Инверсия.

На водяном трамвайчике шумно. Детки рассаживаются на небольшой палубе под навесом, веселые и оживленные, в примеси с задумчивыми и тихими. Те, что явно едут впервые, и разношерстные веселые ребятишки, которые без ума от таких вот зон отдыха. Чтобы и им было хорошо, и родителям они под ногами не мешались в свои школьные каникулы. Кажется, Лёве все это нравится не меньше, чем окружающим его детишкам, тогда как Юля, наверное, относит себя больше к тем, кто впервые едет в подобные места. Они с бабушкой денег за дар свой не берут, а вот с продуктами, которые щедро дарят выздоровевшие проблем никогда не было, но и отдыха в таких местах из-за отсутствия средств у блондинки не было. Да и бабулю оставлять одну не хотелось, дар то хоть и был, но его как и любой талант с детства развивать нужно. Юля с 7-ми лет своих разных больных видит. Про болезни многие знает, и как лечить хворь эту тоже от бабушки с каждым днем познает. Знает, что болезни есть обычные, когда тело слабым становится поддаваясь хвори. Что болезни есть и такие, от которых доктора не спасут, только как Юля со своей бабушкой–знаткие. Лёва Хлопов–маленький мальчик, которого девушка даже спустя столько лет помнит так ярко. Холодный и неживой, словно мертвяк с болот. Утопленник. Глаза словно потеряли весь цвет–туманно-серые, а кожа бледная, как фарфор. Кажется, она просвечивает кости осунувшегося под тяжестью болезни скелет. "Пиявец он бывший, видимо бог его темный, канул каким-то образом..."–говорит бабушка, нашептывая девчушке еще тогда на ушко секрет лечения мальчика, и просит увести его, поближе к живительному кресту и травам, которые очищают дыхание. Часть выздоровления была в том, чтобы Лёва забыл о смерти, которая уже однажды коснулась его губ, сорвав последний вздох. Чтобы душа его очистилась, тогда и с тела хворь сойдет. Юля смотрит на шатена в окружении детей, и не может сдержать улыбки, отгоняя от себя мрачные мысли о страшных воспоминаниях того, как медленно выздоравливал бывший пиявец. Как много бабушка заговоров и сил на него потратила, чтобы выторговать душу едва-ли скверной, задетую у смерти во имя бога. Молила сохранить молодую, почти чистую душу...Обменивала на дары, принося их в котел в подвале. –Юлия Анатольевна, а почему мы никак не поплывем?–спрашивает рыжий, конопатый мальчик, отвлекая блондинку от созерцания жениха с его энтузиазмом и весельем, привлекая взгляд на себя. –Видимо ждем кого-то..–с сомнением, едва-ли ни с вопросом отвечает белокурая, переводя взгляд на берег, замечая быстро приближающихся троих людей, которые буквально взлетают по трапу, и трамвайчик трогается. –Простите за опоздание.–говорит брюнет, едва-ли старше ее, неловко улыбаясь недовольству капитана у штурвала, к которому присоединяются взрослый мужчина и женщина. Супружеская пара, кажется знает капитана. Одним лишь своим присутствием и шутками сглаживают острые углы в тучной, недовольной натуре взрослого мужчины. Юлю бабушка с детства учила наблюдать за всеми и вся ее окружающим, что порой нас окружают совсем не люди. Что порой, многие из них не откажутся и глотнуть силы знаткой, да и убивают их народ довольно часто. По руке скользит холодок, поднимая волоски от воспоминания о сегодняшнем пробуждении. О том, как ранним утром из рук все валилось, а по рукам и спине бегал холодок разгоняя теплую силу плохим предчувствием. О том, как порвался ремешок на обереге утром, когда они со Львом покидали дом. Плохая примета.–сказал суседко из-за угла их коридора. Юля, может и хотела бы остаться, но глядя на лучащегося счастьем Льва все же последовала в эту поездку. –Не рассказывай бабушке, а то волноваться будет.