Навечно

─────── 1 ───────

Михаил закрыл глаза. Он пытался вспомнить прошедший век. Картинки мелькали перед глазами смазанными пятнами. В глубине души Московский благодарен судьбе за то, что двадцатый век оставался для него непроглядным туманом. Далекое прошлое, что оставило свои уродливые следы на спине Михаила, и так приносило дискомфорт и триггеры в жизнь столицы. Не хватало ещё одного века страданий. Михаил от многих городов слышал разные воспоминания о прошлом столетии. В основном всё сходилось на крови, войне, железном занавесе и жестокости. Жестокости Михаила в том числе. Москва признавал, он не помнил своих поступков, не помнил, как топил людей в их же крови. Он не помнил даже того, что творил с самым близким для сердца человеком. Романов же мало рассказывал. Петербург не хотел ворошить то, что сам пережил с трудом, не хотел травмировать и Михаила. Московский собирал крупицы памяти, пытаясь создать хоть малейшее представление о времени, которое скрыто туманом. Однако в его памяти всё же есть кусочек прошлого, что слишком сильно отпечатался на каре головного мозга. Этот яркий отпечаток всегда горел алым цветом и пахнул гниющими телами. Имя этого отрывка жизни — "Великая Отечественная Война".

─────── 5 ───────

Михаил закрыл глаза. Зубы столицы плотно стиснуты. Руки были сжаты в кулаки, что костяшки побелели. Красные глаза налились кровью, становясь тёмно-багровыми. На столе лежал рапорт с Северного фронта. Москва не хотел в это верить.

"Ленинград взят в блокадное кольцо"

Московский думал, что до этого не дойдёт, что оборона должна была выдержать, и он смог бы защитить Сашу Шуру. Он явно выпил фляжку наивности. Враг медленно, но уверенно подступал к Москве, с каждым днём линия фронта откатывалась всё дальше и дальше в глубь страны. Москва не успел бы предпринять хоть каких-нибудь действий. И от этого хотелось биться головой об стену. Пугали Михаила и строки о количестве провизии, оставшейся в городе. Многомиллионник, в котором еды на тридцать дней. Ярость кипела, горела, уничтожала всё в душе Москвы. Он должен был вытащить Шуру из Ленинграда. Он не мог позволить Невскому умереть .

─────── 9 ───────

Михаил закрыл глаза. Москва окружена врагом. Немцы стояли на пороге города, оборона держалась, но каждый день нёс в себе опасность её падения. Московскому хотелось рассмеяться. Его город под угрозой, а он думает о том, кто находится в семистах километров от него. Ленинград стоял на пороге голодной и холодной смерти. Продукты в город практически не поставлялись, склады уничтожены, связь и электричество оборваны. Однако больше всего Московского злило не это. Шура. Его Шура. Гордый и непокорный Александр отказывался покидать блокадный город. Ладога принимала и давала возможность выжить некоторым жителям Ленинграда уже на Волховской стороне. Однако сам Невский оставался внутри кольца, не слушая приказы сверху. Московский сжимал волосы у корней, думая, как правильней сделать. Хотя правильное решение было только одно. Сначала нужно защитить столицу, так как падение и сдача Москвы говорили лишь о том, что немцы выиграли войну. Потом уже считался необходимым прорыв блокады Ленинграда. Спасение города от верной смерти. Спасение Шуры.

