108 ударов колокола

Любовь — как дерево; она вырастает сама собой, пускает корни глубоко во все наше существо и нередко продолжает зеленеть и цвести даже на развалинах нашего сердца (с)

Ни райских чертогов, ни адских котлов, — думает Айри, с трудом разлепляя веки.       Она вообще ничего не помнит: разве что белый ослепительный свет от ламп и лицо медсестры, поздравившей ее — честное слово, будь у Айри немножечко побольше сил, она бы рассмеялась, потому что это наигранно-веселое «с пробуждением!» выглядело как издевка.       Она не знает, сколько дней, а может, и недель провела в этой постели — будто все слилось в сплошной, невыносимо долгий обморок. Помнит свое первое пробуждение — и боль.       Болит все: голова, руки, ноги, но сильнее всего — в груди. Боль стягивает грудную клетку подобно плети, словно внутри Айри растут не проклятые нежные колокольчики, а стебли розового куста с острыми шипами — одно неловкое движение, и с губ уже срывается глухой слабый стон; а боль пожаром вспыхивает от шеи до низа живота.       — Не шевелитесь, — откуда-то сверху доносится женский голос. Тот самый, что поздравил с пробуждением. — Вам нужен покой.       И Айри неожиданно подчиняется — сил говорить все равно нет; нет и желания. Хочется спать, и она засыпает — проваливается в глубокий темный сон без сновидений, не понимая, что чувствует.       И чувствует ли вообще?       Постоянная боль, то и дело приглушаемая действием лекарств, но неизменно возвращающаяся вновь, делается ее главным спутником посреди хаотичных размытых образов медсестер, ставящих ей капельницы и подносящих стакан с водой ко рту.       Когда Айри открывает глаза и впервые за долгое время ощущает силы бодрствовать — в горле сухо, страшно хочется пить, — она зовет хоть кого-то и слабо приподнимается на локтях в кровати.       Тугие белые повязки надежно прячут шрамы на ее теле, — но Айри знает: они там. Воспаленные, красные, с ровными краями, сочащиеся кровью и остатками цветочного сока. Вечные, в отличие от ее чувств.       Ей сделали операцию. Ее разрезали, как животное — почти что вивисекция.       Айри ощущает себя ничтожно-выпотрошенной, но среди этого всеобъемлющего чувства эхом проскальзывает злость и страх. А еще — нелогичные мысли о Риндо. Знает ли он, что с ней сделали?       Вздохнул ли он с облегчением?       — Как вы себя чувствуете? — вопреки ужасающей атмосфере, царящей в палате, врач улыбается ей, задавая стандартный вопрос.       — Что со мной? — игнорирует его Айри, откашливаясь — вместо слов сначала изо рта вылетает невнятный хрип. — Что вы сделали? Что это была за операция? Вы…       Она замолкает, боясь произнести это вслух и услышать подтверждение.       — Вы их вырезали?.. Цветы внутри меня?       В глазах доктора мелькает непонятное выражение. Он не торопится отвечать — как назло, смотрит в сторону, будто пытается подобрать слова.       Все это порождает в голове Айри теории — одна страшнее другой — о том, что сейчас он скажет что-то вроде: мы вычистили цветы, но обнаружили кое-что похуже…       — Вам была проведена операция, рекомендуемая для пациентов с ханахаки, находящейся в активной фазе. Был сделан разрез…       — Пожалуйста, — взмаливается Айри. Голос ее падает до дрожащего шепота. — Просто ответьте на мой вопрос. Цветы — они?..       — Их больше нет.       Она обреченно опускается на подушки, чувствуя неясную тоску внутри. Странно жалеть о том, что тебя убивало — как скучать по своему палачу.       — Ваш случай весьма, — врач мнется, не зная, как выразиться, — интересный.       Айри поднимает на него потускневшие глаза.       — Интересный?..       Из всех сотен слов он подобрал… Это? Интересный? — вяло думает она.       — Да.       Неожиданно накатывает злость — первоначально слабая, еле ощутимая, она вдруг нарастает, как снежный ком, несущийся с горы, охватывает все тело, которое начинает гореть и пульсировать. В груди становится жарко, мертвенно-бледные щеки приобретают слабый персиковый оттенок.       — Кто вам позволил? — выдыхает Айри тихо, потому что ослабь она чуть-чуть контроль — и завизжит, брызжа слюной от ярости. — Я не давала разрешения.       — Вы умирали. По крайней мере, таков был диагноз в вашей карте. Операция…       — Да что вы заладили? Может, я хотела умереть! — выкрикивает она, бессильно сжимая кулаки.       — Но это же неправда, — врач снисходительно оглядывает ее дрожащее в исступлении тело — она слишком слаба, чтобы подняться с кровати, и он это знает. — Вы не хотели умирать. Вы боялись потерять то, что недавно приобрели — ваши чувства. Цеплялись за них с маниакальным упорством. Будто у вас ничего, кроме них, не было.       Последняя фраза отрезвляет лучше хлесткой пощечины. Айри раскрывает рот, собираясь возразить, но замолкает, потому что глаза внезапно увлажняются.       Этот незнакомый доктор, который видит ее раз третий в жизни, попадает в цель — как из лука стреляет прямо в самую сердцевину яблока.       — Но я чувствую, — она подносит ладонь к лицу, неловко смахивая слезы, — почему я чувствую? Вы не успели дать мне блокаторы?       Крохотные маленькие таблеточки, целая группа — каждая из них оказывает на эмоции то же влияние, что и жидкий азот на хрупкую бабочку — мгновенно убивает.       — Обычно мы даем их сразу после завершения операции, однако, — врач поворачивается к ней боком, и Айри замечает бейджик на его халате:       «Нацумото», — как я сказал ранее, ваш случай, он…       — Да что, — обреченно спрашивает Айри. — Скажите уже.       Она готова ко всему — кажется, что готова; словно с цветами из нее вырезали еще что-то. Что-то очень важное.       — Когда мы начали чистку, то обнаружили, что часть цветов уже завяла, — господин Нацумото пристально смотрит на нее и замолкает, как будто предлагает ей самостоятельно решить загадку.       — И? — не выдерживает Айри.       Она сбита с толку — часть цветов завяла, и что? Что это значит? Разве у них не короткий срок жизни? Разве на место увядших не должны прийти новые?       — Стебли тоже начали засыхать. Не все, но большинство. Это означает, Айри, — взгляд Нацумото делается прямо-таки ястребиным, словно он готовится к сражению. — Что на самом деле вы не умирали. Вы выздоравливали.       — Что?       Она растерянно смотрит на него.       — Вы издеваетесь? Меня тошнило цветами, я задыхалась по ночам…       Айри умолкает, чувствуя, как невидимая рука снова сжимает горло; дышит часто-часто, приоткрыв рот.       — Вы видели цветы? Теми, которыми вас тошнило, по вашему мнению, — уточняет врач.       — Нет, я…       Она вспоминает, как в последние дни принципиально отворачивалась от раковины, включая воду сразу. И как расставляла везде ароматические свечи и палочки, чтобы заглушить запах колокольчиков.       — А с тем, кто стал катализатором роста цветов… Ваш избранник, — Нацумото сочувственно улыбается ей, — у вас с ним какие отношения? Вы признались друг другу во взаимной симпатии?       — Нет. Нет никакой взаимной, — Айри устало прикрывает глаза, — симпатии.       — Вы не общались? Не контактировали?       На ум приходит свежее воспоминание: она утыкается в шею Риндо носом, вдыхая чуть солоноватый воздух — так пахнет кожа, пропитанная морем и солнцем; чужие руки прижимают в ответ ее к себе еще крепче.       — Контактировали, — говорит она чуть охрипшим голосом.       — В отличие от разума, сердце не обмануть, — Нацумото снисходительно кивает. — Ваш избранник ответил вам симпатией. Знаете, это распространенное заблуждение среди тех, кто мало знаком с ханахаки — что излечить может словесное признание. На самом деле о любви не нужно слышать. Ее нужно чувствовать.       — Но симптомы…       — Вы так яростно отрицали то, что вас любят — даже сейчас продолжаете, Айри, — что ваш мозг поверил в это. Единственным, что мешало вам исцелиться полностью, были вы сами. Ваши страхи и сомнения. Вас не тошнило цветами, вас просто тошнило. Вы знаете об эффекте плацебо?       — Это когда пациент принимает обычные витамины под видом лекарств, но при этом выздоравливает, — она выуживает из недр памяти необходимую информацию.       — Верно. Пациент уверен, что в скором времени ему должно стать лучше, и убеждает свой организм в этом. Нечто похожее случилось и с вами, Айри, только наоборот. Вы убедили себя, что все еще болеете — отсюда и все симптомы.       — Но, — она собирается с мыслями, пытаясь переварить все сказанное, — получается, операция была проведена зря? Вы просто так меня разрезали?       — Можно было бы обойтись и без нее, это правда. Но я бы не сказал, что она была лишней, — мы вычистили оставшиеся корни и стебли — это значительно ускорит процесс выздоровления. Вижу, вам многое нужно обдумать, — врач встает, — я вас оставлю. Кстати, Айри…       Она вопросительно смотрит на него, замершего около двери.       — Ваш избранник навещал вас, пока вы были без сознания. Приходил несколько раз, регулярно интересовался вашим самочувствием. Еще к вам рвалась подруга.       — Подруга? — Айри вскидывает бровь. — У меня нет подруг.       — Она представилась как Сэйко.       — Сэйко, — легкая улыбка появляется на лице Айри.       Смешливая темноволосая Сэйко из отдела Коко. Надо же, и как только узнала о том, что Айри в больнице — хотя Сэйко всегда любила сплетни больше всех. Только вот подругой ее Айри не считает… Не считала. А для Сэйко все, видимо, было совсем наоборот.       — И ваша родственница. Та вообще поселилась в приемном отделении, — Нацумато раздраженно хмыкает, — она отказалась сообщить, кем вам приходится. Полагаю, ваша старшая сестра?       Рене, — угадывает Айри. — Только она могла представиться родственницей, но при этом скрывать факт того, что старше меня на двадцать лет.       — Она сейчас здесь? Можно ее позвать?       — Конечно, — Нацумото благосклонно кивает. — Я приглашу ее. Отдыхайте, Айри.

