веду себя плохо — это всё пивные дрожжи

Святослав совсем не поклонник сказок. Живя в мире, самым буквальным образом наполненном странными событиями, существами и явлениями, он с грустным смирением продолжает не верить этим детским историям. Только смотрит глазами мёртвой рыбы на то, что потенциально губительно. По его скромной оценке. В девяти случаев из десяти — всё же магия была не в состоянии исправить факт смерти — выходка просто обойдётся в копейку человеку, которому придётся вызвать мага для устранения последствий. И ладно, если надо будет расправиться с разбушевавшимся домовым или упросить водяного покинуть колодец — часто колдовство творят столь неразумно, что приходится один только час придумать путь решения «маленькой» проблемы, вроде сбежавшего носа, и оставшиеся сутки только и заниматься успокоением людей напополам с контр-колдовством. Однако сложно сказать, что в детстве он не верил. Очень хотел верить. В детстве печи казались Святу волшебным инструментом, который только притворяется, что спит, вместо того, чтобы колесить по свету. А горшки у бабки-колдуньи, в которую он пошёл магическим даром и к которой его отправляли время от времени, чтобы не болтался под ногами у родителей, в его фантазиях могли оказаться теми самыми, в одном из которых утром окажется наваристая каша из ничего. Потому каково было его детское разочарование, когда тайком от бабушки, положив топор в каждый, ничего не вышло — горшки упрямо оставались пустыми. Ему же осталось только грустно переглядываться с толстым пауком, чью паутину между горшками он не посмел тревожить. В детстве помощь любому насекомому, как этот паук, или рыбке в пруду, конечно же, тоже была спонтанным билетом в лучшее будущее: вдруг достанет из воды ту, которая скажет, что у маленького Свята есть три желания? Сейчас, правда, Святослав по-взрослому скучнее думает насчёт того, что он хотел бы получить. В малолетстве сапоги-скороходы казались жизненно необходимыми — ехать всегда было утомительно и долго, тогда как телепортация с помощью городских кругов стоила абсолютно неразумных денег, которые ещё надо было заплатить государству — точнее чиновнику, контролирующему круг, — которое не спешило ни обновлять начертания этих самых кругов, ни вовремя их заряжать. Сейчас, будучи усталым аспирантом двадцати семи лет, он бы загадал скатерть-самобранку — экономия как времени, так и денег на продукты. Которые, между прочим, не дешевеют. Хотя в нынешние годы Святослав навряд ли станет общаться с говорящей рыбой, даже если та будет выглядеть, как самое безобидное в мире существо, или начнёт обещать ему несметные богатства за простенькую помощь. Точнее, выслушать он её обязательно выслушает, вдруг это случайно обращённый, но корыстные зазывы в лучшую жизнь его душу совсем не трогают — где-то в глубине, конечно, это не так, но у него, к счастью, есть голова на плечах и на её доводы он любит опираться в большинстве ситуаций. К тому же, он обязан удостовериться, что перед ним: злая воля, оборотень или обращённый. Такая проверка, разумеется, проводится в целях безопасности, вышколенной сотнями несчастных случаев как с ним в школьные годы, так и с его детьми — то есть, порученными ему детьми того же возраста когда Свят и сам совал нос в детские попытки экспериментировать с колдовством. К сожалению, за курирование гимназистов — ещё детей, даже не подростков — доплачивали. Деньги с неба не сыпались — но он допускал, что это возможно, если какой-то смельчак — да хоть его подопечные, которым он, конечно, даст нагоняй, но в основном прикроет, — подорвёт банк чем-то сильнее того, что даётся в учебниках. Просто так вышло, что «опыт работы с подрастающим поколением» очень удачно пополняет его трудовой список в глазах Академии… вместе с этим негативно сказываясь на душевном равновесии и снедая две трети свободного времени, и так очень небольшого из-за учёбы и написания собственной работы. Но, возвращаясь к неизменным желаниям, с рыбкой или без, маленькому Святу или не очень маленькому Святославу, сундук золотых монет в своём распоряжении иметь ой как хочется — уже будучи ребёнком понимал, что если решит стать магом, то не будет столько зарабатывать, как отец и его предприятие. К слову, был очень прав. В эту же минуту маргаритки под его рукой — контрольная работа по травоведению, которое даже не было его предметом, зато было проектом его гимназиста — сгинаются втрое, чтобы чихнуть огненным залпом на бересту с выскобленными заклинаниями. И он только равнодушно смахивает пока не разгоревшиеся искры, с неизменным лицом радуясь, что