Мир запахов

Я чувствовал себя очень глупо. Нет, конечно, в первую очередь, было очень больно, а потом уже — очень глупо. Так торопился домой, что влез в капкан. Оставалось только сидеть и ждать охотника, потому что застряла передняя лапа, мне бы не помогло обращение. Но вместо знакомого охотника меня нашли солдаты. Это уже было страшно. Они могли убить меня, приняв за волка, вряд ли бы просто так отпустили. По крайней мере, говорили они по-русски, форма тоже была мне вполне знакома. Но говорить с ними я бы не стал, для этого же придется обратиться. В звериной форме я плохо понимал человеческую речь, но потащили они меня куда-то очень недвусмысленно. Я пытался упираться, но от этого только сильнее болела лапа, а ещё они связали меня так крепко, что суставы ныли. И больно били прикладами, если я пытался вывернуться, так что пришлось вести себя тихо. К счастью, принесли меня в село, где жили добрые люди. Много поколений они помогали нам, выменивая шкуры и травы на одежду и овощи. Они точно знают, что я не волк, они смогут это объяснить и защитить меня, ведь правда? — Это, по-вашему, волк? — четко, разборчиво и довольно громко фыркнул человек в одежде двух цветов, а не как у всех остальных. — Если только мутант какой-то, — он подошёл, присел рядом, разглядывая мою морду, а мне от этого захотелось дать деру как можно дальше. Бежать и никогда не останавливаться, потому что взгляд у него был холодный, цепкий, ужасно неприятный, — даже не представляю, что за помесь. Лучше пристрелить, мало ли, на кого нападет, здоровенная тварь. Кто-то рядом что-то сказал. Этот жуткий человек отвлекся, и я понял, что не дышал все то время, что он смотрел на меня. Кошмар какой-то. За время войны в этом селе побывало много разных подразделений, и я из глубины леса и шагу не сделаю, пока не буду уверен, что эти люди уехали. Он снова сел рядом со мной, ещё более серьезный и пугающий. Небрежно взял меня за связанную пасть, будто совсем не боялся клыков, покрутил голову в стороны, потрогал уши. — Оборотень, говорите? — протянул он, и у меня под мехом побежали мурашки, шерсть встала дыбом. Зачем они сказали? Он сам никогда бы не догадался! — Глазюки умные. Показывай, что можешь, оборотень, — мне хотелось прижать уши и отвернуться, чтобы не мучил его прямой взгляд, но тогда он точно поймет, что я думаю как человек. Так что я постарался не шевелиться, — значит, слушай сюда, — он стал говорить тише и смотрел мне прямо в глаза, крепко схватил за морду, не давая двинуться, — или ты сейчас мне показываешь, что ты оборотень, и ведёшь меня в свое поселение, или я прочешу лес, найду их сам и объявлю врагами народа, а потом расстреляю тебя вместе с ними. Он не шутил. Наверное, этот человек вообще не знает, что такое шутки. И что такое жалость — тоже. Мне не хотелось бы показываться чужим людям, как и выдавать место нашей стоянки, но найти дорогу по моим свежим следам сможет и собака, и даже человек. Если бы он грозился убить только меня, я стоял бы на своем, но не теперь. Опустив голову, я ткнул носом в капкан, лапу дёрнуло болью. Пока он впивается мне в кости, я точно не смогу ничего. Неприятный человек отодвинулся, капкан с усилием разжали, веревки с меня сняли. Нерешительно обернувшись на знакомых людей, я не увидел в них намерения защитить меня. Сбежать не смогу с такой лапой, да и куда? Разве мы сможем все убежать и спрятаться от солдат? Как же быть? Человек направил на меня пистолет. Может, все-таки сбежать? Оглушительно грохнул выстрел, кусочки земли полетели мне в глаза. Он выстрелил прямо между моими лапами. Видимо, выбора нет. Мне так жаль, я не хотел всех выдавать! Но и их смерти я не хочу. Может быть, нас отпустят, мы ведь не делаем ничего плохого! Я обратился в переходный вид и прижал пораненную руку к груди. Ходить так будет неудобно, так что я принял человеческий вид и встал, повинуясь жесту. — Чтоб я