Хирург и Анестезиолог

Трудно, очень трудно смотреть на себя по утрам в зеркало, особенно когда на тебя оттуда глядит, нахмурив брови, вовсе не семнадцатилетний юноша бледный со взором горящим, а взрослый мужик в мятом хирургическом костюме с синюшными мешками под глазами. Он плохо выбрит и всего в одном шаге от кризиса середины жизни, и в двух — от острого приступа глаукомы при виде собственного невыспавшегося лица. По крайней мере, боль в глазах и подкатывающая к горлу тошнота точь-в-точь такие же, как при настоящем обострении глаукомы, если принять симптомы из методички по офтальмологии за истину. Еще и внутренний женский голос авторитетно заявляет: «Юлик, ты совсем уже потерялся в этой жизни со своими дежурствами. Давай лучше покушаем». В принципе, внутренний женский голос прав: голодный анестезиолог — весь операционный день коту под хвост. И первая ступень к гастриту. Анестезиолог-реаниматолог Юлий Дмитриевич из крупнейшей, но не лучшей больницы региона никогда не завтракал дома — он считал это лишней тратой времени. Но голод все равно не тетка, и двумя чашками двойного эспрессо из кофеварки его не убьешь, даже если заесть горечь сладкой печенькой. Тогда Анестезиолог стал брать с собой на работу два контейнера с едой: в желтом — завтрак, в фиолетовом — обед, смотри не перепутай. На самом деле разницы не было никакой, еда была одинаковой что в желтом, что в фиолетовом, но Юлий Дмитриевич любил порядок, и привычкам своим не изменял никогда, и питаться всякой дрянью точно не собирался — готовил сам и только сам, за редким исключением. Кроме пельменей. Пельмени он всегда покупал домашней лепки, у семьи одного коллеги, так как отлично знал, из чего на самом деле делаются магазинные. Их совестно даже котам давать, а коты у доктора, два холеных сиамца, чемпионы выставок в своей категории, были воинствующими эстетами — прямо как хозяин. Ели они только корм для стерилизованных животных класса холистик, что сильно било по кошельку их владельца, но ничуть не умаляло его любви к ним. В принципе, Анестезиолог любил кошек, любых, и даже считал за кота и свой робот-пылесос. Он разве что не мурлычет, а вот под ногами путается в точности как живой кот. Сегодня утром, когда Юлий Дмитриевич, подавляя зевок и желание бросить все и вернуться в теплую постель, спустился из квартиры к машине, его окликнул Пал Палыч. Пал Палыч — это притча во языцех двора дома Анестезиолога, совершенно безобидный бомж, что обретается в подвале соседнего дома, сдает бутылки и шабашит грузчиком за совсем уж копейки, живя безблагодатную жизнь российского люмпена. Но их отношения с Анестезиологом чем-то напоминали дружеские. То Юлий Дмитриевич в редком приступе филантропии отдаст Палычу что-нибудь из еды (как правило, то, что грозило испортиться, а выкидывать жалко), то Палыч отгонит беснующихся во дворе детей от «мицубиси» приятеля и протрет лобовое стекло тряпочкой. Вот и сейчас Анестезиолог, направляясь к своей «ласточке», заметил, как знакомец-бомж старательно отмывает «лобовуху» от птичьего помета. Не стоило все-таки ставить машину под начавшей желтеть ранеткой, оголодавшие птицы сожрали мелкие кислые яблоки и загадили чуть ли не весь капот. Но с другой стороны — больше мест во дворе не было… Юлий Дмитриевич даже слегка приуныл — только вчера ведь помыл машину! — Здорово, доктор, — и бомж повернул голову на шаги, после чего хлюпнул простуженным красным носом. — Здорово, Палыч, — ответил Анестезиолог, оторвавшись от мрачных дум. — Как жизнь молодая? Снова заболел? Палыч в ответ заулыбался, демонстрируя мужчине не совсем полный комплект зубов. Настроение у него, несмотря на раннее, уже прохладное утро, насморк и вчерашние возлияния, было приподнятым. — Да как обычно, — похмельно прогудел он. — Ничто не вечно, и, вообще, memento mori. Доктор засмеялся мелким, неприятным смешком. Одна из основных причин, почему он вообще общался с таким представителем социального дна, как Пал Палыч, заключалась в том, что бомж, несмотря на убогое существование в подвале, был весьма интересным собеседником, пусть и почти всегда пьяным, и имел активную ультра-правую позицию. Похоже, спившийся интеллигент, тяжелое наследие бесславных девяностых, но Анестезиолог никогда не спрашивал об этом, все говорило за себя само. Если бы не потерянный паспорт, Палыч, наверное, даже баллотировался бы в депутаты и точно навел бы в городе порядок по платиновым заветам Пол Пота — после того, как отмоется и хорошо поест. Впрочем, Юлий Дмитриевич не считал, что у Палыча что-то получится, у него были свои взгляды на устройство общества, поэтому разговоры о политике он предпочитал не заводить, не хватало еще поссориться с приятелем, пусть даже он бомж. — Пятница только началась, а ты уже синий, — усмехнулся он, снимая машину с сигнализации. — Смотри, новую печень алкоголикам не пересаживают. В ответ Палыч с ноткой неудовольствия развел руки с крепким словцом. — А как еще жить, доктор? Хлеб подорожал, будь он неладен, а пиво… — Спокойствие! — и Анестезиолог хлопнул Палыча по бесформенному зипуну вместо нормальной куртки: — Вернусь домой, угощу чем-нибудь. Все равно уезжаю в понедельник надолго, не хочу, чтобы еда бездарно стухла. — Куда поедешь? — оживленно спросил бомж, уже предвкушающий аппетитный ужин. Может быть, доктор даже разрешит ему принять у себя ванну — пару раз Юлий Дмитриевич позволял ему такую роскошь. — В Грецию, на Крит, — отозвался тот. — Отпуск на две недели. Палыч восхищенно присвистнул. — Последний день сегодня работаешь? — Крайний. Ага. Ладно, мне пора, — и Анестезиолог уселся за руль, закрыв за собой дверь. Все-таки этот день пусть и последний (крайний) перед отпуском, но это не повод расслабляться преждевременно. — Бывай, доктор, — махнул рукой Пал Палыч, и черный «мицубиси» завелся и зажег фары, прежде чем вырулить со двора и влиться в утреннее движение. Машина предсказуемо встала в пробку на выезде из микрорайона, и в светлеющих на востоке мечтах Юлий Дмитриевич был уже на пляжах Крита, в отеле 18+, без визжащих детей и их малоадекватных родителей, пил выдержанный виски, гулял вдоль бассейна и встречал рассветы. Вылет уже в понедельник, ранним утром… Кто не хочет сбежать из подступающей осени обратно в лето? Когда Анестезиолог заехал на территорию больницы, всю в опавших листьях, которые флегматично мели дворники в рыжих светоотражающих жилетах, он увидел белый внедорожник со знакомыми номерами, припаркованный боком, двумя колесами прямо на газоне. Место рядом с этой машиной было свободно, и Юлий встал туда с ювелирной