их невероятно почитаемый профессор — и не его научрук, на том спасибо, — которому уже за сто пятьдесят, жаждет только русского аутентичного колдовства и отказывается принимать работы, написанные на европейском пергаменте или на китайской бумаге. Да уж. И чем ему не фантастический мир — сказка наяву? На территории его альма-матер, Московской Магической Академии, в которую он, какой-то мальчик из Нижнего Новгорода с талантом чуть выше среднего, смог поступить с первого раза, вода из заворожённого фонтанчика, благодаря так и не названному студенту — и он никогда не скажет вслух, чьих это рук дело, — норовит хлестнуть по губам того, кто посмеет её отпить. На выходных Святославу приходится вытаскивать гимназистов из очередных передряг, а если нет, то выращивать на окне немагические календулы-ромашки и, к его глубокому несчастью, магические огнепышущие маргаритки, то отлавливать летающих свиней. Тяжёлых, к слову, и очень быстрых, если перепугаются. Что из того хуже, визжащие гимназисты или визжащие свиньи, Святослав бы не сказал ни с первого, ни со второго разу. Волшебные растения, живая вода, немыслимые животные — чудеса расчудесные. Разве что работать всё равно приходится — Святослав с тоской подумывает грустными вечерами о судьбе отшельника в своей заколдованной избе с огородом два на два, а не только подоконником, и козой с клубничным молоком. Разве что он, наверное, соскучится по книжному магазину на углу, утренним спокойным улицам, бабульке этажом ниже, которой часто помогает, и, конечно, по возможности вывести пару-тройку человек из себя одним только взглядом с посылом: «А я же говорил». Вот только… Разве этот чудесный мир не может хоть как-то помочь людям, живущим в нём? Будучи каплей в море, неужели Святослав ничем не может помочь людям? Сотням и тысячам, которые смотрят на колдунов, как на шарлатанов. Он знает, что берёт на себя чересчур большую ответственность, когда не то что говорит — думает о таком. Он не сможет исправить десятки, нет, сотни колдунов, которые породили такое мнение, но он вполне в праве отвечать за свои действия и формировать собственную репутацию, как добросовестного гражданина. Однако удручающими вечерами в окружении календул да ромашек от данных мыслей никакой трезвый ум не спасает. Магия может быть полезным, а иногда даже незаменимым инструментом в нужных руках. Только вот этих самых толковых рук в сочетании с умной головой и желанием помогать не так уж и много — откровенно мало. Самого себя Святослав тоже не может назвать бескорыстным магом — деньги нужны даже чтобы просто выживать, а не жить. Но не чтобы наживаться. Святослав чётко разделяет чужое желание продать магическую услугу втридорога, чтобы в пятницу вечером выпить французского вина под закуску из турецких омаров, и своё желание работать. Да — много, да — иногда невыгодно, но чтобы в будущем, где-то к сорока пяти, у него было достаточно накоплений на собственную безбедную старость, квартиру в Москве для себя и своих — уже действительно своих — детей, а также на их содержание. Поэтому он часто про себя причитает. Про себя, потому что вслух обязательно найдётся тот же Московский, чтобы с самой нарисованной улыбкой и стеклянными глазами главы студенческого совета — и преемника директорского кресла — сказать, что Святослав, наверное, заблуждается. Ведь магия — точно дар свыше и используется преимущественно для блага Родины. Но для него магия — совсем не чудесная штука. Она не может, как в сказке, наколдовать никому богатства без определённых жертв, не вытащит никого с того света и не взрастит настоящую любовь. Обогатит, если вы готовы отдать тело на заклание или просто впропалую работать, вылечит, если вы пожали Смерти руку, но ещё не ушли за ней, и очарует на пару часов и даже заставит возжелать телом. Не больше. Потому что магия действительно может помочь людям, живущим в её мире. Тогда как вера в сказки ничем не поможет. «Надо быть реалистом», — говорит он себе. Святослав тем и занимается, что изучает теорию превращений и магической расплаты за совершённое. А теоретическая магия, как известно, совсем не золотая жила, отчего ему приходится работать на всяких неприятных — светлоголовых — личностей, которые щедро платят за знакомое лицо и навыки. Иногда и за молчание, но, разумеется, не за нечто криминальное. О нет, временами Московского приходится, как собственных школяров, прикрывать в шалостях, вроде непишущих мелков у преподавателей и вредного питьевого фонтанчика. Но чаще на том, чтобы тот мог улучиться с магистрантом Романовым в кабинете, который Святослав