–протягивая домовому печенье покрытое медом, блондинка задабривает оберегающего их дом и хозяев духа.–Я, если что случится, сразу Льва возьму и мы вернемся. Юля переводит взгляд на Льва, но шатен как был, так и остается счастливым в своем неведении. Сидит окруженный восхищенной толпой мальчишек и девчонок. Он улавливает ее взгляд и подмигивает, заставляя смущенно отвести взгляд. "Все будет хорошо. Если что, мы просто вернемся в родные стены, и там обретем покой и защиту в руках бабушки и доброго к ним духу Суседке." Валера скользит взглядом по всем присутствующим на палубе, не зацепляясь за лица, которые скорее всего даже не запомнит, и замирает. Фиксируется на знакомых чертах лица и улыбке, на живом блеске в серо-голубых глазах. "–А я Лёва, Лёва Хлопов. Дружба?"–звучит в ушах ломающийся подростковый голос, а напротив губы, тянущиеся в улыбке. Лагунов судорожно втягивает в легкие воздух, наполняет их до упора, грозясь лопнуть эти тонкие пленочные мешочки. "Его запах...Он чистый, человеческий, совсем как у остальных. Его сердце бьется, слегка сбиваясь с ритма, а голос изменившись со временем звучит все так же живо и озорно. Лёва, Лев, Лёвушка. Я хоть кого-то спас. (Я и хотел спасти именно его. Хотел чтобы его сердце билось живым, как сейчас.)" До Логунова доносится возбужденное обсуждение футбола между мальчишками и Львом, и это снова бьет под ребра, в неожиданно уязвимое сердце. "Я–советский школьник...Который просто хотел играть в футбол больше всего на свете." Перед глазами уязвимый мальчишка, на бледном лице которого отражаются настоящие эмоции, не смотря на то, что мальчик напротив мертв. Лёва, Лев, Лёвушка. При последней встрече на водяном трамвайчике, Валера ярко чувствует отвратительный запашок гнилой крови, который исходит от Хлопова, когда тот тянет ему руку, кажется, в последней надежде. "–Мы друзья?"–смотрит затравленным взглядом снизу-вверх. Теперь Хлопов пышет жизнью. Он не болен и не мертв, как остальные из свиты Серпа. Его сердце гулко бьется о ребра. Его глаза светятся огоньком жизни, и искристая улыбка полна восторга. Его тепло, которое Валера чувствует даже отсюда, и которое не смог забыть даже спустя столько лет. Хлопов был великолепным другом, когда был жив, и оставался им после, насколько позволяла власть Серпа, насколько хватало извращенного новой сущностью разума. Лёва, Лев, Лёвушка. Прошлое давит неожиданно откуда взявшимся облегчением, словно видя Хлопова живым, он наконец понимает, почему сейчас его руки по локоть в крови. Почему столько лет он страдал, обучаясь новому себе и переворачивал жизни других людей. Что все это было не напрасно. Сила Стратилата внутри болезненно дергается, скалится от непонимания того, почему бывший пиавец не пахнет гнилью, как тому природой их существа положенно. Как мертвое вновь стало живым? Темного Стратилата захватывают извращенные новой сутью эмоции, странные, и испорченные чувства в желании свое дитя к себе обратно вернуть. Возвратить, вернуть утерянные узы, которые остались частичками в переданной ему сути. "Мы с тобой друзья, ты еще не понял?"–звучит в подкорке мозга, тут же болезненно плаксивым одергивая.–"Ну и кто из нас монстр?" Лёва, Лев, Лёвушка. Валера, словно слепой идет к шатену, не замечая ничего вокруг. Глухой, ко всем окружающим его звукам, в одном лишь желании вонзить жало в чужую, теплую, покрытую загаром шею. Вернуть ошейник на его законное место и снова стать тем единственным, кто когда-то волновал юного Хлопова. Снова стать его другом, таким же хорошим, которым когда-то был для него Лев. Прошлое слишком сильно, и способно повлиять на современную реальность. Валеру тащит, ломает, перемалывает, выворачивает наизнанку. Больная, горячечная одержимость от облегчения тягостных мыслей, что мешали жить. "–Я никого не спас!