точностью, даже не поцарапав ни внедорожник, ни свое авто. Белый «субару» принадлежал его лучшему другу и самому верному товарищу, и доктор невольно озадачился — этот друг и товарищ имел обыкновение опаздывать на любые мероприятия и даже на работу, если не пнуть его в мягкое место телефонным звонком. А тут такое дело… — Что такое осень? Это небо, плачущее небо под ногами… В лужах разлетаются… там-парам-пам-пам-прам… Больница, в которой работал Анестезиолог, была построена еще до войны, и за восемьдесят лет своего существования обзавелась офтальмологическим центром, отделением онкологии, красивой ротондой на территории (уже загаженной наскальной живописью), гостиницей для иногородних пациентов и даже собственным музеем с черно-белыми снимками барака, которым раньше было сие государственное учреждение, халатом первого главного врача, а также другим никому не нужным хламом с помойки истории. Нынешний главврач, по фамилии Школьник, на радость сотрудникам и пациентам оборудовал все пятнадцать корпусов клиники теплыми переходами, не стесняясь требовать денег из Минздрава, и Юлий Дмитриевич, проходя ко входу для персонала, невольно вспомнил то, какой больница была ранее, до Школьника. Особенно отвратительно было в отделении челюстно-лицевой хирургии, где он проводил по долгу службы львиную долю рабочего дня. Но лучше, конечно, не вспоминать — такой страх божий даже в пресловутом ПГТ Локомотивный, главном рассаднике пьянства и безнадеги в регионе, был только при первом президенте. Челюстно-лицевая хирургия после капитального ремонта по праву считалась одним из самых красивых отделений во всей больнице, но Анестезиолог был уверен — если бы родственнице Школьника не нужно было удалять проблемный зуб мудрости, то главврач так бы и не обратил внимание на разваливающееся на части отделение. — Осень, что же будет завтра с нами… Он поздоровался с охранником, бесцельно разгадывающим кроссворды, отдал гардеробщице куртку, взамен получил номерок и любопытный взгляд. — Что такое? — поинтересовался Юлий у нее, покручивая жетон в руке. Гардеробщица в ответ посторонилась, демонстрируя ему пакеты с мелкими, словно в зеленой змеиной чешуе, грушами, рядом с тремя разнокалиберными банками с маринованными овощами. — А, — понимающе отозвался он, и старушка с улыбкой проговорила: — Груши возьмете? Всего сто за полкило. А соления хотите? Огурчики, помидорчики… Сомневался Юлий Дмитриевич недолго. Сада у него не было, пусть он и любил фрукты — дорогое удовольствие для жителя современного Вавилона. Но в магазинах он их покупал редко — восковые яблоки и груши «конференц» из супермаркетов он презирал как класс. А тут домашние… Стоят даже не так дорого… Да и почему бы не побаловать себя перед отпуском? — Дайте груш… два, — попросил он, и гардеробщица просияла. Зеленая банкнота в двести рублей перекочевала в руки старушки, а Анестезиолог сложил в рюкзак оба пакета. Теперь главное — не раздавить ненароком. В первом отделении реанимации и интенсивной терапии, сокращенно — ОРиИТ №1 (а было их аж пять, работал он именно в первом), он поздоровался с коллегами и, спрятавшись за ширмой, начал переодеваться из «гражданской» одежды в хирургический костюм. Рядом слышались разговоры вполголоса, смех и звон чайных ложек, в воздухе витал аромат вкусной еды — сестры-анестезистки принесли пирожки с вишней в каморку для отдыха персонала, и, пока не начался операционный день, под чайным флёром вовсю обсуждали свои посадки и дачи, ведь сентябрь будет неумолим к их урожаю, что тоже требовало фермерского симпозиума. — Тыкву всю вырвала, думала, это тыква, а это, вот те на, кабачок переопылился с нею! Выросло чучело какое-то… — Ох, кошмар… Это вкусно вообще? — А пес его знает… На вид — не очень, рисковать не стали, выбросили. — Ужасть… Все трое дружно вздохнули. — Ой, а что это Юлий Дмитриевич такой смурной? — обернулась одна из них на Анестезиолога, что вытряхивал из мешка для обуви резиновые кроксы со смешными значками сверху. — Хотите пирожочек? — Нет, спасибо, — отмахнулся тот. Анестезистки захихикали, и он внимательно посмотрел на них, выцепив взглядом ту самую, которая работала с ним в паре в челюстно-лицевой хирургии, женщину с очень сложным и грозным лицом, в полтора раза старше его самого — и заметно выше его, во многом из-за накрученной на голове «химии». — Дмитрич, ты чего? — бесцеремонно спросила она его, выпучив глаза. — Пирожки, домашние, вишня тоже домашняя! Любишь же их! Летом я приносила, ты с собой домой еще взял! — Марианна Борисовна, — сухо ответил Анестезиолог, закончив обуваться, и выпрямился во весь рост — не самый внушительный, но по Юлию Дмитриевичу было видно, что он настроен весьма серьезно. — Я люблю домашнюю выпечку, но не на работе. — Ну ты… Дмитрич… — с раздраженным сожалением скривилась анестезистка. — Эх. Все ему не по нраву. — Истинный Козерог, — вздохнула третья, и остальные тоскливо кивнули, в то время как Анестезиолог посмотрел на них с брезгливостью и каплей жалости. В астрал, гадания хоть на на Таро, хоть на кофейной гуще и прочую мистику он не верил, равно как и в венец безбрачия, которым его пугали более эзотерически настроенные анестезистки. — Мне все равно, кто я по гороскопу, куда важнее, кто я по главному комплексу гистосовместимости, — процедил он, поправив очки на носу. Анестезистки заулыбались, наблюдая за ним — его слава чудака гремела на все отделение, причем не только благодаря резким фразам. Все существование Юлия Дмитриевича, его образ жизни убежденного холостяка с язвительным нравом вносили в уютный и почти что домашний ОРиИТ №1 не каплю — пятилитровую канистру чего-то хаотично-нейтрального на грани с нейтрально-злым, но при этом не лишенного здравого смысла. Кто-то Анестезиолога терпеть не мог, как, например, Савелий Валентинович, его коллега из операционной гинекологии, известный своей профессиональной деформацией, что выродилась в лютую ненависть ко всему женскому полу. Кто-то обожал, как санитарка Люська из челюстно-лицевой хирургии, которая тайком подсматривала, как он работает с ларингоскопом-”клинком», не смея заговорить с ним первой… Но одно было точно ясно — равнодушны к Юлию Дмитриевичу, увы, были только пациенты. Так сложилось исторически, что благодарят исцеленные от хворей телесных больные в первую очередь Бога, во вторую — хирургов (если вспомнят о них), и никогда не вспоминают других членов операционной бригады: ни анестезиолога с сестрой-анестезисткой, ни операционную сестру, ни, тем более, санитара. Анестезиолог давно махнул рукой на существующие порядки