посторожит снаружи часик-два и оградит тонкой вязью заклинаний. В ином случае Святослав берётся за запросы от Академии — то же курирование гимназистов, за которое он взялся с охотой сильно большей, чем с которой отвечал на навязчивые просьбы Михаила наконец-таки полноценно работать его заместителем замест того самого любовника Романова. Или же кто сам его находил, узнав от знакомого, который узнал у другого знакомого, который тоже услышал у третьего знакомого, что где-то в Академии существует бедный — фигурально, — Святослав. Пожалуй, это была не единственная — далеко не единственная причина, — по которой он не любит сказки. Он мог бы написать целое эссе от начала до конца пергамента, если б только захотел — или если бы за него заплатили, ну или хотя бы спросили его скромного мнения. В сказках колдуны либо злодеи злодеями, желающие богатства и бессмертия, либо добрые волшебники да крёстные феи — все обязательно могущественные и со сложной судьбой из кучи препятствий. Но никак не потрёпанный жизнью студент с кругами под глазами, приближающейся диссертацией и берущийся за любую подработку. В свободное время Святослав отнюдь не спасает ни мир, ни Россию-родину, ни даже собственную Академию — во-первых, было бы, отчего спасать, во-вторых, он предпочитает спасению того же фигурального мира разводить календулы на подоконнике да думать о клубнике на пока ещё не имеющейся грядке. В их скучной реальности, пережившей сотни лет назад грандиозные магические взлёты и падения, хоронящиейся теперь только в анналах истории и нелюбимых им сказках, ожившее тесто почти точно окажется проделкой заскучавшего домовика либо продуктом проклятия с передающейся по наследству посуды. Аномально большие овощи оказываются делом детской магии — иначе вопросы к тому, что посадили, а это уже дело на неделю: опросить домочадцев, откуда у них взялось такое чудо, искать продавца и возможно накрывать утаенные от императорской проверки лаборатории незарегистрированных самоучек… или вновь упереться в детскую магию, если быстро растущий овощ продал охочий до денег мальчонка-гимназист. И Святослав не говорит про истории с магическими существами, а не предметами. Например, найденные в лесу избы, способные самостоятельно передвигаться и колотить незваных гостей, зачастую являются хибарой такого же уставшего, желающего отшельнической жизни бедолаги, жилище которого уже пересытилось магией и было способно чувствовать настроение хозяина. А птицы, несущие якобы золотые яйца или имеющие будто бы золотые перья оказываются проделками мечтательных алхимиков в поисках своего философского камня. Однако, отвлекаясь от толковых и смертельно нудных гримуаров по теории магии — и сильно менее толковых альманахов, которые Святослав любит читать явно больше правительственных газет и тех самых ветхих томиков, — он находит нечто по-детски, до боли наивное в сказках, затёсанных в рассуждения о происхождении недавно найденных руин или нащебеченных ему на ухо ребёнком, так надеющимся повторить чей-то знаменитый путь и запечатлеть своё имя в чьей-то будущей книге. Перелистывая страницы или слушая своего школяра, он всегда отмечает — так же про себя, — что, вообще-то, несправедливо, когда расплата за магическое самоуправство не касается главного героя. Даже несмотря на сцены, где выдуманные персонажи могли лишиться жизни из-за своего невежества или губительного любопытства — точь-в-точь его гимназисты, — все остаются довольны. И даже со всеми конечностями. Счастливый конец, етить его. Никто, особенно мягкосердечные матери, узнавшие, что на европейский манер сказки стало принято переделывать — ведь дети должны тянуться к волшебству, а не бояться его, — не хочет давать чадам читать, кхм-кхм, «народные страшилки». Сам Святослав, конечно, считает, что зря. Однако, его никто не спрашивает. Как и он никого не спрашивает, когда выбирается — уже по привычке — из своей скромной лачуги в вечер пятницы. Кто-то идёт блядовать, кто-то возвращается в семейную, наполненную родовой магией усадьбу. А Святослав, имеющий родовую усадьбу, но отнюдь не магическую, и не видящий никаких прелестей ни в попытках спиться в рассвете лет, ни в беспорядочных половых связях, порой выбирает из задачника самую заковыристую ситуацию, чтобы докопаться с догадками и измышлениями до профессоров, заменявших ему общение с бестолочами-одногруппниками. Но сильно чаще, устав любоваться календулами, которые, наверное, только чудом не сдохли оттого, сколько времени он их испепелял взглядом, задумавшись, по обыкновению выбирается на самый фантастически