Сходимся во взглядах

      Белый бьюик выпуска восемьдесят шестого года ворвался на скорости сто сорок во внутренний двор аббатства, едва не задев левой фарой узорчатую клумбу.       У ворот с ноги на ногу переминалась маленькая пухлая гулетта, которая заметно занервничала, лишь едва завидев подъезжающую машину.       Папа Четвертый резко открыл дверь, не позаботившись о закрытии, и подлетел к взволнованной сущи, перескакивая через две-три ступеньки:              — Что там? Как она?       — Кричит. Сестра Император приняла решение сама принять роды, заручившись поддержкой Сестры Моники, — Саншайн печально вздохнула и постаралась успокоить трепещущий хвост, — мужчинам присутствовать нельзя, но Элизабет звала вас, я думаю, что вы нужны ей, Папа.       — Конечно, конечно, — Копиа рвано выдохнул и сжал плечи гулетты, — спасибо, Саншайн, проводи меня.              Руки у Папы были влажными и холодными, как речные рыбины, его всем телом мелко потряхивало, и он безуспешно пытался найти внутренние точки опоры, чтобы успокоиться. Сейчас он единственный, кто не имеет права на страх и панику. В конце концов, не его разрывает надвое новой жизнью, так почему же! Почему же он так боится?..              Стоило ему после двух глубоких вдохов и выходов унять дрожь, как они подошли к лазарету, и Копиа услышал крики. Нет, не крики — вопли. Страшные, хриплые и режущие слух, перемежающиеся с рыданиями и громким строгим голосом Сестры Император.       Папа снова задрожал.       Он прижал ладонь к солнечному сплетению и задержал дыхание, прежде чем войти в помещение.              — Папа?       — Все хорошо, Саншайн, дай мне секундочку.              Гулетта зашла в душное помещение и устроилась на полу у кровати роженицы рядом с Циррус, робко сложив руки на краешке помятой постели.              — Вдохни и выдохни. Уведи дыхание в живот, — дрожащий выдох, крик, вдох, плач, — ты можешь, дыши животом! Животом, Элизабет! Кого там нелегкая принесла?              Копиа понял, что был замечен, и на пороге отсидеться не получится. Мужчина сделал решительный шаг в тускло освещенное несколькими свечами помещение.              — Сестра Император, — мужчина почтенно склонился и скорее услышал, чем увидел, как пожилая женщина закатывает глаза.       — Ты знал правила, но все равно явился. Сатана с тобой, проходи.              Папа выпрямился и почувствовал, как сжимается желудок, подпирая сердце к горлу, от открывшейся картины — все простыни под Элизабет были в крови, лицо было влажным и бескровным, ноги столь же бледными и лихорадочно дрожащими. Девушка молча плакала. Сестра Император на коленях устроилась прямо на кровати сбоку от бедер девушки, держа колени Элизабет раскрытыми, а Сестра Моника обтирала лицо роженицы черной тряпицей. Циррус держала стопку чистых белых пеленок.              — Элизабет, девочка, пришел Копиа, — Сестра Моника нежно убрала пряди, налипшие на глаза девушки, и слегка приподняла ей голову.       — Копиа… — Тихий слабый шепот на грани слышимости заставил его рухнуть рядом с кроватью и ухватить жену за протянутую руку, погладив ее по холодному липкому от пота лбу, — пожалуйста, только не уходи… Только не уходи… Пожалуйстапожалуйстапожалуйста…              На последнем звуке Элизабет сорвалась в визг, охваченная огнем боли от новой схватки. Копиа посильнее сжал ее руку.              — Выдохни животом, Элизабет, животом!              Процессом руководила Сестра Император — вся вымазанная в чужой крови и напуганная не меньше, чем Копиа, она все равно держала лицо.       Схватка отпустила девушку, и она рухнула обратно на постель, сопровождаемая сильными ладонями мужа.              — Подержи ей руки, Копиа, иначе она их себе вывихнет.              