сдох... — пробормотал он. Да, я тоже думаю, что это было бы неплохо. Меня заперли в одном из сараев, приставили охрану и ещё заставили надеть чужие штаны. Мне не нравилось, потому что вокруг дурно пахло навозом, прелым сеном и курами, одежда пахла немытым мужиком, ещё и курящим. Но я сидел смирно, баюкая у груди ещё немного кровоточащую руку, и отчаянно вслушивался в происходящее снаружи. Голосов и запахов сородичей не было, как не было и треска выстрелов — это немного успокаивало. И все равно было очень страшно, даже не столько за себя, сколько за остальных. Должен ли я показать, где наша стоянка? А если уведу солдат в сторону? Все равно убьют, да? И меня, и их. Я же совсем не прятался, спокойно шел, следы и запах не маскировал. И ещё на охоту должны были идти с молодняком, учить их читать тропы. Может, сбежать и попытаться предупредить, чтобы всем вместе уйти? От облавы не уйдем, даже если очень постараемся. А ещё я с такой лапой даже от человека вряд ли убегу, а если собак спустят? Может, лучше слушаться? Но так страшно за своих! Люди ведь нас боятся. Дверь со скрипом и скрежетом приотворилась, вошёл старик Глеб, я часто к нему ходил с травами, он кое-что понимает в лечении. Он принес хлеб и немного молока, а ещё ведро воды и тряпку. — Забинтовать, значится, нечем, так хоть промоем, — деловито объявил он, поставил ведро рядом, сгрузил еду мне на колени. Наклонился ко мне очень близко, обдавая старческим затхлым запахом, и прошептал прямо в ухо: — мы отправили мальчишку к твоим, он уже вернулся, они уходят. Мне захотелось расцеловать его сморщенное от прожитых лет лицо. Без меня за ними никто не пойдет пока, значит, у них есть время! И уж они точно знают, как спрятать следы, уйдут незаметно. И сам я их уже вряд ли найду, но это уже дело десятое, может быть, останусь здесь или... Нет, это все глупости. Главное — сородичи в безопасности. — Спасибо! — я крепко, со всей возможной благодарностью пожал его руку. — Огромное спасибо! — За что? — совсем рядом, буквально над ухом произнес голос того неприятного человека. Но за спиной у меня была стена! Дощатая стена сарая, через которую, похоже, и человеческий слух мог различить речь. Вот же ушлый тип, подслушивал! — Я спросил, за что? Он зашевелился там, обошел угол и встал в дверях, сурово смотрел на меня. И вот как ему соврать? Хвост поджать охота от одной только мысли об этом. — Мне покушать принесли, — все же попробовал я, поближе к себе прижал краюху, — я давно не ел хлеба. Это, конечно, правда, но не настолько я по нему скучаю. К чему хлеб, если есть мясо, ещё теплое и кровоточащее, добытое собственными клыками. Хотя молоко вот я люблю, это почти лакомство. — Я радировал о тебе в штаб, — грозно нахмурился человек, скрестил руки на груди, — меня посчитали идиотом. На поисковую операцию разрешения не дали, так что я отвезу тебя в штаб, а потом уже будем разбираться с твоими соплеменниками, — отсрочка, это, конечно, не гарантия безопасности, но теперь они будут настороже и, может, потом не получится их найти. По крайней мере, это было бы прекрасно, — ешь, потом отмоешься в бане, повезу тебя в люди. И ушел. У меня весь аппетит пропал от его присутствия, но что поделать. И мыться я не люблю! Но меня никто не спрашивал. И я решил быть послушным, чтобы не привлекать внимание к остальным. Меня отвели в баню, а там был этот человек! И вот как можно получать удовольствие от мытья? Слишком жарко и душно, мыло сильно пахнет, вода очень горячая, пол тоже, а ещё и он тут! Но само его присутствие оказалось не таким уж страшным. Я почувствовал от него запах возбуждения — совсем слабый, но настойчивый. Он хочет случки? Со мной? Нет и нет! Ни за что! Я зарекся делать это с мужчинами! Забившись в уголок с тазиком, кусочком мыла и мочалкой, я попытался быстро ополоснуть те части тела, которые принято мыть у людей. Но вода была слишком горячая, было трудно даже руку