звучащий вызов, чтобы окончательно перестать верить в сказки. Или увериться в них, пока вера, а следом и надежда в них, совсем не умерли в нём. Кто ж знает, может, удача улыбнётся ему во все тридцать два и, ещё не превратившись в силу возраста в престарелый изюм, он найдёт, например, ларец Кощея, даже если открытый, даже если с переломанной иглой в разбитом яйце. Или наткнётся на логово дракона, настоящего — большого, летающего и огнедышащего, а не на многоголовую родственницу-гидру или летающую, но всё же химеру. И, разумеется, останется при этом со всеми конечностями. Сегодняшний вызов изначально не звучал чем-то сверх… сверхнеобыкновенным. Но был всяко занятнее, чем бедный не то кот, не то пёс, завывающий в пруду от тоски водяной или ожившие чайник, чашка и подсвечник — заброшенного поместья с мрачной предысторией и ужасным монстром, по крайней мере, к ним не прилагалось. Девица, с которой ему предстоит разобраться, не то нежить, не то порождение чей-то воли. Жертвы оной были пусть и поголовно мужчины одного — на Святослава похожего лишь отдалённо — типажа, и с каждым она обращалась по-разному и никого не убивала — иначе бы обращение пошло сразу в милицию императорским магам. Она лишь ночь напролёт изводила желаниями, кого-то — мучила кошмарами, кого-то же ласкала часами, как ребёнка в колыбели, наутро оставляя в дурмане, будто всё произошедшее было сновидением. У Святослава, днём сидящего в тёплой комнате, держащего в одной руке чашку крепкого — оставшегося со вчера с двумя заварками — чая, в другой — сбивчивые описание, полученные от живых, но напуганных людей, друг от друга отличающиеся от начала до конца, в уме сразу же завертелись идеи, что это могло быть. У Святослава, ночью кукующего в чёрном-пречёрном лесу и держащего в одной руке нетухнущий фонарь, в другой — всё те же описания, дополненные картой с очень грубо очерченным ареалом — ни он не был географом, ни сбитые с толку мужчины, которые, к тому же, ещё явно пребывали в состоянии аффекта, — идеи и мысли уже не вертятся, а полноценно несутся одна другой напоперёк и параллельно ещё обмозговывают, как самому не попасться на её удочку и завершить задание по её успокоению успешно. Конечно, можно надеяться на то, что раз он был наделён даром, в отличие от остальных её жертв, то он будет в безопасности. Но Святослав придерживается правила, что он лучше перебдёт, чем недобдёт. Даже увешанный ножами, магическими камнями, заговорщецкими амулетами, парой защитных артефактов, со стопкой печатей и горсткой рун в кармане, он не до конца уверен, что он готов встретить опасности лицом к лицу. Никакого героического подтекста — Святослав немного трус, но он считает, что лучше быть чуть трусоватым, чем безрассудным, напропалую тупым или наоборот чересчур боязливым. Но, несмотря на опасения разума, ничего действительно пугающего не происходит с ним — исключительно неприятное. Прохлада осени его радует только когда он сидит в библиотеке или в родной квартире, а слякоть из мягкой земли, облаков мха и сегодняшнего дневного дождя не радует и вовсе, затопляя сапоги наполовину и заставляя шагать того аккуратнее. Тем не менее, в любом лесу, даже чёрном-пречёрном, будет где-то ухать сова, будут стрекотать кузнечики и гудеть цикады, будут хрустеть под ногами ветки, кости, успевшие опасть первые листья. Моргнув два раза, Святослав останавливается, стараясь не меняться в лице, совершенно невзначай опускает взгляд под ноги, чтобы увидеть только свои колени. Раздражённо выдохнув, он отпускает фонарь ниже и освещая пространство под ногами. Под подошвой сапога оказываются действительно кости. Святослав напряжённо вглядывается в иссохший, наполовину растерзанный труп лисы и не знает, как на него толком реагировать — зверя, разумеется, жалко, но и труп не человеческий, чтобы думать о том, насколько это неестественный порядок вещей. Выпрямившись и выдохнув — и всё же убрав ногу с хвоста лисы из небольшого чувства сожаления перед той, — он подносит ближе к источнику света заметки, пока безупречно сухие из-за работающего заклинания, и прикидывает в сочетании с внутренним ощущением расстояния, которое с начала его шествия по лесу работает кое-как, едва-едва бормоча под нос, можно ли уже начинать пытаться призвать девицу и что испробовать первым делом — талисман призыва, руну поиска или собственную энергию. «Собственная энергия звучит лучше». — Учитывая, что не установлено, нечисть ли она… Говоришь, лучше? Наверное, если бы Святослав шёл, то запнулся бы, сидел бы — вскочил бы. Но, порядком уставший пробираться через бурелом в