─────── 19 ───────

Михаил закрыл глаза. Усталость брала своё. Он изнеможден после всех боёв под Москвой. Слишком много на него и главнокомандующего с генералами навалилось. Война — всегда не просто. Всегда тяжело. Однако эффект всех трудов однозначно был. Наступление группы армии Центр остановлено. Некоторые участки фронта даже откатились назад, что не могло не радовать, но эта радость длилась недолго. На её место приходил дикий ужас. Отчёты из Ленинграда пугали. Количество смертей от голода превышали цифру в четыре, а в некоторые дни в семь тысяч человек. И всё это не за неделю. За один чёртов день. Продукты не выдавались иждивенцам, солдаты без сил, а лёд коварного озера, по которому проходила Дорога Жизни, трещал по швам, то и дело забирая машины с продуктами и припасами к себе на дно. Операции по прорыву кольца проваливались, и бутылочное горло так и оставалось непреодолимым барьером на пути к свободе Ленинграда. От Шуры ни одного письма или телеграммы. Московский в глубине души понимал, что город жив, но тишина с его стороны раздражала и подогревала злость в Москве. И гнев этот был направлен не в сторону Ленинграда, а в сторону Берлина. Берлин. Пожалуй, его Московский готов был испепелить одним только взглядом. Для его ушей было бы усладой хруст его ломающейся грудной клетки, а для глаз захлёбывающийся в собственной крови Берхард. Москва не любил вспоминать имперское время, однако, когда Саша был столицей, и он дошёл до Берлина, он не мучал немца, не душил его город голодом и холодом. Москва ненавидел Берлин всей своей душой. Однако нужно что-то делать. Немцы отброшены от столицы, поэтому нужно предпринимать новые попытки разорвать кольцо, убивающее Ленинград. Московский собрался с последними силами, он вышел из кабинета, направляясь к главнокомандующему, договариваться и обсуждать возможность новой операций по освобождению города на Неве. Такого любимого Ленинграда.

─────── 22 ───────

Михаил закрыл глаза. Он глубоко выдохнул. Наконец-то с севера пришла хорошая новость. В ходе многодневной битвы войска Ленинградского и Волховского фронтов соединились в районе Шлиссельбурга, тем самым прорвав блокаду Ленинграда. Эта весть уже полмесяца грела душу Москвы. Он готов был уже рвануть к Шуре, но его не отпускали. Дорога Победы ненадёжна, был риск ответного удара со стороны немцев, который мог привести к новой блокаде. Московский не мог быть запертым в Ленинграде, на его плечах ответственность за целую страну. Да и бои на юге всё ещё не окончены. Гитлер не должен был добраться до нефти. На его пути стояло несколько городов, но последним сильным рубежом был Сталинград. Московский полностью доверял Григорию, однако в этой войне даже самые сильные города падали под неудержимым натиском. И хоть переломный момент уже наступил, Москва всегда должен был быть наготове. — Товарищ Московский, разрешите доложить, — солдат появился на пороге его кабинета. — Вольно, слушаю, — солдат подошёл к столу столицы. — Для вас телеграмма из Ленинграда, — он протянул конверт. Багровые глаза вспыхнули ярким пламенем. — Свободен, — Московский забрал письмо и нетерпеливо начал вскрывать его. Глаза быстро пробежались по кривым, явно написанным дрожащей рукой, строчкам.

Спасибо. У Ленинграда появилась светлая надежда на будущее. Мы стояли насмерть и будем стоять. Ленинград продолжит поставлять оружие на фронт. Я жив. Работа в библиотеке не утомляет. Тружусь на благо города. Ленинград не планирую покидать.

Невский А.П.

Москва злился с этих строк. Сухо, мало. Раньше Саша писал длинные письма, делился мыслями и чувствами. Сейчас, когда Михаил хотел услышать от него больше, он получил короткий рапорт, который ничего толком и не нёс. Только то, что Ленинград жив. Он сжал в руках бумагу. Желание сорваться к Шуре вновь зажглось под кожей, опаляя её, обжигая, зудя, напоминая о себе. Московский хотел увидеть его, почувствовать его всегда стройное тело в своих руках, вдохнуть запах, присущий только Ленинграду. Москва с тихим смехом потирал глаза, осознавал, как сильно он помешан на Шуре. Как сильно зависим от него. Для Московского город на Неве был самым сильным и необходимым наркотиком. Москва сам себе обещал. Он сначала сломает шею немцу в его же собственном городе, а после приедет в Ленинград и не отпустит Шуру из рук своих. Московский всегда выполнял свои обещания.