мира, ведь лучшей мотивацией для него была не бутылка коньяка от пациента, а двадцать третье число каждого месяца, когда на карточку зачисляли аванс, но в глубине души его внутренний женский голос все равно возмущался на такую вопиющую несправедливость. А на что еще оставалось надеяться, если работаешь в государственной больнице? Может, в частной клинике было бы как-то иначе, но Юлий Дмитриевич не мог уволиться из штата своего «любимого» госучреждения. Причина была проста — нельзя было бросать своего друга-хирурга, того самого, который ездит на белом «субару» и не умеет ни парковаться, ни рассчитывать свое время. Филантропии тут самый минимум: с другим хирургом Анестезиолог просто не сработается, а отдавать Савелию Валентиновичу свою уютную операционную челюстно-лицевой хирургии, на которую тот давно заглядывался, не хотелось из принципа. — А зачем нам главный комплекс гистосовместимости? — со смешком спросила одна из анестезисток. — Любовь, Юль Дмитрич, важнее всего! Мужчина и женщина, а потом и детки… — Посмотрю я, как вы запоете, Анна Михайловна, когда у вас будет отторгаться трансплантированная почка именно потому, что гистосовместимость у вас с мужем никакая, — оборвал ее Анестезиолог. — Вот вам и любовь до гроба. — Юль Дмитрич… Какие страсти… пролепетала посеревшая лицом женщина, а Анестезиолог только пожал плечами и добавил: — Тогда придется вырезать почку у вашего ребенка, тогда, может, так получится вас спасти. Женщины тут же ахнули в голос, пораженные такой прямолинейностью, а Анестезиолог в неудовольствии сощурил глаза. Что за темные люди — а, казалось бы, работают в операционной, и не первый год, должны уже привыкнуть ко всему. — Дмитрич, сплюнь, — грозно рыкнула Марианна Борисовна, агрессивно размешивая сахар в чае так, что тот грозил выплеснуться из кружки. — Побойтесь Бога, Юль Дмитрич! — и Анна Михайловна суеверно перекрестилась. — А лучше — постучите по дереву… Анестезиолог хмыкнул что-то неопределенное и отвернулся от взволнованных женщин. Можно, конечно, просто сказать «Бога нет» или «Слава Сатане», но он знал — эти фразы станут детонатором атомной бомбы и поднимут нечеловеческий хай, а виноватым, как всегда, в этом обществе народного христианства на грани с язычеством останется он — с какой-то стороны и вправду виноват, что расшевелил палкой этот змеятник. Именно в тот момент он и уставился на себя в зеркало, что висело в сестринской, и Юлий Дмитриевич в момент осознал всю тщетность своего бытия, особенно после пустой болтовни анестезисток о посадках и своих болезнях. Какой тут смысл жизни, когда мужик из зеркала очень устал и помят даже спустя день после дежурства, что Анестезиологу весьма не понравилось. Еще в зеркале отражалась Марианна Борисовна, из любопытства, свойственного пожилому человеку, повернувшаяся на своего «босса». — Что с тобой, Дмитрич? — спросила она. — Чего завис? — Да так, — и, пожав плечами, Анестезиолог отошел от зеркала. Он достал желтый контейнер с завтраком, намереваясь покушать, но ощущения были странными — будто это тело не принадлежит ему. Впрочем, такое бывало довольно часто, Юлий Дмитриевич даже знал, что это чувство может относиться к чему-то психиатрическому, но предпочитал не акцентировать на этом внимания. Работать нужно, а не титьки мять. — Ой, девки, — мечтательно молвила одна из анестезисток, переходя на другую тему разговора. — Завидный жених ведь наш Димитрич! Богатый, умный… Повезет же кому-то! Ее товарка стрельнула взглядом на Анестезиолога и хитро улыбнулась, даже не пытаясь скрыть озорной блеск в глазах, одна лишь Марианна Борисовна, что-то неодобрительно буркнув, полезла в целлофановый пакет за очередным пирожком. Анестезиолог же нахмурился сильнее. Что вообще эти клуньки себе позволяют? — Сам-то ты, Дмитрич, не нашел себе кого-нибудь? — поинтересовалась Марианна Борисовна и с шумом отхлебнула из кружки. — Сколько у нас девчонок! — А чем, кстати, закончилось знакомство с Гулей из «глазок»? — вклинилась в разговор Анна Михайловна. Доктору только и оставалось, что проигнорировать это. Стоит ли говорить, что Гульнур, та самая медсестра из офтальмологического отделения, была послана далеко и надолго, с ее матримониально-корыстными намерениями и грязным языком конченой сплетницы. — Я за лекарствами. Марианна Борисовна, до встречи в ЧЛХ, — сказал он резко, положил контейнер в пакет с ручками и телефоном и вышел из сестринской под хихиканье анестезисток. Все равно они здесь надолго со своими пирожками, а уж их разговоры о детях, внуках, попытки сосватать его за какую-нибудь симпатичную медсестру и прочее мещанство сильно изъездили Анестезиологу уши. Он отстоял небольшую очередь в наркотический кабинет, чтобы взять сильнодействующие препараты для анестезии на сегодняшние операции, расписался за них, перебросился парой слов со знакомыми, вскользь поймал недовольный взгляд Савелия Валентиновича. Старый анестезиолог из гинекологии, скорее всего, заставший еще советских хирургов Спасокукоцкого и Кочергина, по довоенной методике которых мыл руки, тут же с фырканьем отвернулся, а Юлий Дмитриевич даже не заметил этого — он как раз отходил от окошка в двери кабинета с заветными ампулами фентанила и рокурония в металлическом чемоданчике. Все утренние дела сделаны, теперь можно и отправиться на собственно место работы — в операционную челюстно-лицевой хирургии. Контейнер с едой лежал в пакете, ожидая своего часа. Челюстно-лицевая хирургия, сокращенно ЧЛХ — второй дом для Анестезиолога, место его работы большую часть дня и встреч с закадычным приятелем. Те, кто утверждал, что у смурного доктора нет даже любовницы, бессовестно врали аж дважды: во-первых, он был женат на медицине, во-вторых — любовница у него все-таки была, что было настоящим чудом с его ненормированным графиком. — Привет лунатикам, — поздоровался он, открывая дверь ординаторской. — Где Саныч? Ординаторская — отличное место, чтобы спрятаться от пациентов и медсестер, надежнее только туалет для сотрудников. Впрочем, он все равно имеет целую кучу минусов, включая коллег, которым уже невмоготу, а в ординаторской ЧЛХ были кофемашина, магнитно-маркерная доска с набором фломастеров, много растений в кадках, небольшой холодильник с обедами, а также, собственно, врачи — особенно если время близится к середине рабочего дня. Полный комплект для счастливой жизни. В ординаторской, несмотря на девять утра, было почти что пусто — за исключением заведующего отделения, полного и высокого человека, чьи рост и габариты были заметны даже несмотря на то, что он сидел за