Невидимый футляр королевы Люси

— Я сегодня не мужчина, — одними уголками губ улыбнулся Чарльз Рэмси, укрываясь одеялом. Люси, которая только что пришла в спальню из ванной, молча сняла накинутый на голое тело халатик, юркнула в постель и крепко прижалась к полуобнаженному телу мужа. — Я знаю, — уткнулась она носом в его шею. — Потому и не боюсь вот так с тобой лежать. И это чудесно… Будто мы с тобой совсем маленькие. И можем просто лежать голышом и обнимать друг друга… — Ты будешь сильно бояться, когда… — приподняв голову, заглянул Чарльз в полные нежности зеленые глаза. — Буду, — тихонько вздохнув, призналась Люси. — Но я знаю, что мой Черный Рыцарь всегда сможет сделать так, чтобы я не боялась… Я люблю тебя… Чарльз Рэмси ничего не ответил — просто погладил со всей лаской, всей нежностью, на которую только был способен, испещренную старыми шрамами спину своей Люси из Кэр-Паравела. И почувствовал, как постепенно расслабляются все-все мышцы ее тела. Как она дышит всё спокойнее, ровнее… Как погружается в сон, где ждет ее — Чарльзу всей душой хочется в это верить! — не кошмар, а Сказка. А ему пока что не спится. В голове крутятся и крутятся воспоминания. Счастливые, как чудесная сбывшаяся Сказка. И горькие, но всё равно светлые…