─────── 37 ───────

Михаил закрыл глаза. Ему казалось, что он ошибся городом, что поезд свернул не туда. Москва не узнавал Петербург Ленинград. Повсюду была разруха. Здания были частично или полностью разрушены. Их обломки лежали на широком проспекте, более-менее собранные в кучи. Снег и лёд покрывал всю землю, а холод пробирался через разбитые окна в квартиры. Привычный облик сменился на столько, что только далёкий блеск шпиля Адмиралтейства, что пробился сквозь потрескавшуюся краску, выдавал в руинах бывшую столицу. Михаил шёл по Невскому проспекту, пытаясь сдержать крик отчаяния, что был порождён страхом. Страхом за любимого человека. Московский быстро преодолевал метр за метром, он сильно выделялся на фоне ленинградцев, которые шли медленно, контролируя каждый шаг, смотрели уставшим взглядом вниз, дышали аккуратно, осторожно, словно в такт метронома, что замолк на улицах города, но продолжал отбивать свой ритм в их головах. Москва остановился, наблюдая за одним таким. Женщина исхудавшая, замученная. Её спина была сильно сгорблена. Она прошла мимо Московского, не обращая на него никого внимания, продолжая тянуть санки, на которых лежал человек. Холодный ветер ударил столице в спину. Он своими руками толкал мужчину дальше в глубь разрушенного города. Михаил продолжил путь, ускоряясь, боясь потерять драгоценное время. В конце пути он перешёл на бег, пытаясь как можно скорее достигнуть нужного дома. Он завернул за угол и вдруг резко встал, словно ноги его парализовало. Руины. От дома, где жил Шура не осталось практически ничего, только одна стена стояла, шаталась от ветра. Михаил смотрел пустым взглядом на кирпичи, припорошённые снегом. Плохие мысли появились в голове, а сердце сдавило цепями ужаса. — Неужели, — облачко тёплого воздуха выскользнуло из его рта. — Что смотрите? — хриплый голос со спины, заставил Московского обернуться. — Вы не ленинградец. По вам видно. Кого-то ищите? — мужчина встал рядом со столицей. — Здравствуйте. Ищу человека из этого дома. — Этот дом ещё осенью сорок первого под обстрел попал, — эти слова немного успокоили Московского. Саша периодически подписывал отчёты, что приходили в столицу, а значит под обломками здания он не погиб. — Где живут те, кто остался без жилья? — Там, где дома стоят. Многие дома не пригодны для жизни, а за последние годы умирало и умирает по сей день множество человек, — мужчина начал дышать с отдышкой. Устал. — Люди занимали чужие квартиры. Там, где теплее, безопаснее. Где смертью только веяло, а не был пропитан ею весь воздух, — мужчина начал идти дальше, обходя и абсолютно игнорируя Москву. — Куда же ты мог уйти? — сам себя спрашивал он. В Ленинграде было ещё достаточно домов, каждый не обыщешь. Московский стал рыться в своей памяти, ища подсказку. — Библиотека или штаб, — громко выдал он, нарушая непривычную тишину улиц. Единственной зацепкой стала строчка из коротко письма Невского. Других вариантов не было. — Была, не была, — Москва двинулся к зданию библиотеки, стараясь не упасть на скрытом снегом льду. В библиотеке холодно. Отопление работало плохо, хотя его явно пытались восстановить. За столами сидели укатанные в платки ленинградцы. Они читали вслух или про себя, кто-то бормотал под нос, смотря в одну точку, кто-то посмотрел на пришедшего, не похожего на них человека, а после, не выражая никого интереса, снова возвращались к чтению. Московский искал среди них знакомое лицо, но Шуры там не было. Мужчина прошёл в следующий зал и в следующий. Оставалась последняя секция, а Ленинграда всё не было. Михаил приоткрыл хлипкую дверь. Небольшой читальный зал с детской литературой. Он ступал вперёд, половые доски скрипели и трещали под его весом. В центре помещения среди полупустых стеллажей стоял стол, на котором было несколько книг. На стуле, склонив голову вбок и вперёд, сидел Александр, а на его коленках, сидя, спал маленький мальчик. Москва гулко выдохнул. Он практически не узнавал Сашу. Его милого Шуру. Длинные волосы лежали на плечах, лицо невозможно сильно осунулось, черты лица заострились, порезаться можно. Под бесцветными серыми глазами залегли глубокие мешки чёрного цвета. На нём висело несколько платков, шарфов и заношенное пальто. Руки Невского крепко держали ребёнка. Михаил двинулся к ним, он сел на соседний стул, заглядывая в глаза. Ленинград смотрел из-под век нечитаемым взглядом на стол перед собой. Он практически не моргал, казалось, что он вообще не живой, но тихое хриплое дыхание выдавало его. — Шура, — Московский аккуратно коснулся его. Реакции не было. — Саша, — более настойчиво. Невский чуть дернулся. Он приподнял свою голову, смотря таким же пустым взглядом на Москву. — Я не хочу просыпаться, — устало проговорил Ленинград. Бледные сухие и потрескавшиеся губы растянулись в слабой улыбке. — Что? — изумленно. Московский не понимал, что он имел в виду. — Ты ко мне давно не приходил, — вяло. — Я устал от смерти, что рядом со мной везде и всегда, но и сдаться я не могу. Ты меня учил стоять до последнего, — Москва крепко сжимал кулаки, так, что был слышен хруст кожи перчаток меж пальцев. — Я всё ещё жду тебя, — его голос с каждым словом затихал всё больше и больше. Он опустил голову, снова теряясь в пустоте. — Что же ты, Шура, я тут! — пытался достучаться до него он. От шума проснулся мальчик. Он своими сонными глазами смотрел на Михаила. Мужчина заметил это, в ответ цепляясь красным взглядом на ребёнке, пугая его. — Дядя, — Лёня начал трясти и тянуть Невского за руку. — Дядя Саша, — жалобно. Александр вынырнул из забытья, обращая внимания на ребёнка. — Тут дядя пришёл, — ребёнок указал на мужчину. — Миша? — первое, что спросил Ленинград после того, как поднял глаза. В серых глазах появилась полная осознанность реальности. — Ты правда здесь? — Да, Саша, я тут, — кивая. Александр посадил мальчика на соседний стул, а после упал в руки столицы. Саша держался, цепляясь руками за сильные плечи, будто боялся, что Московский мог исчезнуть. Михаил ужаснулся. Ленинград был невесомым. Мужчина готов поспорить, что все ещё хуже, чем он представлял. — Я не сдался, я ждал, — хрипло на грани слёз выдавил Невский. — Я горжусь тобой, Саша, — крепко, но осторожно сжимая его в своих руках, ответил Москва. — Кто это? — послышался голос за спиной. Александр обернулся к Лёне. — Наше спасение.