***

      — Моя дорогая, — Рене прижимает руки к груди, замирая на входе в палату. Оглядывает дочь жалостливым взглядом, в котором мешается грусть пополам с радостью. — Ты выглядишь отвратительно.       — И я рада тебя видеть, — шепчет Айри, отмечая осунувшееся лицо матери — стали заметны крохотные морщинки, кожа потускнела от переживаний, глаза из сияющих превратились в заплаканные.       К горлу подступает комок. Их отношения — не как у матери и дочери, — были довольно прохладными, так казалось Айри с самого детства, однако попадание на больничную койку враз перевернуло все вверх дном.       — Это ужасная клиника, — Рене усаживается на краешек кровати, — врач, напыщенный индюк, не хотел меня пускать к тебе. Кофе здесь не варят — внизу стоит отвратительный автомат, ничего хуже на вкус я не пила уже лет сто. И персонал грубый, невежливый, а диваны неудобные…       Айри слушает ее со слабой улыбкой. Ну, хоть что-то не меняется.       — Я переживала, — вдруг резко меняет тему Рене, вглядываясь в лицо дочери. — Очень боялась, что ты очнешься и станешь совсем другой. Доктор сказал, что ты непременно поправишься, но я все же… Там, в холле, я видела, как семья забирает своего ребенка после подобной операции. И та девочка так смотрела на родителей… Словно они для нее — незнакомцы.       Она нащупывает ладонь дочери, волнуясь все больше — Айри в ответ сжимает руку матери.       — Мы друг о друге тоже немного знаем, — язвительно отвечает, продолжая улыбаться.       — Ну, моя дорогая, — Рене, успокоенная этой теплой улыбкой, пожимает плечами. — Я точно знаю, что этот желтый оттенок простыней тебе точно не идет. Какой-то кошмар, а не клиника. Я буду требовать, чтобы тебя выписали как можно скорее — через два дня Новый год! Дома я о тебе позабочусь.       — Ты хотела сказать, сиделка? — Айри не может представить Рене в роли заботливой медсестры — одна мысль об этом вызывает смех, но думает она совсем про другое: Новый год… Так скоро?       — Прекрати придираться к каждому моему слову, ты совершенно невыносима, Айри. Лучше поблагодари меня — я привезла тебе немного вещей, все лучше, чем эта уродская больничная пижама…

***

      — Вот, — папка с глухим стуком падает на столешницу, проезжает пару сантиметров и замирает возле его локтя. — Это все, что тебе нужно знать о ней.       Риндо смотрит на три сиротливых листочка в объемной синей обложке — буквы скачут, резвясь, как малые дети, разбегаются, не давая себя прочесть.       Ран напротив, засунув руки в карманы брюк, терпеливо ждет, когда брат наконец возьмется за папку и заодно — за ум. Терпения, как обычно, не хватает — Риндо бывает до жути упрямым, — и тогда он вкрадчиво говорит:       — Двадцать пять лет. Айри Фудзивара. Мать — Рене Мояшито, в девичестве Декарт. Содержанка, сменившая за последние пятнадцать лет трех мужей, каждый последующий из которых старше и богаче предыдущего. Дочь последние пять лет живет отдельно. Сначала работала в фирме отчима, потом ее внезапно пригласили на более высокую должность в компанию партнера Мояшито — заметь, без каких-либо оснований. Там она стала заместителем гендиректора, но по слухам, ее кабинет уж очень близко располагался от кабинета