в нее опустить, не говоря уже о том, чтобы мыть ей ноги или подмышки. — Мойся нормально, — скомандовал вольготно развалившийся прямо у печки человек. Вот ведь даже сам весь потный, неужели ему не жарко? Мне у двери и то дышать нечем! — Давай полью тебе. Я сглотнул, когда он встал и подошёл. Голый. Нет, я тоже голый, но когда голый именно человек — это другое, они ведь всегда прячут тело под одеждой, даже дома. Ещё и этот запах... — Очень горячо! — почти заскулил я, когда злодей решил вылить на меня целый ковшик. Он остановился, потрогал воду и непонимающе приподнял бровь. — Горячо! — Ну ладно, — вздохнул он, отлил немного в тазик и зачерпнул из ведра, — а так? — я осторожно сунул палец. Тепленько, такой можно и облиться. — Вставай, ну. За локоть подняв меня на ноги, он всего меня облил такой водой и не поленился второй раз смешать в ковшике горячую и холодную. Неожиданно, я думал, что он не обратит внимание на мои капризы. Пока человек растирал мне спину мыльными руками, иногда пытаясь что-то соскоблить чуть ли не вместе с кожей, я не знал, куда деться. Запах становился сильнее. Он что, моет меня перед случкой? Готовит для себя? Но я не хочу! Пытаясь не поворачиваться к нему спиной, я прикрывал раненой рукой зад, из-за этого очень сильно щипалось мыло, но это лучше потерпеть, иначе будет намного хуже. А человек все равно поворачивал меня к себе, не давал отойти, намыливал волосы и шею, что-то неразборчиво ворчал под нос. Если бы знал, что мытьё этим кончится, лучше бы до конца жизни грязным ходил! — Чего ты так ерзаешь? — хмуро, но с ноткой неуверенности спросил он. Разве странно, что я боюсь? И даже сопротивляться не могу, вдруг он меня застрелит, как обещал? И вообще, ему сложно противиться, из-за строгого взгляда только слушаться тянет. — Потом кровь будет несколько дней, — я воспользовался тем, что он отпустил меня, и снова сдвинулся, пытаясь забиться в угол, но не поворачиваясь к нему лицом или спиной, — я не смогу ходить. Ему же надо меня куда-то отвезти, надо, чтобы я мог идти сам, ведь правда? Судя по его молчанию, так и есть. Я уже поверил, что все обойдется, немного расслабился, но не тут-то было. — Не будет, — отрезал человек, за локоть подтащил меня к себе и снова уткнул в стену. Откуда такая уверенность? Мне было так плохо и больно тогда, а ведь сейчас даже бати рядом нет, чтобы защитить! Что же делать? Может, применить силу? Люди ведь слабые. Его прикосновения вдруг изменились. Он довольно мягко погладил меня по плечам, по спине, я невольно затаил дыхание. Его руки сползли ниже, забрались между ягодиц, не оставляя сомнений. Я дернулся, но он обхватил меня поперек живота и прижал к себе. — Чш-ш, не бойся, — неожиданно ласково прошептал он, будто совсем другой человек, — больно не будет. Не то чтобы я поверил, конечно, но он... Он правда немного изменился. Значит, во время случки он добрый? Но все равно, почему он говорит, что не будет больно? Не может не быть! И чего я стою? Сейчас, когда он такой расслабленный, надо бежать! Человек протолкнул в меня палец, и я чуть не прикусил язык от неожиданности. Я чувствовал его руку, чувствовал, что это только один палец, и не понимал, почему. Это какая-то игра? Прелюдия к случке? Что за странный ритуал? Но он двигал пальцем совсем как членом, медленно и настойчиво, и это... Это... Довольно приятно. Правда, не больно, но так странно и... Бежать мне уже не хотелось. То ли потому, что эта странная имитация случки оказалась довольно приятной, то ли потому, что я за всеми запахами дерева, дыма, воды и мыла учуял его запах. Запах чистой, горячей кожи, только что вымытой, чуть терпкий, неожиданно мягкий. И немного вкусного запаха свежего пота, мешающегося с запахом возбуждения. До сих пор я и не замечал, что он так приятно пахнет, потому что мы не были так близко, да и не до этого мне было, я больше боялся. Прижимаясь к нему спиной и чувствуя