Он растерялся. Но времени на раздумья не было, поэтому мужчина прижал ее руки к своей груди, и навалился сверху, коснувшись своим виском виска девушки.       Элизабет почувствовала согревающую близость мужа и закончила рыдания тихим скулящим стоном.              — Я понимаю, что тебе очень больно, Элизабет, но я хочу, чтобы ты меня услышала и сделала то, что я сейчас тебе скажу — сильно выдохни животом на следующей схватке. Ты поняла меня?              Девушка не слышала Император за громким писком в ушах и собственными стенаниями. Сестра поджала губы и взглянула на Копию. Он был ближе к уху роженицы, но не факт, что это сыграет роль в сложившихся обстоятельствах.       И тем не менее.              — Милая… Элизабет, ты со мной? — Девушка едва заметно кивнула, чем крайне обрадовала Папу, — ты умница, но ты должна кое-что сделать для меня, когда я скажу, хорошо?       Элизабет еще раз кивнула.              — Хорошо, — Сестра Император кивнула и улыбнулась, слегка расслабив подбородок, — Сестра Моника, теперь Вы нужны мне здесь, — она жестом указала женщине средних лет на место рядом с собой, — очень короткие перерывы между схватками.              Женщина устроилась рядом с Император и повыше закатала платье девушки.              Роды настигли Элизабет внезапно — она пила чай с гулеттами в комнате отдыха и обсуждала предстоящий тур, как вдруг ее разрезала боль в паху. А потом плавно перетекла в поясницу. И дальше, действуя на чистой панике, она ринулась к Сестре Император, ощущая, как стекает горячая жидкость по ногам.              — Папа, пожалуйста, Копиа, не уходи только…       — Я тут, все хорошо, ты в безопасности, — он прижался к виску жены губами. Бедная девочка.              Еще несколько безуспешных выматывающих попыток заставить Элизабет дышать правильно, а потом они заметили закономерность — девушка взывает к мужу за секунду до схватки.              — Папа…              Мышцы снова скручивает в жгут, и Элизабет сжимается всем телом, врезаясь головой в голову мужа.              — Выдохни животом, — он слегка встряхивает девушку, заставляя ту резко выдохнуть животом и сорваться в раздирающий крик.       — Вы молодцы, Копиа, появилась головка, — послышался приглушенный голос Сестры откуда-то из межножья Элизабет.       Копиа улыбнулся и нежно погладил запястья жены.             — Мы молодцы, Элизабет.              Через час сорок три минуты на свет появилась молчаливая девочка, которую после того, как Циррус заботливо обмыла, сразу же вложили в дрожащие руки отца. А через час сорок восемь минут к груди плачущей Элизабет прижали пухленького мальчика.       Девочка смотрела на очарованного ею отца зелеными яркими глазами, а мальчик с любопытством разглядывал мать голубыми, не переставая усердно сосать сосок.              — Почему он такой голодный?       — Пошел в отца, — усмехнулась Сестра Император, которая все еще помнила, как приходилось кормить Копию не по часам, а по первому истошному крику.       — О да, в детстве у тебя был хороший аппетит, Копиа, — Сестра Моника была его доброй няней с малых лет.              Женщины устроились на полу, используя стену как опору для спины. Сестра Император стирала влажными салфетками кровь с рук, наблюдая за кроткой семейной идиллией — Копиа устроился на кровати рядом с женой и что-то нашептывал той, поглаживая ее влажные спутанные русые волосы.              Сестра Моника указала на свои глаза и приподняла бровь, вопросительно взглянув на Сестру Император.              «Почему они не продолжили линию Эмеритусов? Элизабет ведь нужна была тебе сугубо для этого?»              Сестра Император широко улыбнулась и покачала головой, закрыв глаза.              — Теперь все будет хорошо. Это главное, — она открыла глаза, заслышав тихое возмущенное сопение внучки, — покорми девочку, Элизабет, а ты, Копиа, отними от груди этого жадину.              