сына владельца. Спустя короткий срок приобрела себе личные апартаменты и новый автомобиль — за все заплатила наличными. Когда «Бонтен» прибрал к себе компанию, ее заметил Коко и забрал в свой отдел, — девчонка первой слила ему все секретные данные, предоставила список тайных счетов и оказывала всяческое содействие. Молодец, что тут скажешь, — улыбка Рана становится ядовитой. — Далеко пошла. Сначала оказалась под крылом нашего финансиста, а теперь — в твоей постели. Думаю, если б не одержимость Коко старыми любовными увлечениями, она бы и к нему прыгнула...       — Хватит, Ран.       Он отодвигает от себя папку, давая понять брату, что не намерен ее читать. Ее содержимое ему давно известно.       — Она не нежный влюбленный цветочек, Риндо, — Ран, разочарованный его упрямством, вздыхает. — А мелкая хищница.       — Как будто в «Бонтен» другие выживают, — Риндо прикасается прохладными пальцами к вискам. — Если сейчас запросить ту же информацию на нас, то любой прочитавший ее заплачет от ужаса. Сухие факты из биографии на бумаге не отражают полную картину действительности, тебе ли не знать.       На это Рану нечего возразить. Он молча подходит к окну, глядя на улицу — с такой высоты люди кажутся мелкими, словно игрушки; впрочем, спустись он вниз — ничего не изменится.       — Она пришла в себя. Даже поговорила с матерью — Нацумото звонил, — нехотя призносит Ран после долгой паузы.       — Почему тебе?       — Я попросил его сообщать обо всем мне первому.       Риндо раздраженно кривится — как старшего бесит его упрямство, так младшего до трясучки доводит забота старшего.       — Поедешь к ней?       Ран поворачивается к нему, с любопытством склоняя голову вправо и замирает в статичной позе, точно статуя — даже глаза у него холодные, глянцево-пустые, жизни в них столько же, сколько и в камне.       — Не знаю, — Риндо откидывается на спинку кресла.       Он и вправду не знает. Теперь, когда угроза миновала… Все стало еще сложнее. Запутаннее в разы.       У него были чувства — врач сказал, без них цветы бы не увяли. Риндо и сам это знал: днем он старательно бежал от них, отгоняя мысли об Айри прочь, а ночью готов был искать ее везде — пройти половину города пешком, если потребуется, лишь бы увидеть.       Такое сильное желание, ноющее, ворочающееся внутри, будто его сердце порвали в лоскуты — пугало. Риндо делал шаг ко входной двери и останавливался.       Доезжал до поворота, ведущего в сторону клиники — и сворачивал в другую сторону.       Открывал галерею в телефоне — и тут же блокировал экран.       — Это будет сложно, — Ран слегка хмурится, намекая на то, что нарушение правил выйдет им обоим дорого, — но выполнимо. Правда, работу здесь ей придется оставить. Если ты, конечно, это хочешь.       Риндо молчит, с остервенением сжимая в руке ручку — корпус вот-вот треснет, поддавшись силе нажима.       — Ты хочешь этого, Риндо? — Ран безжалостно давит, желая получить ответ.       Ему не до любовных метаний — Коко вот-вот начнет везде совать свой острый длинный нос, да и Какуче обманывать — затея почти безнадежная. Нужно предпринимать действия, пока вся эта цветочная драма не обернулась чем-то по-настоящему плохим.       — Да. Хочу.