─────── 45 ───────

Михаил закрыл глаза. Ему так больно смотреть на Шуру. Как и предполагал Москва, под одеждой Ленинграда скрывался скелет, обтянутый кожей с фиолетово-синими гематомами от артобстрелов. Московский решил остаться ненадолго в Ленинграде. Саша лежал в общей больнице, свободных мест не было, как и индивидуальных палат, однако столица добилась закрыть Невского ширмами. Александр медленно восстанавливался, залечивал раны. В город уже поступала необходимая еда, но истощенные за годы блокады жители не могли начать полноценно питаться. Организм просто не усваивал нормальную пищу. Голод ушёл из города вместе с немцами, но ленинградцы парадоксально по-прежнему от него умирали. Александр мучился от кошмаров, они преследовали его каждую ночь. Он шептал, умолял простить его, он звал людей, просил не оставлять его одного. Ленинград порой метался по кровати, словно в агонии, а после открывал мокрые глаза и жадно хватал ртом воздух. Саша часто срывался с кровати, говорил ему надо к Лёне, что мальчик его ждёт, вот только Москва вжимал худые плечи в матрац, не давая встать, вот только Москва не говорил, что мальчик умер, не смог побороть истощение и болезнь, которая преследовала его последние месяцы. Он врал ему, что мальчика отвезли на Волховский фронт, так как в разрушенных Ленинградских больницах не хватало медикаментов. Шура верил. Он просто ещё не догадывался, что Лёню отвезли на Пискарёвское кладбище к другим ленинградцам.