–сменилась мысль все такой же больной, совершенно ненормальной в своем пожаре.– Вот он, живой...Полностью здоровый. ОН МОЙ!" Удар в грудь болезненный, словно огненный шар шаровой молнии. Словно кто-то намного большой и сильный хватает Сиратилата за загривок и рывком выдергивает из безумной горячки, сменяя теплой водой морского прибоя, нежным ласковым солнцем весеннего утра. Легкие наполняет приятный аромат ромашки, с примесью сладкой мяты, который оседает на хрупких стенках снимая жжение, которое вызвал запах Хлопова. –Ох простите, я отвлеклась и совсем не заметила Вас.–приятный нежный девичий голос лопает вакуум вокруг Лагунова, наполняя окружающий мир после сказанной ей фразы детскими голосами, и шумом работы двигателя судна.–Вы в порядке? Какой потрясающий в своей нежности голос. Уродливый, истинный облик под кожей реагирует на него грудным урчанием, напрягает чувствительнее, чем у людей слух. Требует рычанием, чтобы голос снова зазвучал. Вслушивается в биение сердца, в чужое дыхание, медленно закрывая глаза, увидев на обратной стороне век яркий проблеск восходящего, словно разгоняющего тьму солнца. Когда Лагунов открывает глаза, алый, в своем мареве вакуум неожиданно накатившего безумия исчезает, развеиваясь. Перед ним макушка, покрытая светлыми волосами с запахом ромашки, и той самой сладкой мяты. У девушки красивые, такие пронзительные, как лесная хвоя глаза, виноватая и неловкая улыбка, красивые и мягкие черты лица и нежная кожа, открытая в вырезе летнего сарафана шеи. –Простите, я сам не обращал внимание, куда шел.–пауза слишком затянулась и Валере приходятся напрячь растекающееся от удовольствия сознание, формируя вполне вежливый ответ. Он скользит взглядом призрачно-голубых глаз по телу девушки вниз, переводя взгляд на темноволосую девочку, руку которой держит блондинка и слегка вздергивает темную бровь. –Что-то случилось?–всего-лишь вопрос вежливого участия, после неловкой ситуации. "Говори, Говори, Говори". –Ничего такого, просто Настя у нас едет впервые в лагерь, и кажется уже заскучала по маме.–внутри грудным урчанием отзывается каждая буква в каждом слове, мурашками по коже на человеческой оболочке.–И мы решили поговорить с ней, как двое взрослых девушек. Темноволосая девочка утвердительно кивает, услышав такую необходимую для ребенка похвалу и признание ее равноправности по возрасту со старшей. –Мальчика возьмете?–с улыбкой интересуется брюнет у девочки, но та поджав губы и сильнее сжав девичью руку отрицательно мотает головой, потягивая блондинку за собой. –Извини еще раз.–с неловкой улыбкой говорит обходящая его по кругу блондинка, оставляя после себя неповторимый запах сбора трав, названия которых Валера и не знает. Оставляя эхо своего чудесного голоса в ушах, с которым никак не хочет расставаться Стратилат, прокручивая его как запись в ушной перепонке. Ощущение едва заметного прикосновения взгляда зеленых глаз к его лицу, и горящий ожог на груди, где она прикоснулась всем телом, видимо столкнувшись с поддавшимся безумию Лагуновым. Валера впервые за кем-то поворачивается, не совладав с собой, и прослеживает удаляющиеся фигуры. Медленно дышит, словно боясь, что осадок ее сладковато-мятного запаха покинет легкие и останется вопрос. Была ли незнакомка призраком или видением? Была ли реальна? Словно запах, словно звук ее голоса–это то, что не дает ему увериться в том, что блондинка была лишь мечтательно-бесплотный дух. Щеки сводит от непривычной, открытой, и совсем не наигранной улыбки. Словно он уже очень давно никому так не улыбался. Лагунов чувствует себя живым, тем парнем, которым был много лет назад до того, как принял в себя кровь и яд темного стратилата. –Что случилось, Валера?