ночи, уже остановившийся и весь из себя сжавшийся от пронизывающего ветра и вновь начинающейся мороси, он может только быстро, но зажато повернуть голову. Девица за плечом на голову, если не на полторы, ниже его, из-под руки вглядывается в записки с видом и увлечённым, и воровским одновременно. Одетая того более не по погоде, она почти такая же белая, как её сорочка до пят — тогда как сам Святослав кутается в высокий воротник, — однако выглядит совсем не продрогшей. Её золотые солнечные серёжки, покачиваясь, блестят ослепительно полумесяцами, закреплённые в ушах, а длинные, не выглядящие спутанными тёмные косы огибают гордо расправленные девичьи плечи и заканчиваются у кончиков её кажущихся чуть ненастоящими пальцев. Она переводит взгляд глубоких чёрных глаз на него и улыбается, едва не сверкая, и Святослав находит её улыбку куда более ослепляющей, чем её единственное украшение. И родинки, такие приметные, оттого приподнимаются, и он дольше смотрит на эти две точки на её лице, живом и отчего-то очень радостном. И слишком долго думает, напряжённый её ненавязчивостью и отсутствием злости, отсутствием могильного запаха, флёра старой крови и негативных эманаций. Более того: чем дольше он её разглядывает, подмечая то прямую осанку, то обрывки красных лент на концах кос, он всё более очаровывается её мягкостью и одновременной хитростью в чертах, совсем не вяжущихся с тем, какое на нём не лисье выражение, остающееся только углями в заинтересованных плутовьих глазах. И понимает, насколько она не человек, когда не находит в ней ни грамма жизненной энергии, всколыхнув магию вокруг. Она была духом, совершенно не злым, но и не связанным своей природой с лесом. Закрывая глаза на эту покорную внимательность, ловящую каждое его слово и межащуюся с сильным внутренним стержнем, который, вероятно, и позволял ей до сих пор оставаться духом в материальном мире, Святослав вынуждает себя действовать по ситуации и того больше — по инструкции. — Ты пришла кому-то отомстить? Святослав говорит неспеша очень чётко и с большим усилием, когда ветер пытается заставить его заткнуться. Вместе с тем, не сводя с неё глаз, он отпускает, пытаясь не выдать нервозность, занятую, но такую нужную ему сейчас руку — между рассыпать листки и выбросить фонарь, он думает выбрать первое. Без ножа, амулета или самой простой руны он ощущает себя не сколько дискомфортно под её прямым взглядом, сколько, с удивлением отмечая, смущённо — Святослав до этого никогда так не мялся, но и до этого на него никогда не смотрели так долго и пристально, притом без всякого раздражения и гнева. — Нет. «Уже нет». Спустя пару секунд размышлений — или минуту, — она открывает рот, но из него не вырывается ни звука — может, она и сотрясает холодный воздух, но Святослав слышит её отчётливее, чем он в состоянии услышать шепчущую девушку сквозь несущийся ветер и содрогающийся лес. — Ты грустишь о чём-то? — Святослав оборачивается, становится лицом к лицу, смотрит за тем, как в её и без того блестящих глазах играют блики фонаря, за тем, как изгибаются бесшумно её губы, когда она произносит ответ в его голове, и ищет. — Совсем нет. Ищет. — У тебя осталось незаконченное дело? Ищет. — Их тоже нет. Потеряв улыбку после первого вопроса и наверняка уловленной ей волны магии, она вновь принимается улыбаться — всё увереннее, чем дальше слышит его, проверяющего её, при этом повернувшегося к ветру боком, и оттого, наверное, со стороны такого потешного, плюющегося от волос, лезущих в рот, и задыхающегося от новых порывов. Святослав, сдерживая почти нестерпимое желание повести плечами, потереть замёрзшие руки и переступить с ноги на ногу в слякотной трясине, смотрит на неё сквозь заслон растрёпанных волос, щурится на босую, стоящую в одной только сорочке девушку, которая не морщится, не ёжится — как отражение, которое совсем не тревожит ветер. И под её прямым и спокойным взглядом он отпускает записки лететь во тьму, пребывая в некоторой растерянности. Она, не стирая внимания с лица, тем не менее следит за его руками безучастно, без прежнего огня в глазах, не выражая совсем ничего, когда несколько листов пропадают между веток и уносятся то вверх, то вдаль. И остаётся такой же нечитаемой, когда одаряет взглядом его пустую руку, будто бы знает, что его пальцы от зачарованного ножа, прикреплённого к бедру, и стопки печатей оделяет только ткань и резкое движение. — Люди боятся. Мне нужно что-то с тобой сделать. Под её прямым и всё таким же спокойным взглядом он едва ли знает, что сказать ей, кроме правды. И совсем не знает, что, получая от