* * *

Шарлин Тернер не смогла принять участие в сьемках «Узниц»: ей предстояло долгое лечение — вернее, восстановление тела чуть ли не с нуля — после несчастного случая во время исполнения трюка в боевике, где она снималась в то время. Чарльз Рэмси, который сам не раз исполнял трюки без дублера, далеко не впервые подумал, что родился в рубашке. И тогда-то Люси осмелилась высказать свое мнение. А именно — попросила Николаса Кеттерли устроить кинопробу для Кэт, в талант которой верила всей душой. Подумав, режиссер согласился и… остался весьма и весьма доволен. Стоило только Оливии загримировать Кэт под тридцатилетнюю даму и надеть поверх ее соломенно-желтых волос черный парик, как она преобразилась, словно по волшебству. Вместо веселой молоденькой девушки перед съемочной группой предстала настоящая горгона Медуза. Холодная и скользкая, словно ядовитая змея. Расчетливая и жестокая, но прячущая глубоко-глубоко в душе беспредельную боль и отчаяние… Сцены с Кайлом и Грегорией, которые вошли в фильм, получились просто душераздирающими. Но за кадром-то оставалось совсем другое… Люси, которая не принимала участия в этих сценах, всё равно каждый день приходила на киносъемки. И, притихнув, словно мышка, где-нибудь в уголке павильона, наблюдала, как ее лучшая подруга «страдает» в кадре и «терпит издевательства» от Чарльза. После каждого «стоп, снято» Николаса острая на язык Кэт обязательно отпускала какую-нибудь шуточку по поводу «побоев» или «надругательств» Кайла — в действительности, как хорошо знала Люси, поглаживаний и в отдельных случаях щекотки. После этого съемочная группа обычно покатывалась со смеху, а Чарльз еще и подливал масла в огонь. Состроит, например, рожу вконец спятившего маньяка и отвесит Кэт «пощечину со всего маху». Или снимет с нее парик и нахлобучит задом наперед… Люси была несказанно рада, что будет «мучиться в подвале» вместе со своей родной Кэт, а не с какой-то незнакомой голливудской звездой. Сцены эти, однако, было труднее всего снимать: нелегко изображать холод и враждебность, если перед тобой лучшая, горячо любимая подруга. Но когда Кэт и Люси «настроились на волну», Николас Кеттерли вздохнул с немалым облегчением. Близился конец съемок, и ничто уже не предвещало трудностей… Премьера состоялась ранней весной. Люси чуть не отказалась идти в кинотеатр со съемочной группой — настолько велико было ее нежелание сидеть в зале, битком набитом чужими людьми. Но всё же переменила решение, когда Чарльз и Николас напомнили ей, что она не кто-нибудь, а Люси Отважная, и пообещали, что будут сидеть рядом с ней, защищая с обеих сторон от любых возможных и невозможных опасностей. Фильм ее потряс — по-другому не скажешь. Будто не себя она в нем видела, а какую-то совершенно незнакомую актрису… Сниматься в кино, как подумала тогда Люси, — одно дело, а вот смотреть умело смонтированный и озвученный отснятый материал — совсем другое. Например, во время чуть не половины своих сцен она была раздета если не полностью, то почти полностью. Но Николас Кеттерли, этот гениальный человек Искусства, сумел так подобрать кадры и создать из них неразрывные, казалось бы, цепочки, что тело Люси было видно с самых разных ракурсов, но нагота не смаковалась: на протяжении всего фильма разве что грудь мелькнула на какую-то секунду не то один, не то два раза. Да и акцент делался не на теле, а на крупных планах. На мыслях и чувствах героини… Именно благодаря этому страдания ее выглядели столь правдоподобными, что в зале то и дело раздавались возгласы ужаса. И вздохи облегчения, когда зрители вместе с Мэг поняли, что перед ней не Кайл. Что ее спасают. Что мучения наконец закончились… Когда на экране замелькали финальные титры, Николас Кеттерли вдруг положил голову на плечо Люси и прохрипел, что ему плохо. Чарльз Рэмси вызвал скорую. А Люси, которая мало что соображала от внезапно накатившего отчаяния, обнимала Николаса, поддерживая ему, как ребенку, голову. И смотрела в медленно угасающие голубые глаза. И впитывала всем существом его последние слова. «Дочка… Моя дочка…» Лишь потом, спустя много дней, Люси поняла: именно в эти ужасные, горькие, но вместе с тем очищающие душу мгновения развалился на мелкие кусочки ее невидимый футляр. За время съемок — чудесное, полное самых разных чувств и событий — она обрела двух родных людей. Любимого человека и… отца. Именно так: отца. Того, которого Люси один раз, но успела обнять… Ей было всё равно, кто бросил когда-то ее маму, когда она была беременна от него. Этого человека ей не хочется и никогда не захочется видеть. И никого она не будет звать мысленно отцом, кроме своего чудесного, ласкового Белого Рыцаря. Рыцаря, который подарил ей вместе с Чарльзом настоящую Сказку, бережно сотканную из золотистых ниточек любви, сострадания и нежности. После похорон Николаса Кеттерли — прямо в тот же день и час — Люси и Чарльз Рэмси зарегистрировали брак. Невеста в черном… а что здесь удивительного? Белое платье идет лишь девушкам, избежавшим ее страшной судьбы и сумевшим сохранить себя в чистоте, сколько бы лет ни пришлось ждать своего родного Рыцаря. Ей же, Маргарет Рэмси, а для близких — Люси из Кэр-Паравела, выпал другой жребий. Придавленные, пришибленные горем супруги сразу же поехали домой — то есть к Чарльзу. Машины у него не было, и он обычно ездил в метро, не боясь, что его узнают. Но сегодня поймал такси, чтобы уберечь жену, не переносящую толп незнакомых людей, от еще бόльших мучений. Таксист* — пожилой интеллигентный человек с живыми, молодыми карими глазами — явно узнал их, но не подал вида. Лишь тихо сказал, когда они уже выходили из машины: «Совет вам да любовь, дети. А Николасу Кеттерли — светлая память».