столом, погребенный под историями болезни. Он вопросительно поднял на Анестезиолога взгляд из-под круглых очков в золотистой оправе: — Привет, Юлик. Витя на обходе. Будешь печенье? Пациентка оставила, когда выписывалась. — Премного благодарен, — отозвался Анестезиолог, откладывая пакет с едой на свободный стул. — Я воспользуюсь кофемашиной, Сан Владимирыч? — Пользуйся, — ответил тот, откладывая в другую стопку законченную историю и тяжело вздохнул. Историй на столе оставалась целая гора, а времени до десяти утра, когда нужно будет идти в операционную, осталось не так много. В желтом контейнере для завтрака лежал чуть заветренный салат «майонезная кома» с яблоками, кукурузой и крабовыми палочками — но Юлию Дмитриевичу, вопреки мнению большинства, нравилось. Кофе из кофемашины слегка горьковат, конечно, но печеньки от пациентки сгладили не самый приятный вкус. Как раз тогда, когда Анестезиолог прикончил и салат, и кофе, и печенье, и только собирался встать, чтобы помыть свой контейнер, как дверь распахнулась, и в проходе возник Хирург, словно сияющее солнце — в контраст к этому пасмурному сентябрьскому утру. Хирург Виктор Александрович — как раз тот владелец крутого белого «субару», который не умеет парковаться, лучший друг Анестезиолога, любитель корпоративной самодеятельности и безалкогольного пива. Юлий Дмитриевич, с его тяжелым характером, считал, что лучше Хирурга у него друга не будет — ведь он не только поддержит макабрические шутки своего коллеги, но и сам может выдать что-нибудь следом. Где вообще находят таких друзей, в каком параллельном мире? А началось все с первого курса медицинского университета, конечно же. Тогда еще семнадцатилетние парни, пышущие огнем юности, сели за одну парту, и с тех пор стали друганами на века, дополняющими друг друга — цинизм Юлия уравновешивал балагурство Виктора. Парни считали, что они настоящие любимцы Фортуны, раз им так повезло встретиться вместе, ведь родом они были из разных мест, Хирург — из села рядом с райцентром, Анестезиолог — вообще из соседней области, и по-другому бы никогда не встретились. Шесть лет учебы пролетели как один миг, далее судьба разлучила их на ординатуре, ведь выбрали они разные направления, но затем, пятнадцать лет назад, снова свела вместе в одной операционной. Тогда еще молодой Юлий Дмитриевич не носил очки и стригся «полубоксом», что ему совершенно не шло, а сияющий начищенной медью волос Виктор Александрович боролся со своей конопатостью и параллельно — с пост-акне, но оба были счастливы встретиться вновь. Благословенное было время! — Здрасте, Сан Владимирыч! — объявил Хирург, театрально вскинув руку, будто собирался рассыпать перед собой лепестки цветов. — Хорошего вам денечка! Заведующий отделением усмехнулся и показал на кухонную зону: — Спасибо, Витя, тебе тоже привет. Юлик уже тут. — Юлик?! — удивился Хирург, после чего повернулся. Анестезиолог, встав из-за стола, приветственно поднял руку: — Здорово, Саныч. — Юлик! — восхитился Хирург и после крепкого рукопожатия манерно вздохнул: — Пять операций, Юлик, и три из них — мои. Как жить? Сегодня ведь пятница! — Тише ты, балабол, — пробурчал Юлий Дмитриевич, открывая кран. — Молись, чтобы не было экстренной флегмоны. Море гноя, вонь… Фу. И Люську жалко, ей же потом генеральную уборку после этого делать, а сейчас именно что пятница. — Вот пусть и везут свои флегмоны в экстренный модуль, — прикусил губу Хирург. — Они знаешь какие деньги там зашибают, даже санитары?.. Особенно Марьюшка… Анестезиолог что-то сердито пробурчал себе под нос, кляня пресловутую Марьюшку последними словами, и полностью погрузился в отмывание контейнера от майонеза. Хирург повернулся было на заведующего — но и тот не желал поддержать его, окопавшись за стеной из историй. — Знаешь что, Юлик? У меня есть идея, — более обнадеживающе проговорил он, щелкая суставами пальцев. — Давай уйдем из медицины в Росгвардию. — Не, Саныч, — вздохнул его товарищ, откладывая на салфетку из микрофибры чистую крышку. Опять он со своими шутками, ни к селу, ни к городу. — Убить могут. — А давай тогда поступим немного по-другому, — и Хирург взял в руки крышку, играясь с нею, после чего добавил шепотом: — Давай уйдем из медицины в Росгвардию, только в бухгалтерию. — Не, Саныч, — и Анестезиолог отобрал у приятеля мокрую крышку. — Посадить могут. — Да? — Да. Юлий Дмитриевич закрыл воду, вытер руки о полотенце, после чего выжидательно посмотрел на коллегу — мол, ты вообще работать сегодня будешь? — Ну, я пошел в операционную, — мгновенно посерьезнев под взглядом коллеги, молвил Хирург. — Отнесу им истории. Ты тоже собирайся, Юлик. Там наверняка твоя Борисовна уже пришла. — Да чай они с булками гоняют в первом ОРиИТе, — поморщился тот. — Позже приду, и тебе советую. Шатунова все равно не раскрывается раньше девяти. — Да ну ее, — попытался отшутиться Хирург. Анестезиолог посмотрел на маркерную доску. Ничего прямо-таки интересного — фотографии с Дня Медработника, пара записок и схематичный рисунок котика, явно почерк его приятеля. На фотографиях Юлий Дмитриевич сразу, как назло, увидел Шатунову — единственную, потому старшую медсестру в операционном модуле челюстно-лицевой хиругии. Неопрятно одетая женщина с лицом алкоголички обнимала круглощекую девчонку с по-детски мышиным цветом волос (очевидно, свою дочь) и смотрела в камеру так зло и пристально, будто хотела сказать «Ты следующий». Юлий Дмитриевич неодобрительно хмыкнул и снова повернулся к коллеге. — Ставлю сотку, что она снова попытается занять у кого-нибудь денег. — Ставлю две, — развеселился Хирург, — что она пристанет с этим к твоей Борисовне или к Люське. — Довольно уже балагурить, — оборвал их заведующий, со вздохом откладывая в сторону очередную историю. — Сегодня студенты придут, кстати, так что давай без ваших глупостей, Витя. — Сан Владимирыч, да мы бы не в жизнь! — испугался Виктор Александрович, после чего со стоном боли опустился на кресло: — Студентов еще не хватало… — Горе мне, — скривился Юлий Дмитриевич, с большим неудовольствием представляя, как и без того маленькая операционная заполнится толпой любопытных студиозусов, с которыми ни наркоз дать, ни сатурацию посмотреть. — Они будут только на первых двух операциях, — подсказал Сан Владимирыч и поправил очки. — Так что незачем посыпать голову пеплом. Анестезиолог облегченно вздохнул. Можно и потерпеть молодняк пару операций, ведь сам он тоже когда-то толкался рядом с наставником, матерым анестезиологом, в недоумении заглядывая ему через плечо, и не знал, с какого бока подойти к