неё только правду прежде. Святослав, не боясь, что она увидит сверкнувшее лезвие, вытаскивает неловкими от холода руками крайнюю печать, показывая ей, наверное, незнакомый сигил. — «Упокоение». Скажи мне, у тебя совсем нет сожалений? «Могу ли я чем помочь тебе?» Быть прямолинейным с порождениями чужой воли, нечистью, демонами или прочими существами, которых по многочисленным классификациям можно отнести к «опасным», совершенно не входит ни в один протокол. Но Святослав смотрит в её умные глаза, совсем не обезумевшие или стеклянные, как учат книги — куда более живые, чем у многих людей, на самом деле. И хочет смеяться с себя же. Он снова и снова вместо того, чтобы сразу успокоить или изгнать — нет, Святослав обязательно умудрится проявить толику сочувствия, которая обязательно разгорится в полноценный интерес, если он заметит хоть какой-то намёк на обоюдную связь. Как в сказке, когда неожиданно приходит помощь со стороны от существа ли, предмета ли. Оттого налепить печать на лоб тому же домовику, чтобы завершить дело за считанные минуты? Святослав попытается договориться с ним, даже если тот укусит его за руку первым делом, озлобленный пренебрежением хозяев и раздражённый окончательно плохой атмосферой в доме. И обязательно выслушает ноющего водяного — те, кажется, любят его совсем непритворно, нуждаясь в слушающих ушах больше, чем в угомонении, а этот навык у Святослава развит не по возрасту хорошо. И сейчас. Вместо того, чтобы разрешить дело, упокоив девицу и убедившись, что она окончательно развоплотилась, он пытается дать ей уйти ненасильственно, выслушав. И только поэтому, сведя начинающую поднывать от холода спину, по-прежнему стоит прямо, дышит через раз и ждёт. Ждёт. — Мне не нужно, чтобы кто-то меня выслушал, — её голос снова звучит в его голове, рассеяно, однако упрямо. Кажется, лес темнеет того больше — вероятно, времени перевалило за полночь изрядно, — и морось постепенно перерастает в небольшой дождь, прибивая волосы к друг другу и сворачивая из во мокреющие жгуты, нависая влагой в сведённых так же упрямо бровях и скатываясь ему на глаза и щёки. От вздёрнутого ворота начинает течь по позвоночнику вниз, и Святослав прижимает плечи выше к ушам, по-прежнему не сводя с неё глаз. Снова встречаясь с ней взглядом. Ждёт, отрицая дискомфорт. Её выражение вновь наполняется жизнью, когда она перестаёт блуждать глазами неподалёку от его пальцев, с дрожью сжимающих печать. Всё такая же нетревожимая ни дождём, ни ветром, ни холодом, ни темнотой, она в отместку погоде смотрит на него так тепло, что едва ли не пылко. Они стоят вдвоём под нетухнущим фонарём, и он ждёт её, ощущая себя испытываемым под таким вниманием. — На самом деле, у меня есть одно сожаление. И дожидается. — Я, — она делает небольшой шаг навстречу ему и протягивает руку. Когда она касается его локтя, у неё действительно оказывается непризрачный, имеющийся вес. А когда она поднимается выше и принимается гладить его по линии подбородка, по худой мокрой щеке, Святослав с уверенностью может сказать, что она, пусть и лишённая большого тепла, на ощупь оказывается чересчур лёгкой, как кончик пишущего пера по коже. — Я просто хотела… Эти пальцы останавливаются на его губах и замирают полуправдивым прикосновением. Всё ещё слишком лёгким, чтобы быть настоящим — слишком ощутимым, чтобы быть ложью. — Я просто хочу жить, — на этот раз она даже не утруждает себя тем, чтобы открыть рот — только смотрит, проницательно, напряжённо. Её глаза — не глаза наивной девушки, сбежавшей из-под родительского крыла. Не глаза капризной барышни, которую все холили и лелеяли. И не глаза мечтательницы, выросшей под сенью сказок, в отличие от Святослава, у которого в мыслях, в глазах так и виснет желание даже не поверить — хотя бы мельком увидеть чудо. Слишком спокойный для того, кто смотрит глаза в глаза существу, способному мучить. Слишком расслабленный для того, кто знает личность напротив меньше, чем ночь длится. Слишком безмятежный для того, кто должен исключительно выполнить задание. И слишком доверчивый для того, кто должен если не бояться, то быть настороже. Святослав, почти полностью уверенный в своей безопасности, склоняет голову, будто бы может лучше её услышать. И почти покорно поддаётся воздушной руке на щеке, всё так же внимательно смотря на неё. Свят прикрывает глаза, когда её губы касаются его губ — удивительно-неудивительно чувствующиеся как капли, внезапно попавшие на тонкую сухую кожицу. Она первой движется, и ему приходится подстраиваться под её нескорый темп, склоняясь ниже, позволяя ей повиснуть