* * *

Будь Чарльз дома один — не заснул бы после таких волнений. Но к его телу крепко прижималась во сне Люси. И дышала так мерно, так успокаивающе… Легли они рано, так что Чарльз проснулся с первыми лучами яркого весеннего солнца. И решил немедленно сделать самое важное сейчас для него дело. А именно — прочесть письмо от Николаса Кеттерли, которое на похоронах передала ему супруга режиссера, бывшая театральная актриса Линда Кеттерли. «Чарльз, сынок! Чувствую, не успею сказать то, что напишу сейчас, тебе лично. Ты не готов еще к этому разговору. А у меня нет времени — сердце вот-вот сдаст окончательно. Дай Боже мне привести в порядок отснятый материал и, быть может, дожить до премьеры… Я не сомневаюсь, что ты женишься на Люси. Что не бросишь эту чистую душой, как истинная королева Люси Отважная, девочку. И не только потому, что она всем сердцем, всем существом влюблена в тебя, а и потому, что сам чувствуешь к ней то же самое. У меня глаз острый — я прекрасно видел, как вы смотрите друг на друга. Как держитесь за руки. Как бережно переворачиваете страницы вашей общей Сказки… Сомневаюсь я, Чарльз, вот в чем. Как бы не совершил ты еще раз ошибки… Я сам такой, и меня к старости совсем уж замучила совесть. Но я так и не успею — чувствую, что не успею — ничего поправить. Я женился когда-то на чудесной женщине, которая родила мне сына и оставила ради нас, своих любимых мужчин, актерскую карьеру. Но что я дарил ей и нашему мальчику? А нашим внукам? Разве что жалкие обрывки внимания, любви, ласки… Читал ли ты роман Джека Лондона «Время-не-ждет»? Если да — вспомни, какой выбор пришлось делать в конце книги главному герою. А если нет — я очень, очень надеюсь, что когда-нибудь вы с Люси вместе прочитаете эту полную мудрости книгу. Так или иначе, ты уже понял, о чем я. О том, что нельзя усидеть на двух стульях. Нельзя иметь всё сразу. Чтобы не упустить истинное Счастье, всегда приходится делать выбор… Мой сын и мои внуки любят меня. Любят лишь за то, что я не тратил ни на что другое драгоценные крохи времени, которые оставались у меня от съемок и спектаклей. Каждый миг, свободный от любимой и обожаемой работы, я дарил им, родным людям… Но есть ли в мире что-то ценней тех, которых ты любишь, и которые любят тебя? Нет. Ничего нет для человека дороже людей — пусть он сам часто этого не понимает. Отдавать всего себя любимой работе вправе лишь тот, кто окружен одиночеством. Не повторяй моих ошибок, Чарльз. Не делай Люси приложением к своей работе… Да, я очень хотел бы, чтобы ты навсегда бросил сниматься в кино… У тебя несомненный, яркий талант актера, и тебе нет еще и сорока. Но… продолжить отдавать всего себя этой профессии — а ей же нельзя отдавать меньше! — значит предать Люси. Оставить ее одну в пустом доме. Или с ребенком… Хоть бы ее повторное обследование принесло вам хорошие вести, родные мои дети… Но вести эти будут хорошими, только если ты будешь отдавать всё свое время Люси и ребенку. Или ей одной, если уже ничего не исправить… Так или иначе, она заслуживает, чтобы такой человек, как ты, посвятил ей всю оставшуюся жизнь, окружая вниманием и заботой. Разве не так, Чарльз? Я всё-таки верю, что хотя бы одного ребенка подарит она тебе. И ты будешь около нее все девять месяцев. И она, рожая, будет знать, что ты рядом, а не где-то на съемках. И вы вместе будете менять малышу подгузники, не спать ночами из-за его — или ее — плача и следить, как делают первые шаги крошечные ножки… У вас обоих — недюжинный актерский талант. И вы оба любите эту профессию. Но если любите друг друга — не позволяйте любимому делу разлучить вас, стать горькой преградой между вами. Настоящий человек Искусства может творить везде. Если человек, наделенный Талантом, одинок — да, его Талант есть не что иное, как достояние народа. Возможно, всего мира. Но если у него есть хотя бы один родной человек, то все его таланты — достояние этого человека. Более того — вся его душа. Все чувства и мысли… Я понял это слишком поздно. Мог же остановиться — перестать быть достоянием всей нашей страны. Хотя бы когда родились внуки… Но нет… И сейчас я безумно, отчаянно об этом жалею. Жалею о потраченных не на то драгоценных мгновениях, часах, днях, годах… Утешает меня лишь мысль о том, что фильм «Узницы» стал не просто фильмом, а историей чудесного спасения девочки с искалеченной душой — нашей родной Люси из Кэр-Паравела… Играть, устраивать спектакли можно и для узкого круга друзей. Вспомни: разве не была счастлива Мэг Питерсон, танцуя только для Алекса?.. Так вы не потеряете чудесных, драгоценных мгновений, которые Бог дарит вам, чтобы вы проводили их вместе. Иначе же ты станешь еще более знаменитым актером, а Люси будет бесконечно несчастной, брошенной, заживо погребенной в твоем доме женщиной. И, возможно, жертвой «астрономов», которые беспардонно, по-хамски суют грязные носы в частную жизнь знаменитостей твоей величины и их близких. Как ты знаешь, у нее нет друзей, кроме Кэт. А Кэт… Не надо быть пророком, чтобы предсказать ее будущее. Она прославится на все Штаты как гениальная актриса. А значит, у нее не будет времени, чтобы делить свои радости и печали с Люси… Твоя жена нуждается лишь в одном человеке — в тебе, Чарльз. Тебя ей будет достаточно для великого Счастья. Для Сказки. Но без тебя, без твоего постоянного внимания она очень быстро завянет. Шрамы на теле навсегда отрезали ее от человеческого общества, — общества «нормальных людей». Вот так же и шрамы у нее в душе — в самой глубине души — останутся навсегда. Футляр страха можно разрушить — а я чувствую, скоро так и случится. Мы с тобой, Чарльз, смогли-таки совершить Божье дело… Но никогда Люси не будет счастлива среди людей. Ты — единственное исключение, сынок. Помни всегда о том, как бесконечно нуждается она в тебе. Помни: чем скорее ты сделаешь выбор — тем лучше. И дай Бог, чтобы это был правильный выбор… С любовью, Николас»