наркозному аппарату. Нужно же кому-то воспитывать молодую смену — теперь их очередь. — Ладно, — молвил он, откладывая чистый контейнер из-под салата в сторону. Как обычно, день перед заслуженным отпуском всегда самый тяжелый. — Справимся как-нибудь. — Витя, не забудь про протоколы операций, — напомнил Хирургу, что крутился у кофемашины, заведующий. — Себе же яму роешь. Премии лишу. — Ой, да ладно вам, Сан Владимирыч, — засмеялся он, и кофемашина чихнула в кружку черной жижей, а затем пугающе загудела. Анестезиолог постучал по ее гладкому полированному боку: — Давай, старушка, без тебя мы не выживем. — Да в сервис ее надо, — отмахнулся Хирург, наблюдая, как чашка заполняется кофе с легким запахом жженого зерна. — А вообще мне кажется, что кофан наш — сплошная робуста. Пить невозможно. Кто его закупал вообще? — А мне нравится, — отозвался заведующий с тенью смущения. — В два раза больше кофеина, вы знали? Зазвонил внутренний телефон, не дав Виктору Александровичу отколоть очередную шутку — и Анестезиолог, который был ближе всех к аппарату, незамедлительно взял трубку. — Ординаторская ЧЛХ слушает, — ответил он, в момент посерьезнев. — Здравствуйте, Юль Дмитриевич, — послышался забитый помехами девичий голос. — Мы накрылись, ждем вас, Вик Саныча и Сан Владимирыча. — А, Люся! — приободрился доктор. Санитарка из операционной никогда не приносила дурных новостей, и за это она ему и нравилась. — Марианна Борисовна тоже пришла? — Да, все готово! Ждем только вас и пациента. — Все, уже бежим! — воскликнул он, и после ответа «Хорошо, ждем!» в трубке раздались короткие гудки. Анестезиолог положил телефон на базу, выпрямился и метнул взгляд на Хирурга: — Шевели своей жопой, операционный день начинается. — Иди вперед, Юлик, у меня кофе, — попросил тот, и Сан Владимирыч, выйдя из-за стола, всунул в руки Юлия Дмитриевича пять весьма толстых историй: — Вот, возьми еще это. Они уже в правильном порядке, не перепутай. И пусть подают больного. Юлий Дмитриевич вышел из ординаторской, прижимая к груди истории одной рукой, словно бесценное сокровище, во второй он нес металлический чемоданчик с лекарствами. Что ж, пришло время поработать. Он прошел мимо поста, и медсестры, до этого живо обсуждавшие турецкие сериалы, тут же заулыбались при его виде. — Подаем пациента? — спросила низенькая толстушка-татарка обеспокоенным голосом. Анестезиолог в ответ только вздохнул: — Давно пора. Операционный модуль встретил его полной тишиной — лишь только невысокая, тощая как ветка санитарка Люська заправляла биксы с бельем, настолько увлеченная своим делом, что даже не заметила, как он вошел. Юлий Дмитриевич кашлянул, привлекая к себе внимание, и Люська сразу же подорвалась на месте, едва не выронив на пол стопку сложенных со всей тщательностью халатов. — Доброе утро, — поздоровалась она, и ее бледное лицо слегка раскраснелось. — Я вас и не заметила… — Ничего, — успокоил девушку Юлий Дмитриевич, потянулся, сгрузил истории на стол, а сам заглянул в предоперационную: — Шатунова там? — А. ага… — вымолвила Люська и стрельнула взглядом в том же направлении. Было видно, что она в сильном смущении, поэтому Анестезиолог не стал ее донимать. Люська была невероятно нервной — это он понял в первый же день, когда познакомился с ней. Когда он увидел ее в первый раз, доктор предположил для себя, что у нее явно некое психическое расстройство, такой она была зашуганной и забитой, отвечающей невпопад и вечно витающей в облаках. После разговора с Шатуновой его опасения подтвердились — Люська и в самом деле была инвалидом третьей группы как раз по психиатрической части. Юлий Дмитриевич не стал говорить об этом с ней, вместо этого решив относиться к девушке как можно мягче, ведь санитарам и так приходится несладко. Впрочем, Хирург не разделял его мнения по этому вопросу. — Как ее вообще взяли в операционную? — удивлялся он. — Ей же вроде нужно в интернате жить, а не работать в такой мясорубке. Пусть увольняется. — Тебя спросить забыли, — отвечал тогда Анестезиолог, и это было достаточным аргументом, чтобы Хирургу было нечего ответить. В конце концов, если психиатр Люськи одобрил ее намерение работать в операционной, и старшая сестра всего оперблока не нашла никаких помех для этого — флаг в руки и барабан на шею, пусть работает, деньги лишними не бывают. Люська тем временем глянула на первую историю, и лицо ее омрачилось — и это не укрылось от доктора. — Ребенок, два года, — вздохнула она разочарованно. — Девочка. — Хейлопластика, да, — подтвердил Юлий Дмитриевич. Он и сам был не в восторге от детей, но делать было нечего — пациентов не выбирают. — Не грусти, за это хотя бы деньги хорошие дают. — Дмитрич! — раздалось уже знакомое гудение из операционной. — Пришел, что ли? Неси истории, хоть посмотрим, что сегодня будет! — Ничего хорошего! — откликнулся он и сгреб истории в охапку. Марианна Борисовна к тому времени уже подготовила к работе наркозный аппарат и теперь вполголоса общалась с Шатуновой. За масками не было видно лиц, но по одному лишь взгляду Анестезиолог точно мог предположить, что старшая сестра модуля ЧЛХ снова с поистине хтоническим похмельем — не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять это. — Тьфу ты, — выругалась анестезистка, изучив первую историю. — Снова хейлопластика. — Чем ты недовольна, Борисовна? — фыркнул Анестезиолог. — Денег не хочешь? — Да всех денег-то не заработаешь, — махнула та рукой. Юлий Дмитриевич вздохнул с неудовольствием, после чего повернулся на стерильную Шатунову: — А у тебя как дела, Рит? — Да денег не хватает ни на что, — буркнула она, перебирая зажимы-москиты и держатели для скальпелей. — Олю еле как собрала в школу, думала, вроде все, так нет же — в родительский комитет снова требуют денег! — и грязно выругалась, дав понять, что она вообще думает о среднем образовании в обычной школе, после чего добавила: — Вот бы одолжить у кого до аванса… Я еще Люське три «косаря» должна… Анестезиолог пожал плечами, проигнорировав такой прозрачный намек — сам он в долг никогда ни давал, ни просил, опасался даже брать кредиты, пусть и самые маленькие. А что уж говорить о микрофинансовых организациях и ломбардах, которые уже стали естественной средой обитания Шатуновой — невзирая на все их подводные камни. Она сама загнала себя в такую яму. Может, если бы она меньше пила… — Какие у нас вообще операции? — поинтересовалась она с легким раздражением. — Хейлопластика… «восьмерка», зубы мудрости эти… боковая киста шеи еще… дермоид… третий на этой неделе… и крайний — гайморит, — ответила Марианна