─────── 53 ───────

Московский закрыл глаза. Знал, что так будет. Война в Европе закончилась. Готовилось накопление сил для финального сражения на востоке страны. Ленинград же капал правду, искал среди детей того, с кем провёл последний год блокады, но от мальчика не было и упоминаний. Тогда-то Невский стал пытать столицу. В пылу одной ссоры Михаил выдал правду, что острым ножом ударила в сердце Шуры. Уставший и негромкий голос Ленинград утих, глаза сузились, казалось, руки его дрожали. — Что ты сказал? — Забудь. — Нет, говори мне, скажи, — шептал. — Не поступай со мной так жестоко. — Жестоко, — гневно. — Жестоко, говоришь, — Москва наступал. Его красные глаза блестели в свете белых ламп. Невский мелкими шажками отходил назад, прикрывая лицо раскрытой ладонью. Увидев этот жест, Михаил остановился, опешил от страха, что видел напротив, а Ленинград, воспользовавшись моментом, ускользнул из кабинета. Уже совсем скоро Московский поднимал Шуру с колен возле безымянной могилы, где были захоронены не только дорогие ему люди, но и сотни тысяч других ленинградцев и солдат, что воевали за свой город. Невский отчаянно выбирался из стальных объятий Москвы, вновь стремясь худыми коленями к земле, ближе к умершим людям. Героям. — Я должен быть с ними, — слёзно сказал Ленинград. — Не должен, — Миша перехватил его поперёк груди, не давая упасть к камню, на котором были лишь цифры. — Они отдали жизнь за тебя, за Ленинград, так цени это. Живи достойно, докажи, что их смерть не была напрасна, что все 872 дня не прошли даром, — слова Миши, словно ведро холодной воды, окатили Невского с ног до головы, приводя его в чувства. Он растеряно посмотрел на могилу, а после он обратил свой взгляд к чистому голубому небу. К мирному небу над его головой.

─────── 60 ───────

Михаил закрыл глаза. Он приобнял Сашу за плечи, тем самым подбадривая его. Петербург слега вздрогнул, однако потом немного расслабился. Они стояли у мемориала на Пискарёвском кладбище. Снег падал на их головы, но они этого не замечали. Метроном отбил последний свой удар и затих. Романов медленно наклонился, укладывая цветы на холодный гранит. Его серые глаза лихорадочно блестели. Михаил прекрасно понимал боль любимого. Они слегка попятились назад. Александр не отрывал взгляда от бронзовой статуи. Романов видел в женщине всех ленинградцев, видел тех, кто был с ним во времена блокады. Московский медленно оттягивал Сашу от монумента, знал, что Ленинград Петербург мог часами склонять голову перед Матерью-Родиной. Москва отвёл Романова достаточно далёко от остальных людей, а после крепко обнял мужчину. Саша в ответ положил руки на спину, а голову на плечо столицы. Они не говорили. Тишина была нужнее, важнее всяких слов. Михаил не помнил двадцатый век. В его памяти остались лишь короткие отрывки событий. Он не помнил Ленинград, только смутный облик его видел порой в своих снах. Однако Москве это и не нужно. Он знал, что прошлый век хранил в себе жестокость. И он будет помнить это. Во избежание ошибок в будущем. Он будет хранить крупицы воспоминаний о людях, городах, что отдали жизнь за свою страну, родину.

И он не предал эту светлую память о тех, кто в памяти будет жив вечно.