* * *

В кабинет тихонько вошла одетая в халат, заспанная еще Люси. Чарльз тут же аккуратно отложил исписанный размашистым почерком лист бумаги. И, поднявшись, ласково прижал жену к себе. — Ты, наверно, сейчас убежишь? — робко спросила Люси, подняв на него глаза. — Когда тебя ждать? Что приготовить поесть? Чарльз подумал о нескольких заманчивых предложениях от знаменитых голливудских режиссеров, которые он получил, еще снимаясь в «Узницах». О том, что надо скорее решать, какое из них принять. Звонить режиссерам, назначать встречи… — Никуда я не убегу, — нежно прижался он губами к растрепанным темно-каштановым кудряшкам. — Только позвоню кое-кому — но это будет быстро. А потом мы завтрак вместе приготовим. И… нам нужно будет сделать кое-что важное. — Что? — с ноткой тревоги прошептала Люси. И чувствует же, что речь идет о чем-то неприятном… — Давай прямо сегодня поедем в больницу — пусть тебя обследуют. Пусть мы поскорее узнаем, сможешь ли ты иметь детей. Если понадобится дорогостоящее лечение — я всё оплачу. Слава Богу, заработал достаточно денег, чтобы мои родные люди ни в чем не нуждались до конца жизни… Ну что — согласна? Поедем после завтрака в больницу? — А ты… ты всё время будешь там? Ну, хотя бы за стенкой? Мне так страшно… — Буду, — крепко, но бесконечно ласково взял он жену за плечи. — Тогда… хорошо. — Вот и умница. Ты моя Люси Отважная… Сейчас я быстро поговорю по телефону — и пойдем на кухню… Счастливая Люси, несмело — и пока что неумело — поцеловав его в губы, вышла из кабинета. И Чарльз, бережно положив письмо Николаса в ящик стола, обзвонил всех режиссеров, которые ждали от него ответа. И ответ был для всех один: «нет». Словно освободившись от огромнейшей тяжести, он поднялся, весело потянулся и направился на кухню, к своей прекрасной растрепанной королеве. И подумал — не зная еще, что именно об этом идет речь в последних строчках чудесной, доброй, мудрой сказки «Хроники Нарнии», — что отныне в их с Люси жизни начинается новая Сказка. Сказка, в которой каждая следующая глава будет лучше, чем предыдущая…