Борисовна, мельком проглядев все истории. Шатунова нахмурилась, и Юлий Дмитриевич тоже вздохнул. Операционный день обещал быть очень долгим и тяжелым, а обед казался уже чем-то запредельным — словно медработникам предстояло отвоевать заслуженное право на перекус у высших сил своими руками, скальпелями и зажимами, потом и кровью. — Жопа, — мрачно сделала вывод Шатунова. — Не так уж и плохо, — заключил Анестезиолог, подготавливая маску для наркоза. — Мне даже в какой-то степени нравится. — Люська! — крикнула операционная медсестра, закончив наконец сортировать на столике инструментарий для первой операции. — Биксы заправила? — Да! — донеслось из предоперационной. — Все заправлены! — Иди сюда, — потребовала она снова неприятным, похмельным голосом. — Откроешь мне набор для хейлопластики. Санитарка тут же метнулась к стеклянному шкафу, а в отдалении раздался приглушенный детский плач, и Анестезиолог в раздражении закатил глаза. Вот они, звуки открывшихся врат в преисподнюю. Казалось бы, врач должен бы проявить больше сочувствия к несчастному ребенку… Но череда операций на протяжении последних пятнадцати лет способна убить в человеке все человеческое. Какой там девиз у медиков? «Светя другим, сгораю сам», да? Какое же точное определение — «сгораю». — Первый пациент — женщина, — молвил Юлий Дмитриевич, скрестив руки на груди. — Пусть и маленькая. День пойдет через коленку, зуб даю. — Очень обнадеживающе, — фыркнула Шатунова. — Брось свои приметы, Дмитрич, — посоветовала ему Марианна Борисовна. — Еще постучи по дереву. — Достойное завершение недели, — пожал плечами Анестезиолог. — Хуже прошлой среды с тремя остеосинтезами, последний из которых гепатитный, точно ничего не будет. Шатунова хрипло хохотнула, а пожилая анестезистка тяжко вздохнула. Гепатитных и ВИЧ-инфицированных в операционной не любил никто — слишком уж много с ними было возни, а опасность заразиться далеко не иллюзорная, даже если соблюдать все правила техники безопасности. Юлий Дмитриевич лично знал врача, который заразился гепатитом С из-за одного лишь укола иглой во время операции, а потом спустил уйму денег на индийские дженерики. — И вообще, — и он посмотрел на смарт-часы с плохо скрываемым раздражением. — Где организм? Кого вообще оперируем? Ответ пришел в следующее же мгновение. Хлопнула входная дверь операционного модуля, и детский плач, от которого аж кровь застыла в жилах, стал совсем уже нестерпимым — ребенок рыдал так, будто его принесли на жертвоприношение темным богам, а не на операцию. — Ой, а это это тут такое? — донесся через пронзительный рев ребенка голос Хирурга — он и принес маленькую пациентку. Виктор Александрович, натянув маску на лицо, вошел в операционную, и надсадный плач стал еще громче. Люська в этот момент как раз убрала с операционного стола упаковку от набора для хейлопластики и мельком оглянулась на вошедшего с его тяжкой ношей. Девочка, одетая в одни лишь подгузники и завернутая в простыню как в одеяло, плакала навзрыд, и Хирург, покачивая ребенка, продолжал успокаивающе ворковать. — А смотри, какие баночки… Какие штучки… Как же тут интересно… А смотри, какой доктор! — и Виктор Александрович чуть ли не сунул маленькую пациентку под нос настраивающему наркозный аппарат Анестезиологу, который явно не был в восторге от такого детолюбия. Только сейчас он, присмотревшись к ребенку поближе, увидел «заячью губу» — черный зияющий провал на лице девочки, от носа и до самого края губы, которой совершенно не мешал ей завывать в голос. Его-то и следовало убрать хейлопластикой. — Не хочу… — только и смог разобрать Юлий Дмитриевич в бесконечном крике. — Ма-а-ама… — Юль Дмитрич, вы с ней понежнее, что ли, — с сомнением произнесла Шатунова, перебирая на столике инструменты. — Всего два года все-таки. — Постараюсь. Дай сюда, балабол, — и Анестезиолог выхватил «организм» из рук Хирурга, после чего распластал изворачивающегося, как пойманный за хвост уж, ребенка на операционном столе: — Люська, привязывай ее, пока она меня не лягнула. Мойся иди, чего стоишь? — шикнул он на приятеля. Хирург с «ай, ой-ой» тут же убежал к раковинам, чтобы обработать руки до стерильности, а санитарка Люська бросилась к веревкам-вязкам. Борисовна уже к тому моменту набрала в шприц нужное количество лекарства и наблюдала за этим действом с хладнокровием королевской кобры, только что отужинавшей мышью. — Не хочу-у-у… К ма-а-аме…. — Нет, это мы не хотим, — раздраженно молвил Анестезиолог и, когда Люська затянула последний узел, накрыл лицо надрывающегося от крика ребенка дыхательной маской. — Это мы не хотим тебя оперировать. Это твоя мама хочет, чтобы мы тебя оперировали. К ней все претензии. Дети были действительно больной темой операционной ЧЛХ. Так сложилось исторически, что в детской областной клинике региона не было челюстно-лицевых хирургов, вообще ни одного, поэтому детей с разнообразнейшими хворями на голове, шее и во рту везли со всей области прямиком в клинику, где работали Хирург и Анестезиолог — начиная от банального удаления зубов и заканчивая переломами челюсти, что уж говорить про разные новообразованая и невусы. И если Хирург любил детей, даже несмотря на все их неудобства, то его коллега старался держаться от них как можно дальше, что с его напряженной работой почти не удавалось. — Там, кстати, студенты сейчас подойдут, — крикнул Хирург из предоперационной. — Так что не пугаемся! Марианна Борисовна издала звук усталости от жизни, смешанного с негодованием. Студенты в операционной — гости редкие, но если уж приходят, то весь операционный день превращается в бардак, даже если молодая смена спокойная и не глупая. Студенты, легкие на помине, пришли вместе с заведующим. Когда они переоделись и натянули на носы маски, а на ноги — бахилы, Сан Владимирыч завел их в операционную, наказав только смотреть и ничего не трогать, особенно Анестезиолога. Трое юношей и одна девушка вполголоса поздоровались с присутствующими и робко столпились за худощавыми плечами Хирурга, а заведующий пошел мыть руки. Некоторое время было тихо. Марианна Борисовна, закончив свое дело, разгадывала сканворд, Люська сидела возле стеклянного шкафа (на случай, если что-то оттуда понадобится открыть), Шатунова периодически подавала насвистывающему простенький мотив Хирурга инструменты, заведующий, уже в стерильном халате, еле сошедшемся на его необъятном животе, ассистировал Хирургу — хейлопластика все-таки операция не из простых. Анестезиолог, сверившись с показаниями приборов, устроился на своем обычном месте, на стуле около окна, и