглотнул, — отношения, которые такое, ну, типа нюдсы? Поцелуи там, завтраки в постели, взаимную дрочку — позволяют. Ну или хотя бы идут к этому? Что. Если бы Данис действительно умел красиво говорить, он бы немедленно вывалил, что Илья единственный был способен за секунду затопить его таким облегчением и оставить совершенно без дыхания одной скомканной искренней фразой. Но развалившись платом по кровати с ощущением, что он в одном шаге от обморока от захвативших чувств, смог лишь прохрипеть: — Да, но это можно было бы сделать и помягче. Смешок. — Дикпиком? — На хуй иди. — Да я не то чтобы и против, — Илья рассмеялся тихо, как, кажется, только он умеет — на выдохе, низко, глухо и дико приятно для слуха, — как смеётся, когда он по-настоящему доволен, прежде чем замолчал и вдруг спросил: — А если серьёзно, то мы типа бойфренды? Данис замер, замерев на тихой попытке аккуратно перевернуться со спины на бок, и, пожевав губу, выдал: — Бойфрендов своих себе в жопу засунь, — слово, америкаризированное и броское, ему не нравилось почти до омерзения, но мудро решив, что хватит с них на сегодня эмоциональных качелей, без пауз продолжил: — Мы партнёры. И чтобы не осталось недопониманий, добавил: — Романтические. Илья рассмеялся, без стыда и совести, в динамик так громко, что Данис, точно так же без стыда и совести, со спокойной душой сбросил вызов, в ту же секунду поймав себя на мысли, что разулыбался так широко, что щёки откровенно побаливали. И едва не хлестанул себя по разулыбавшейся морде, вовремя вспомнив, что на руке — собственная сперма.

***

«Приедешь» «?» «завтра» «уже сегодня» «да» «белье с собой взять?» «Иди нахуй» «Да» «)»