крепкую хватку на боках, я попытался потереться, чтобы и на мне осталось немного этого чудесного запаха. И чтобы он тоже пах мной, нашей случкой — куда же без этого. — Не ерзай, — одернул человек, прижал меня грудью к стене, — наклонись немного. Я послушался. Надо побыть послушным, только и всего. И мне интересно, что будет дальше, смогу ли я кончить. Что больно не будет — уже почти верю. Возможно, если я буду для него партнёром, получится добиться более мягкого отношения. Ведь все всегда более ласковы со своей парой, правда? Люди тоже должны быть мягкими с теми, с кем несколько раз была случка. И мне хочется, чтобы она была несколько раз, потому что вполне понравилось, очень приятно и тепло. Ну, по крайней мере, пока что. Я зажмурился, когда он медленно, короткими толчками вставил член. Вообще-то, не очень-то здорово, немного болит и давит. Но зато я точно уверен, что крови не будет, то была совсем другая боль. Тело быстро привыкло, помогло и то, что я наклонился ещё сильнее, чуть шире расставил ноги. Было не совсем удобно, но зато больше не болело. Я закрыл глаза, зачем-то попытался считать толчки, но быстро сбился, потому что в голове все плыло. Человек ласково поглаживал меня по бокам и спине, весь взмок, почти окружая меня своим чудесным запахом. Убрав одну руку от стены, я погладил свой член, давно уже стоящий колом. — Нравится? — хрипло поинтересовался он, взъерошил мне волосы, когда я кивнул. Очень даже нравится, очень даже приятно. Не понимаю, почему мне нравится, когда он так двигается глубоко во мне, я ведь не женщина, но это все равно потрясающе. И ещё мне нравится, что он, в самом деле, куда мягче, чем даже в начале случки, не говоря уже о моменте нашей встречи. Странный, сложный человек, но сейчас это не слишком важно. Я не удержался, тихо заскулил, пока кончал, и он резко вытащил член, стало даже не по себе, неуютно. Зато он тоже излился, запачкав мне спину. Так запах сохранится надолго, это, наверное, хорошо. В целом, неплохая вышла случка, мне понравилось. Но хотелось бы больше ласки, а ещё чтобы он не отходил сразу, как чужой. — Вообще-то, я не собирался этого делать, — человек кашлянул, пытаясь скрыть, что голос все ещё хриплый, — не ожидал, что ты сам скажешь. Звучит так, будто я попросил его о случке. Нет, все же, он правда странный и непонятный. — Ты возбудился, когда увидел меня голым, — пожав плечами, я снова сел рядом со своим тазиком. Вода в нем остыла, уже можно было мыться, тем более, спину мне уже отлично натерли, — больно почти не было, мне понравилось, спасибо. — Не "ты", а "вы" и "товарищ майор", — проворчал он, судя по плеску, тоже обмываясь от пота. И после длинной паузы, за время которой я успел намылить и облить водой ноги, как-то безучастно спросил: — А кто тебе сделал так больно? — Старший, — я поморщился, потому что не хотел вспоминать. Ломило и болело тогда все тело, потому что этот козел искусал и исцарапал меня всего, но больше всего пострадала моя бедная задница, — я не мог постоять за себя, батя потом за меня с ним дрался. Бате тоже досталось неслабо, так что раны мы зализывали вместе. Но он так злился из-за той недобровольной случки, что чудом удалось избежать убийства. — Только не рассказывай никому, — строго потребовал майор, присел рядом на корточки и повернул мое лицо, заставил посмотреть на него, — даже если спросят, все отрицай, понял? Я кивнул. Мне нет необходимости хвастаться, что обе случки, которые у меня были, произошли с мужиками. Так ещё и вязали меня, а не наоборот. Гордиться тут нечем, так что я бы точно не стал рассказывать. Видимо, ему тоже стыдно за свои пристрастия. Но этот властный взгляд с ума сводит, хочется на спину плюхнуться и лапы поджать. Где он этому научился? Даже не все старшие у нас умеют так смотреть. В предбаннике я вытерся насухо, понюхал себя и поморщился. Весь пропах мылом, невкусно. И запах случки и