тоскливо смотрел во внешний мир через тонированное стекло, выходящее на задний двор больницы — сущую помойку, тяжкий пережиток эры предыдущего главврача, до которого нынешний глава клиники еще не дотянулся. Ужасно хотелось виски и Крит, а не вот это все. Но, увы, нужно было вытерпеть этот день, а дальше — хоть потоп, честное анестезиологическое. — А вы знаете, почему у нашего Юлия Дмитриевича такое хорошее настроение? — раздался ехидный голос Хирурга. Он ловко вытащил пинцетом из раны ватный шарик и бросил было его в таз с мусором, но промахнулся. Пока Люська подбирала его большим порыжевшим корнцангом, студенты переглянулись и захихикали. Анестезиолог почувствовал, как ушам стало неожиданно горячо, и нахмурился. — Работай давай, балабол. Опять же шарики забудешь в ране. — Я никогда не забываю шарики в ране! — насупился Хирург. Марианна Борисовна со вздохом перелистнула страницу своего журнала, а Анестезиолог только изогнул одну бровь дугой: — Правда? А откуда они тогда в теле берутся? В прошлый раз точно чуть не забыл. — Как на Земле самозародилась жизнь, так и шарики самозарождаются в организме человека! — важно проговорил Хирург. Его коллега залепил себе ладонью по лбу, а среди студентов поднялось легкое волнение. Ну не может же именитый хирург, такой, как Вик Саныч, забыть шарики в ране! — Они так шутят, — пояснила для смутившихся студентов Шатунова, подавая Хирургу скальпель. — Ничего серьезного. — Лучше бы студентам объяснил хоть что-нибудь, — бросил Анестезиолог, и молодежь молчаливо закивала головами. — Топографию сосудов шеи кто будет учить? Я? Сапин? Синельников? В ответ Хирург только еле слышно усмехнулся. — При чем тут вообще авторы учебников по анатомии? Брось, Юлик. А вот вы знаете, как в Японии? — заговорил он. — Подмастерье наблюдает за работой мастера и не задает лишних вопросов, а потом повторяет все без проблем. — Уйди уже из медицины, — поморщился его коллега. — Коновал. — Когда-нибудь вы двое доведете меня, — вздохнул заведующий, после чего поудобнее взял крючки: — Давай, Витя, чуть-чуть осталось. Когда был наложен последний шов и врачи содрали с рук латексные перчатки, заведующий Сан Владимирыч перебрался за рабочий компьютер, чтобы подготовить протокол операции, а Хирург, наблюдая за тем, как приятель выводит ребенка из наркоза, склонился над столом, а затем гордо приосанился: — Смотри, все как себе сделал! Шовчик к шовчику, все ровненько. Такой красоткой будет в восемнадцать, закачаешься. — Угу, — пробормотал Анестезиолог, сверяясь с показаниями приборов. До шутеек коллеги ему пока не было дела, но Хирург, похоже, не собирался сдаваться. — Ну давай, скажи, что я гений! Скажи, что я суперхирург! — Ты потомок цирюльников. Иди печатай протокол, не мешай нормальным людям работать. Обиженный Хирург цокнул языком и вышел из операционной. Как раз в этот момент девочка очнулась и заплакала с новой силой — в этот раз от операционной раны. Вскоре ребенка забрала медсестра из отделения, как раз та самая пухленькая невысокая татарка, и, пока Люська готовила операционную к новым медицинским подвигам, а Шатунова гремела инструментами в контейнерах с дезинфицирующим раствором, Анестезиолог устроился рядом с приятелем, который все никак не мог вывести на бумагу напечатанный протокол. — Ну что там у тебя? Ты скоро? — Техника доисторическая, — пожаловался его коллега, в который раз нажимая кнопку печати на принтере. — Юлик, сделай, а! Анестезиолог задумчиво изучил строптивый принтер и, не найдя ничего подозрительного, щелкнул по его корпусу пальцами, будто залепив щелбан. В ответ его внутренности послушно загудели и засосали в себя лист бумаги. — Вот спасибо! — обрадовался Хирург и, сцапав вышедший протокол, погладил ладонью бумагу. — Тепленький, как из печки. Что бы я без тебя делал. Принтер, однако, не закончил печатать — и он затянул в себя еще бумагу, выведя вторую копию протокола. Хирург нервно хихикнул, а Анестезиолог скривил губы в недоумении. Пока ошеломленные врачи пытались понять, что происходит, принтер выдал очередной документ сверх меры. — Ай, ай, горшочек, не вари! — запротестовал Виктор Александрович, тыкая на все кнопки на злосчастном принтере. — Юлик, сделай, а! Анестезиолог торопливо ударил по кнопке отмены, а для надежности ткнул ее еще раза два, и принтер перестал подавать признаки жизни. С печатью протокола было закончено — но с четырьмя лишними распечатками. — Ты зачем вообще на «печать» столько давил? — скептично поинтересовался Юлий Дмитриевич. — Техника тебя ненавидит. — Эх, ладно, — и Хирург с тоской отложил лишнее. — Самое сложное за день уже закончили. — Не говори «гоп», — осадил его заведующий. — Вообще можешь пока отдохнуть, «восьмерка» и боковая киста мои. Постепенно операционный день двигался к завершению, а следовательно — к обеду. Юлий Дмитриевич снова поймал себя на мысли о фиолетовом контейнере с салатом, в то время как Люська с трудом закатывала в операционную каталку с полнотелой женщиной в возрасте. — Давай помогу, — и он взялся за другой конец каталки. Люська испуганно бросила на него осторожный и удивленный взгляд, прошептав одними губами растерянное «спасибо» — и слегка покраснела. Сам Юлий Дмитриевич поспешил спрятать глаза под очками — смотреть в глаза довольно сложно, особенно когда вы совсем не в тех отношениях. — Доктор, — внезапно подала голос пациентка, — меня усыпят? Юлий Дмитриевич даже растерялся от поставленного таким образом вопроса. Ужасно хотелось съязвить на ветеринарную тему, но нужно было держать себя в руках во имя спасения своего честного имени — и репутации больницы тоже. От провала его спасла Марианна Борисовна. — Да, вы будете спать, — устало проговорила она, вскрывая упаковку с катетером. — То есть больно не будет?.. — нервно поинтересовалась женщина. — В теории нет, — заключил Анестезиолог, жестом велев ей перелезать с каталки на операционный стол, и та послушно задвигала бедрами и плечами. — Я сделал для вас все, что мог. — А если я проснусь во время операции, можно ли материться? — Материться можно, — согласился он, скрыв улыбку за маской, и Люська с грохотом покатила пустую каталку в коридор. — Но только на Вик Саныча. Это же он вас резать будет. Шутка, — добавил он, когда лицо женщины недоуменно вытянулось. — Вы будете спать, все будет хорошо. Без студентов было действительно хорошо — никто не стоит над душой, не толкается за спиной Хирурга, да и сам его приятель не играет на публику как завзятый паяц. Крайняя операция — как же хорошо звучит! А потом обед, немного отчетов и