–интересуется как обычно спокойным и сдержанным тоном Андрей, приближаясь к брюнету. Улыбка сползает с лица последнего, когда умиротворение разрывает взбрыкнувший территориальный инстинкт. –Почему сердце твое с ритма сбилось, дитя мной не порожденное, но моим являющееся? Когда-то давно, когда стратилат внутри начал крепнуть, Лагунов сильно поддавался инстинктам, учить себя не позволял–кидался на старшего. Кажется, даже боролся за Анну, которая подростка не злила. Единственная, способная решить спор между двумя могущественными темными силами. Тогда-то Андрей впервые и назвал его сыном своим от другой силы порожденной, тогда и признал своим дитя и сыном Анны. Фраза эта с тех пор тушит все инстинкты в сущности, частью семьи делает. А у семьи территория одна,–все кто живут на ней–общие. Нет в семье ничего чужого. Только все общее. –Она? Я что-то почувствовал к ней...–растерянно говорит Валера, вновь расслабляя напрягшееся тело, невольно поведя широкими, в его 20-годах плечами. –Не мудрено, она как Анна с даром...А вот знаткая или колдовка видно будет.–отвечает Андрей, переводя взгляд на стоящую в кабинке капитана за огромным стеклом супругу, которая едва заметно кивает, словно даже там слыша что говорит темный супруг. –А что, если колдовка плохо это?–переспрашивает Лагунов и Андрей переводит на него взгляд, кивнув утвердительно и без раздумий. –Колдовки темные, с ними наша суть только безумнее становятся. Если так, то нужно прогнать ее будет.–темные брови Валерки сходятся в одну линию, но он не смеет идти против старшего Стратилата. Сглатывает собственные раздражения, уже давно приняв и поняв тот факт, что Андрей старше, да мудрее. Ему виднее, сквозь его прожитые года. –Что не так с тем мальчиком, Валера?–кивнув за спину Лагунова интересуется как обычно все замечающий Шахматов, а брюнет сглотнув даже не поворачивается, боясь вновь окунуться в безумие при виде друга из прошлого. Лёва, Лев, Лёвушка. –Это один из бывших пиявцев Серпа...–не ходя вокруг да около отвечает младший стратилат и впервые видит едва заметное удивление, скользнувшее по лицу Андрея, когда он медленно втягивает носом воздух. –Хлопов значит...интересно. –Откуда ты так точно узнал, кто он? –Так ты только одного судьбу не узнал–Хлопова. Остальные-то вслед за своим темным отправились, в пекло прощального костра. Внутри внутренности кипятком скручивает, таким громким "Я никого не спас! Ну и кто из нас монстр?". Однако холодный, пронзительный взгляд призрачно-голубых глаз Андрея заставляет напрячься. В нем множество мыслей крутятся водоворотом. –Не спеши к нему, Валера...Поживем –увидим, кто есть кто и как судьба у кого сложится.–изрекает старший и Лагунов лишь кивает на его слова, садясь рядом с опустившимся на скамью Шахматовым, который оглядывая детей лишь на секунду на Хлопове взгляд задерживает, вновь скользя сквозь лица и маленькие тела, смотря безразлично перед собой на пустой голубой бортик трамвайчика.–Терпение нашему брату свойственно. Оно, как правило, и вознаграждается ценнее. "Кто умеет ждать, тот дождется большего." А ждать можно долго. Ограниченное время жизни не жмет и не торопит, собственные пиявцы щедро жизнь продлевают, каждую луну превращая "год в сто лет."