партнёра практически не ощущается, а я ведь хотел его сохранить ненадолго. — Ничего не болит? — осведомился человек, вручая мне стопку сложенной одежды. Я покачал головой и отступил на шаг, когда он поставил рядом ещё и сапоги. — Мыло для этого не очень подходит, уж извини. Да, определенно, он стал мягче со мной. Извиняется, не грозится больше пристрелить. Не зря я принял его без сопротивления, теперь мне и самому должно быть полегче. Интересно, смогу ли я когда-нибудь вернуться к своим? Майор натянул штаны, возился с ремнем, а я вдруг заметил на его руке кольцо. Люди носят символы брака на правой или на левой руке? Хотя это не суть важно, потому что палец-то безымянный, что ещё это может быть? Значит, поэтому он так беспокоился, чтобы я никому не рассказывал? Неприятно. Почему он так поступает со своей женой? Я же не виноват, правда? Я его не соблазнял? Я просто мылся! Я даже пытался этого избежать! — Что? — человек заметил, что я на него смотрю, и сам подошёл ко мне, уже одетый. Я поспешно опустил голову и развернул штаны. — Портянки мотать умеешь? Я даже не знал, что это такое, поэтому покачал головой. И ладно. Мне все равно на него, его жену и нашу случку. Пусть сам разбирается, мне дела до этого нет. Одежды было слишком много. Ремень сильно давил на живот. Ткань была грубая и царапала кожу. И пахло все это другим человеком, его потом и чуть-чуть — кровью. Сапоги я отказался надевать наотрез — тяжёлые, шумные, тесные и жаркие. Вот пусть хоть застрелит — ни за что! Это все равно что ноги себе отрубить! Устав со мной спорить, майор махнул рукой и за локоть потащил меня на улицу. Я и так шел бы за ним, мне же надо быть послушным. Но перед каким-то механизмом на колесах, громко ворчащим, невыносимо воняющим, я все же упёрся. — Залезай, кому сказал! — строго рявкнул он, дёрнув меня за руку. — Или наденешь сапоги и пешком пойдешь двести километров! Я не знал, сколько это, но звучало внушительно, в основном, из-за сапог. Не хочу сапоги! И залезать в это вонючее чудище тоже не хочу! Человек вдруг ухватил меня за шею, заставил посмотреть прямо на себя и ещё раз процедил приказ залезать. У меня аж коленки задрожали от этого взгляда, я непроизвольно присел, чтобы казаться меньше, попятился. Он точно человек? Эту штуку назвали автомобилем. Он весь гудел, лязгал на ходу, трясся так, что я подпрыгивал на сиденье, вонял табаком, потом, чем-то техническим. А потом и человек на сиденье впереди, и майор закурили, дышать стало вообще нечем. Я закашлялся, прикрыл рот и нос рукавом и уже готов был выпрыгнуть на ходу, но майор открыл для меня маленькое окошко, и я высунулся туда по плечи, чтобы хоть немного получать свежего воздуха. Меня обдувал теплый ветерок, ласково ерошил волосы. Мимо ползли огромные поля, я и не думал, что их так много, что они такие длинные. Раньше я всегда был в лесу, поля видел только во время переходов или когда приходил к людям в село, чтобы выменять что-нибудь на шкуры. Ещё нам встретилось небольшое стадо коров, они стояли на краю дороги и громко мычали, пока автомобиль проезжал мимо. Вытянув руку, я успел одну погладить по морде и влажному носу, она меня лизнула. Я люблю коров, они вкусные, а ещё дают молоко. Только коровье молоко мне нравится, козье невкусно пахнет. — Иди сюда, — меня сзади потянули за ремень, пришлось засунуть голову обратно, но я ударился затылком обо что-то железное и потёр пострадавшее место, — весь уже наружу просочился, вывалишься так. Майор снова смотрел на меня довольно мягко и спокойно. И как вот только он это делает? Такой резкий переход настроения даже немного пугает. А вдруг он взбесится и побьет меня? Я знаю, что я сильнее, но почему-то с ним не получается применять силу. То ли он страшный, то ли властный, я не понимаю, но перед ним чувствую себя как перед кем-то из старших. Не знаю, хорошо это или плохо. И то, что он куда-то меня тащит — хорошо или