на шее невесомым грузом и позволяя реальности отступить от них. «Просто подари мне пару мгновений жизни». Не отрываясь от поцелуя, в который он погружается секунда за секундой, капля за каплей всё больше, Свят слушает её усталый голос, раздающийся колоколом в черепной коробке от виска к виску, и кладёт ей руку на плечо, заранее на малое надеясь. Но плечо под рукой оказывается весьма материальным, пусть он и чувствует, что надави он чуть, так пальцы и прорвутся сквозь эфемерное тело и пройдут насквозь — создаётся ощущение, что он пытается надавить на водную гладь, которая едва сопротивляется приложенной им силе. И он гладит её так же, как она касается его — скользяще, точно кончик пера. Проводит по сорочке, почти не отличающейся от её рук на ощупь, будучи одним целым. Пропускает в свой рот её язык, не холодный и не тёплый, танцующий на грани реальности, как всё короткие мысли о том, каким бы могли быть поцелуи с девушкой — просто приятный, но едва ли представимый безупречно чётко представимый. Она шагает на него на носочках, всё ещё склонив его голову так низко, и он краем ещё не растворившегося в её губах, ощущающихся ещё менее явно, но так чудно тепло, просто идеально, сознания отмечает, что больше не чувствует ни промораживающего ветра, ни стучащего по сгорбленным плечам дождя. Наоборот, ему кажется, что открой он себя глаза, он встретится с солнечным днём. Его продрогшую спину обволакивают не то её руки, не то тёплый летний ветер, которые он воспринимает, как покачивание магии — такое же убаюкивающее и одновременно манящее погрузиться в её волну, как в горячую ванну. И он спотыкается, совсем тому не смущаясь, пока её губы следуют за его, падая куда-то, где ни холодно, ни мокро, точно на перину, но ещё более нереальную, чем ладони, обнимающие его лицо. Когда Свят открывает глаза, он встречается с её греющими игривыми, действительно лисьими, глазами, когда она, прищурившись, довольно смотрит на него сверху вниз. За её спиной деревья не сплетаются дырявым полотном, прикрывающим мрачно склубившееся в ненастье небо — листва будто специально расступила перед ними окно в безоблачный чернильный небосвод, в котором тысячами-миллионами каплями зависли звёзды. И Свят поражённо смотрит на них, пока ладони не приводят его в чувство, снова уговаривая смотреть лишь на неё, ещё более ненастоящую, состоящую будто из облака собранного с полей тумана, но едва ли не светящуюся вместе с застывшей за её небольшой спиной луной. Он тянет к ней свои руки и чувствует тепло, оседающее на пальцах, будто он направил ладони к солнцу. Её волосы пробегаются порывом ветра по месту, где проходятся её длинные косы. И он утопает спиной на волнах, когда она наклоняется к нему, заменяя собой луну и звёзды, такая же светлая и яркая, наполняющая его лёгкие чем-то большим, чем вдох, когда уже он наклоняет её, давя самую малость на затылок и встречая губами. Свят знает, какое на вкус физическое удовольствие, но то, что он испытывает лёжа под ней, не перекликается с ним ни одним тоном. Желание, больше похожее на вдохновение, когда он проводит рукой вверх по её руке, точно по бумаге, которую вдоль и поперёк исписал, находясь в полном удовольствии от работы. Его сердце колотится и руки дрожат, когда он пытается дышать уже переполненной грудью, на которую изнутри давит напряжённое магическое ядро. Он чувствует, что он близко — не к оргазму, но к концу, — когда она отстраняется, дыша так же заполошно, покрывшись симпатичным румянцем, будто звёздной пылью. И Свят отказывается вспоминать, откуда в нём бьётся такая лирическая жилка, когда всё, с чем его ум хочет её сравнить, это какое-либо — звёзды ли, солнце или луна, — а может, и все одновременно, светила. И Свят пытается запечатлеть её чудесные — буквально воспринимающиеся как чудо — черты, прежде чем он кончится: эти чуть растрепавшиеся косы с красными лентами на кончиках, эти довольно щурящиеся тёмные глаза, эти улыбающиеся практически беспрерывно губы на белом аккуратном лице и две родинки на нём. Она кладёт руку на его вздыбленную грудь, едва ли давя, и целует его будто бы в последний раз. И Свят вынужден сомкнуть глаза, перед которыми разливается белый свет, и под которыми — бескрайняя, но тёплая и участливая тьма, которая нежит его её лёгкими руками. Напряжение в груди медленно спадает, отпуская его грудную клетку и отдаваясь небольшой ноющей болью между лопаток. Свят открывает глаза, чтобы снова взглянуть на её покрытое светом блажи и неги лицо, нос к носу сталкиваясь со склонившейся уставшей маргариткой. Святослав моргает дважды, секунду