***

      К вечеру тридцать первого город заметает белым, словно кто-то всемогущий сверху укрывает всех одиноких и безнадежно влюбленных пуховым одеялом, чтобы согреть. Крупные пушистые хлопья бесконечным потоком вальсируют над крышами домов в причудливом танце — Айри всматривается в них, пока глаза не начинают болеть от усердия, и ей кажется, что она слышит тихую музыку, под которую они танцуют.       Совсем скоро она прервется шумными залпами праздничных салютов и фейерверков — а в отделении, напротив, станет тихо: большая часть персонала поспешит к своим семьям, останется лишь дежурная медсестра и она, Айри.       Нацумото не отпустил ее домой, сославшись на то, что ей еще рано покидать клинику. Айри особо не настаивает — отношения с Рене хоть и потеплели, праздновать в компании отчима все равно не хочется. Лучше уж одной… А еще лучше — с ним.       Она опускает взгляд на темно-лиловые пижамные брюки — Рене уверяет, что этот оттенок ей к лицу: подчеркивает белизну кожи, а Айри думает о том, что похожего цвета рубашка была на Риндо в тот день, когда ее увезли насильно в клинику.       И все вещи, даже если в них нет и намека на Хайтани, напоминают о нем. Безумно-надоедливые мысли не покидают ее ни на секунду — и она сама устает от этой бесконечной круговерти, — вертит в тонких пальцах телефон вторые сутки, открывает список контактов, смотрит на знакомое имя и блокирует вновь.       Если он не пришел, значит, ему все равно? Молчание — тоже ответ.       Айри обкусывает губы до мелких ранок, соленых на вкус — дурная привычка, от которой никак не избавиться, — и откладывает пронзительно молчащий телефон в сторону. Заглянувшая проверить, все ли хорошо, медсестра приветливо улыбается ей и кивает на фигурку, одиноко стоящую на тумбочке:       — Придумала желание?       Дарума равнодушно смотрит на Айри незрячими глазами.       — Давно уже, — в горле перехватывает.       Только все равно не сбудется.       — С Наступающим, — медсестра торопится уйти на свой пост — в объятия теплого пледа и чашечки кофе с согревающей капелькой коньяка. — Все в порядке?       Айри бы сейчас тоже не отказалась от глотка — или стакана.       — Да.       Нет.       Не смей, — приказывает себе Айри, сжимая пальцы в кулак до алых отметин на коже, сжимая себя в кулак до спазмов в горле.       Снег продолжает падать — к полуночи начинается настоящая метель. Она зло завывает, стучась в светящиеся окна — Айри прижимается носом к прохладному стеклу, силясь что-то разглядеть в белоснежном хороводе. До момента, когда храмовые колокола зазвонят, остается чуть-чуть — темное небо уже расчерчивают яркие вспышки салютов.       Айри берет куклу в руки — вместо глаз белые провалы. Дрожащей рукой подрисовывает зрачок, пока губы шепчут желание, — и сердце сжимается, представляя, как через год она бросит бесполезную фигурку в костер.       Дверь в палату тихо скрипит, медленно открываясь — Айри с куклой в руках, словно застуканная на месте преступления, поворачивает голову, ожидая увидеть заскучавшую медсестру, но вместо нее она видит Риндо.       Его темное пальто намокло от тысячи снежинок — они подтаивают на пушистых ресницах, превращаются в капельки на серьезном лице, на полу остаются мелкие лужицы — утром уборщица непременно будет возмущаться. От него пахнет морозом и солью — никакого запаха душистых колокольчиков.       Айри сжимает куклу сильнее, молча смотря на него, замершего в дверях — не решающегося перешагнуть порог. Замечает в правой руке картонный стаканчик с кофе, напряженно расправленные плечи, растерянный взгляд — словно он столкнулся с чем-то, что никогда не знал.       — Можно? — хриплым голосом спрашивает Риндо.       И прежде, чем она отвечает «да», переступает через порог, не отрывая от нее глаз — и все не может насмотреться на лицо, снившееся ему ночами: выпавший из прически локон, жидкое золото вокруг черных дыр зрачков, в которые его засасывает со страшной силой — мир вокруг теряет четкость, предметы искажаются, и чертова фигурка в ее руке падает на пол, когда Риндо делает еще шаг, еще один, и еще — руки впиваются в ее плечи, спускаются ниже, оглаживают острые локти, мысленно подмечая каждую деталь: от того, насколько она похудела до искусанной нижней губы.       — Я думала, ты будешь с братом, — говорит Айри совсем не то, что хочет сказать.       Совсем не то, что он хочет слышать.       — У Рана свои дела, — бросает он, злясь на нее: как будто это сейчас важно, как будто что-то другое сейчас может иметь значение, когда она вот так смотрит на него — с притаившейся опасностью в глазах.       Смертельная угроза предназначалась не ей, — понимает он с обреченностью, ощущая ужасающий трепет в месте, где ритмично бьется сердце, — а мне.       Колокола будут звонить по нему прежнему, взиравшему на мир с расчетливостью и чёрствостью — он был слепее безглазого Дарумы, когда искал то, что заставит его чувствовать себя живым, ведь оно — она — все это время была рядом.       И каждый раз, когда он думает о том, что мог бы потерять ее — внутри все болезненно сжимается и пульсирует, истекая горячей злобой на самого себя. На то, каким идиотом он был, самонадеянно считая, что расставленная им ловушка для нее ничем ему не грозит.       Но сейчас она здесь. В его руках. Тянется ему навстречу, гибкая, как виноградная лоза, пахнущая жарким июлем в разгар зимы.       Ровно в полночь переливы чистейших нот разносятся в воздухе на многие мили, и с первым ударом Риндо целует ее — под звон колоколов и грохот собственного сердца, бьющегося для нее.