плохо? Что со мной там сделают? Сколько я там буду? А вдруг меня никогда не отпустят? Может, сбежать? Этот автомобиль едет довольно быстро, но он большой и неповоротливый, если петлять между деревьев, то им придется бежать самим, а я уж точно бегаю быстрее. А как же мои? Нет, пока что нельзя убегать, он вспомнит о них и захочет найти, они ещё не успели, наверное, уйти. Надо сидеть и ждать удобного момента, но только позже. Даже если я окажусь в незнакомых местах — лес он лес и есть, лишь бы немного дичи было, я продержусь. Страшнее и быть не могло. Я оказался в городе. Огромные каменные дома, множество автомобилей и людей, странные запахи окружили меня. Все это было таким громким, непонятным и пугающим, что я просто вцепился в руку майора, пусть тоже непонятного, но хотя бы уже знакомого, накрепко стиснул в пальцах его рукав и решил, что никакая сила меня не сможет отодрать, пока я не окажусь снова в нормальном месте, подальше от этого серого каменного ужаса. И даже то, что мы зашли в один из этих огромных домов, не помогало. Там было тише, но как-то уж слишком тихо, будто жутковато. И все ходили молча, смотрели странно, хотя форма у них была такая же, двухцветная, как у майора. Они не знают друг друга? Или им не нравится, что он привел меня? — Так и будешь за мной ходить? — проворчал человек, попытавшись отпихнуть меня локтем. Я отвёл взгляд, потому что не хотелось признавать, что мне страшно тут, но руку его не отпустил. — В чём ты измазался? Как тебя командованию показывать, пещерный ты человек? Он потёр пальцем мою щеку, потом достал из кармана белый платок, намочил уголок слюной и снова потёр там же, немного хмурясь. Почему-то он напомнил мне батю, когда ему приходилось купать меня в ручье после игр с ребятами. Он точно так же хмурился и безобидно ворчал, что я свинья, а не волк. Майор вдруг ухватил меня пальцами за щеки и довольно серьезно сжал. — Не надо улыбаться, — недовольно пробурчал он, постучал меня костяшкой по лбу, — сейчас будет очень важный разговор, веди себя хорошо, понял? Я кивнул. Среди всех этих страшных людей поневоле будешь вести себя так, как они скажут. В большой комнате прямо посередине стоял здоровенный стол, а сидел за ним всего один старый человек. Он посмотрел на нас поверх очков, отложил какие-то бумаги. — И это, ты говоришь, оборотень? — неторопливо произнес он. — Так точно, товарищ полковник! — отчеканил майор, подпихнул меня в спину, заставляя выйти на шаг вперёд. — Я лично видел процесс превращения. — Давай по-простому, Коль, — вздохнув, полковник снял очки и потёр лоб, — ты радировал сразу на комиссара, он завтра уже будет здесь и из тебя котлету сделает, никакие прежние заслуги не помогут, ты же понимаешь? Так майора зовут Коля? Кстати, да, я не знал его имени, как и он не знает моего. Ну, зато я хоть буду знать, как к нему обратиться, если понадобится, а то только звание знал. — Понимаю, — ответил уже не так формально майор, положил ладонь мне на плечо, — он может сейчас продемонстрировать. А вот если бы не мог? Почему меня не спросил? — Давай уж, — снова нацепив очки, полковник встал, — чтобы я мог тебя, если что, прикрыть завтра перед комиссаром, мне надо самому все знать. Раз уж у меня появилась возможность избавиться от грубой и неприятной одежды, я с удовольствием ей воспользовался. Положил тяжёлый тугой ремень на край стола, стянул вещи, повесил на спинку стула. И наткнулся на недовольный и непонимающий взгляд майора. — Порвется же, — пробормотал я, невольно отступив на шаг. Наверное, не стоило раздеваться при них, может быть, надо было обратиться в другой комнате, не догадался. И, чтобы не смущать их тем, что стою при них голым, я неспешно сменил форму, чтобы не было больно. И, оказавшись на четырех лапах, сразу поджал переднюю, которая побывала в капкане, да и простая повязка с нее свалилась. — Чтоб я сдох... Где-то я это уже слышал, м-да.