назад ощущавший, как его гладят самые бережные руки, прежде чем садится прямо и шипит недовольной кошкой оттого, как сводит всю спину и простреливает в шею от, кажется, сна за столом. Он хмурится, оглядываясь. На нём всё то, в чём он собирался идти в лес на задание по упокоению девушки, то ли нежити, то ли порождению чьей-то воли. На столе валяются высыхающие сигилы на печатях и неразъеденная огненными искрами береста с его работой по заклинаниям для очень привередливого профессора, тогда как в зеркале на него смотрит он сам: с кругами под глазами, смявшимися с одной стороны волосами и кляксой чернил на щеке. Святослав переводит взгляд на часы, отсчитавшие, что сегодня субботний полдень, и обращается назад ко сну, из которого, к собственному удручению, не помнит ничего, кроме удивительно звёздного для их пасмурной погоды неба и ощущения теплоты, довольно свойственного для состояния после сна. Он рассеянно ходит по квартире, тихо недовольный совершенно незапланированным сном на столе, и проводит скованными плечами. И думает, как он умудрился заснуть посреди вечера, но, возможно, на нём сказывалась приближающаяся зима, мерзкие столичные холода, а вместе с теми и предновогодний, отчего-то начинающийся ещё в ноябре при первом снеге, переполох. Половину выходных он по привычке тратит на бумажную работу: продолжает скребсти на бересте, по личным ощущениям, целый талмуд, расписывает то собственный бюджет, то черновики к диссертации, и очень много, так, что голову начинает сдавливать с висков, читать — новости, теорию по магии, проекты своих гимназистов и снова теорию по магии. Ночи субботы и воскресенья, разве что, нетипично проводит в лесу, костеря тот про себя, на чём свет стоит, за бурелом и трясину под ногами, но упрямо прочёсывает, пока сомнений в отсутствии активности — если забыть про водяного, тоскующего у ручейка с один его шаг — не остаётся. И, что ещё более странно: каждый раз, занося своё бренное тело под самое утро, когда солнце занялось уже достаточно высоко, отсыпаться, видит во сне не привычно статичную черноту, проносящую его прямиком в следующий день, а белый туман и непохожие на настоящие звёзды, куда больше напоминающие снег — зависшие в воздухе мерцающие кристаллы. Оттого в понедельник появляется в Академии совсем вымотанный, но не намеренный сдавать дело, как невыполненное: посмотрит, будут ли ещё жалобы на лес, в котором Святослав при всех своих способностях не смог ничего отыскать, и тогда вновь отправится на поиски. В ином случае предпочтёт сдать дело, как разрешённое — но не раньше, чем удостоверится. За мыслями его находит Московский, всё по-прежнему дёрганный, со стеклянными глазами и самой нарисованной улыбкой преемника директорского кресла и начальника студенческого совета. Святослав тут же, разумеется, пытается убить или приструнить его самым измученным взглядом усталого аспиранта, но останавливается быстрее, чем заглядывает в такие же усталые полумёртвые глаза. За спиной у Михаила стоит девушка, примерно на полторы головы ниже его, выглядывающая из-за плеча едва ли не с воровским, откровенно хитрецким взглядом. Она одета более чем не по погоде: в одной лишь академической женской форме, тогда как все вокруг начинают кутаться в подбитые мантии и полушубки от наступающих верно холодов. Её золотые серёжки блестят, когда её голова чуть покачивается из стороны в сторону, будто она пытается получше его рассмотреть, и родинки на её лице приподнимаются вслед её улыбке, когда она ловит его растерянный взгляд, прежде чем помахать ему рукой с плутовской улыбкой. За накапливающимся звоном в ушах Святослав, кажется, слышит, как береста в его руках трещит по краям, где он сжимает её. — Свят, это Камалия. Камалия — Свят, мой непосредственный помощник. Звон в ушах пропадает, а её улыбка вмиг замерзает, когда она смотрит Михаилу в затылок, и Святослав может дословно прочитать в её взгляде самые нелестные намерения. Однако, когда она переводит взгляд на него, то он — кажется, и взгляд, и сам Свят, — оттаивает, и едва ли не отодвигая Московского гордым плечом, она делает шаг навстречу и протягивает руку. Заталкивая неожиданный порыв поцеловать смуглые, красивого карамельного цвета костяшки пальцев, Святослав с паузой пожимает её руку, про себя отмечая, какая же та идеально тёплая и как приятно согревает собственные пальцы. — Приятно познакомиться, Свят. Камалия говорит ему, едва ли не смеясь, а он всё же смотрит в её тёмные глаза и слышит будто бы наяву, как в голове звучит: «Будет приятно работать вместе против такого скользкого ублюдка».