отдыхать, отдыхать, отдыхать… — Борисовна, давайте кубик фентанила… сорок тиопентала и пятьдесят рокурония. Должно хватить. В тот момент, когда Марианна Борисовна ввела нужную дозу лекарств и женщина на столе в беспамятстве засопела носом, Анестезиолог уже достал «клинок» и собрался было интубировать пациентку, неожиданно в операционную заглянула встревоженная постовая медсестра. — Юль Дмитриевич, — позвала она. — У нас поступил пациент, экстренный, перелом челюсти. Возьмете? Анестезиолог сощурил глаза. Новость ему решительно не понравилась. Плохая примета сбылась. — Ну что ты, Дмитрич, — пробасила Марианна Борисовна. — Не флегмона все-таки. В операционную вошел Хирург, с довольным видом растирающий по рукам антисептик — и тут же скис. Новость не понравилась и ему тоже, и доктор со страданием в голосе простонал: — Юлик, давай отменим этот синтез? Я так устал… — Ты это сделаешь, — с нажимом ответил Анестезиолог. — Балабол. — Не хочу. — Надо. Он что, будет все выходные со сломанной челюстью валяться? — Отменю его. — Тогда в бар сегодня не поедем. Один буду пиво пить. — Ну… — и Хирург засомневался. Угроза провести вечер без холодного пива и теплой компании лучшего друга сработала на все сто, и наконец он со вздохом молвил: — Ладно, возьмем. Он не гепатитный, надеюсь? — Нет, нет, — заверила докторов постовая медсестра. — Только сильно помятый. Анестезиолог покачал головой. Операционный день сильно затягивался, а в животе уже начало неприятно крутить, и он проводил взглядом Хирурга — он как раз влез в стерильный халат, который Люська тут же завязала ему на спине. — Так… — пробормотал тот, натягивая подготовленные Шатуновой латексные перчатки до задорного щелчка. — Одонтогенный гайморит? — Он самый, чтоб его, — подтвердила та и подкатила столик с инструментарием. Юлий Дмитриевич хмыкнул и снова посмотрел в окно — пейзаж ровным счетом никак не изменился, разве что желтых листьев в горе строительного мусора стало больше, и настроение Анестезиолога заметно ухудшилось. — Ой, Вик Саныч! — внезапно воскликнула Шатунова, тем самым выведя Юлия Дмитриевича из транса тягучих мыслей. — Какие у вас холодные руки! — Все потому, что он зомби, — бросил Анестезиолог и, не дав сказать коллеге и слова, добавил: — Я умертвил его и поднял, чтобы он каждый день ходил на работу. — Юлик, чтоб тебя! — ругнулся Хирург, оторвавшись от разреза, а Марианна Борисовна неодобрительно посмотрела на него поверх очков, с неохотой подняв голову от журнала со сканвордами. — А как еще назвать твою жизнь? — развел руками тот. Виктор Александрович нервно хихикнул и печально вздохнул. Приятель был, как всегда, блестяще прав. Наконец они закончили. Хирург с видом победителя стащил перчатки и халат, склонившись с шутливым поклоном перед Анестезиологом: — Си ву пле, Юлик. — Ага, дякую, — ответил он без тени смущения и прошествовал к наркозному аппарату, после чего с хмурым видом подкрутил пару тумблеров: — Иди уже отсюда. К тому моменту, когда пациентка наконец очнулась и уехала на каталке в палату, Юлий Дмитриевич с усталым столом уселся на свой стул и потер пульсирующие виски. Еще тут не хватало приступа мигрени. Люська унесла грязное белье в санитарную комнату, а Марианна Борисовна с долей тревоги положила руку на плечо Анестезиологу: — Скоро все закончится. Последний (крайний) пациент, тот самый, что со сломанной челюстью, оказался подростком семнадцати лет из пригорода, забитый анимешными партаками, с заплывшим фиолетовым глазом, рыжий и весь в веснушках, словно внебрачный сын Хирурга. Хирург же подобного каприза судьбы не оценил и воевал с его переломом дольше обыкновенного, сославшись на тяжелый случай, бормоча под нос ругательства в адрес и парня, и своего коллеги, который дал зеленый свет операции. — Ну что, бинтовать будем или заклеим? — поинтересовался Анестезиолог, заглядывая через плечо приятеля, который наложил последний стежок и отрезал ножницами излишек нити. Хирург со скорбным видом отвечал: — Забинтуем. Посмотри на него… Тут рана, там рана, злые люди его избили, может быть, заразили чем-нибудь… — Хорош паясничать, — поджал тот губы. — Ты закончил? — Да… — Вот и иди отсюда, — и Анестезиолог кивнул на дверь. — Поставь, будь так любезен, чайник в ординаторской, я скоро буду. Парень на столе оказался тем еще фруктом. Только придя в сознание, он не постеснялся грязно выругаться в адрес Анестезиолога и всей медицины в таких словах, что Люська вся пошла красными пятнами, а Шатунова гневно закусила губу. Терпение врача лопнуло — и Юлий Дмитриевич под изумленное «А-ах!» Борисовны с размаху залепил ему такую пощечину, что звон от нее буквально-таки отдавался в уши. — Ты понял меня? — прошипел Анестезиолог, поправив зловеще блеснувшие в свете бестеневых ламп очки. — Дмитрич! — ругнулась анестезистка, помогая Люське выкатить орущего и матерящегося на все лады подростка в коридор. — Ты чего, сбрендил что ли? А если кто узнает? — Выродок малолетний, — скривился он, сгребая со стола металлический чемоданчик. — Люсь, разрешаю тебе накормить его хлоркой, если он еще раз так выразится. Скандалиста, еще вялого после наркоза, но уже клятвенно обещающего найти и пришить Анестезиолога на заднем дворе больницы после работы, увезли в палату, а Юлий Дмитриевич устало упал на стул. Неужели все закончилось? Аж самому не верится. — Саныч, — устало молвил он, когда в ординаторской Хирург заботливо поставил перед ним чашку дымящегося чая и фиолетовый контейнер с салатом. — Я думал, я сегодня окончательно чокнусь. — А мне-то каково? — притворно вздохнул тот, откусывая от печеньки чуть ли не половину и в ответ на пристальный взгляд Анестезиолога скромно добавил: — Ну, синтез можно было бы и отменить. — Согласен, иногда я страдаю излишним человеколюбием, — хмыкнул Юлий Дмитриевич, открывая салат. Хирург засмеялся неприятным мелким смешком, а затем торжественно объявил: — По крайней мере, операции закончились и можно вздохнуть спокойно. — Ага, щ-щас, — бросил Анестезиолог, приступая к еде. Наконец-то! Даже заветренный салат из плохо сочетающихся ингредиентов с излишком майонеза казался ему пищей богов. — А протоколы кто будет писать, балабол? У меня еще шесть отчетов. Сдохнуть хочется, а не это все. — Забей, — посоветовал Хирург, принимаясь за свою еду — стейк с картошкой, приготовленный, разумеется, заботливой женушкой. — Завидую тебе, у тебя отпуск… Тебе разве не радостно в душе? — Нет, — покачал головой Юлий Дмитриевич и на вопросительный взгляд коллеги пояснил: — Потому что я вернусь уже через две недели, а в этом зоопарке ничего не поменяется.