▼⚙▲

      Ей не показалось? Она не сходит с ума?              Кирке резко развернулась к Терцо, растрепав прическу.       Нет, все так: один глаз зеленый, второй белый с точкой зрачка.              Первым порывом Кирке было стремительно сбежать от него, не тратя времени на обувание и верхнюю одежду.       Вторым — врасти в паркет и неотрывно смотреть.              — Что-то случилось? — Мужчина был удивлен резкой сменой настроения девушки.              Они хорошо проводили время — Кирке охотно принимала его ухаживания, много улыбалась и была весела, а теперь замерла перед ним испуганная и такая бледная, что твоя простыня.              — Откуда у тебя этот… глаз?              Так, стало быть, ее шокировала деталь его внешности?       Да, часто его партнерши обращали внимание на эту генетическую особенность, но никогда не бледнели.       — Я родился таким, это наследственная черта, — сначала ее реакция вызвала в нем легкое раздражение и обиду, но чем больше он наблюдал за ней, тем сильнее хотелось ее успокоить, — так сильно напугал тебя, дорогая?              Он направился вглубь пространства уборной, протягивая к Кирке руку и сохраняя зрительный контакт.       К его счастью, она не отпрянула и позволила взять себя за ладонь.              — Нет, я просто…              Что просто? Ты сейчас скажешь ему, что он на самом деле мужчина, которого существовать не должно, и его соткали для тебя старухи мойры?..              Еще один голос, озвучивающий здравый рассудок, говорил о том, что тем, кому суждено разлучиться навсегда, можно побыть немного вместе.       Хотя бы один вечер. Этот вечер.              — Просто, — Кирке перевела дыхание и улыбнулась, — немного испугалась. В зеркале ты и правда выглядел очень угрожающе.        Терцо рассмеялся, помотав головой, и поцеловал ее руку, покрепче сжав в попытке унять мелкую дрожь теплом собственной.              — Но теперь?..       — Теперь все в порядке, — она заметила в его руках закупоренную бутылку из темного матового стекла. — Иди разливать вино.              Когда Терцо удалился, Кирке принялась за мытье рук, методично намыливая каждый палец в попытке успокоиться.              Ты ведь не загадывала с ним семьи и долгосрочных отношений, ты просто захотела его рядом, а это значит лишь одно — он не нареченный, а загаданный. Может, он появился в твоей жизни не с целью быть единственным, а с целью стать первым, хм?              Но что-то внутри скреблось с отвратительным звуком и шептало: «Не загаданный, а желанный!»              Кирке постаралась заглушить все мысли, увеличив поток воды и растворяясь в его шуме.       Ты выберешь камень и уйдешь.       Вы больше никогда не встретитесь.       В конце концов, он даже не знает из какой ты страны, и вы не обменялись номерами телефонов.              Девушка увидела в зеркале ладный силуэт Терцо, который ставил бокалы и поднос с сырной тарелкой на журнальный столик. Она все еще мелко дрожала, но не знала, как себе помочь, поэтому задерживаться в уборной дольше не было смысла. Вытерев руки пушистым полотенцем, Кирке прошла в гостиную, едва не столкнувшись с выходящим из кухни Терцо. Он танцевальным движением отклонился в сторону, освободив девушке дорогу:              — Прости, дорогая, ты такая хрупкая, что едва можно заметить тебя при быстром движении. Не поможешь мне?              Мужчина протянул ей одну из вазочек, наполненных кусочками персиков в сиропе и засахаренных яблочек.              — Конечно, — она осторожно приземлила стеклянную ножку на поверхность столика и, заметив капельку сиропа на большом пальце, аккуратно слизала так, чтобы это было не заметно собеседнику.       Сироп был таким приторным, что стоило его проглотить — моментально запершило в горле.              — Это консервация?       — Да, я делаю ее сам. Попробуешь?              Он улыбнулся точно матерый соблазнитель и протянул девушке узорчатую десертную вилочку.       Кирке наколола скользкий ломтик фрукта и погрузила в рот сразу весь. Терцо внимательно следил за ее действиями, очевидно, ожидая оценки своих трудов.              Ну и потому что смотреть как красивая женщина ест что-то, чем ты ее угостил — приятно.              Кирке нелепо улыбнулась с набитым ртом и покачала головой.              — Я слышала, что мужчины в большинстве своем сладкоежки, — немного погодя и прожевав часть массы, ответила она, — что ж, ты оправдываешь эту теорию. Очень сладко.       Он прищурил светлый глаз.              — Не могу сказать, что падок на сладости, но иногда в качестве исключения…              Взгляд Кирке упал ему за плечо — в зону кухонных полочек, на которых стояло шесть пузатых банок с одинаковыми синими крышками, под завязку наполненных персиками. Девушка перевела взгляд обратно на брюнета и засмеялась:              — Шесть банок не похожи на исключение, скорее на закономерность.       — В подвале еще девять.              Они синхронно прыснули, сдерживая смех.              — Что ж, сэр ясовсемнесладкоежка, покажешь мне камни?              Кирке почувствовала, что ее немного отпустило — дрожь унялась, руки вернули сущность теплоты, и ее уже не так сильно волновал вопрос странных напророченных глаз Терцо.              — Да, конечно, — он покачал в задумчивости вилкой, прежде чем опустить ее в вазочку, — все наверху в мастерской, дай мне минутку спустить их к тебе. Пока можешь потискать котят-демонят — они любят женские руки.              Он кивнул на полку, где действительно стояли три очаровательных статуэтки черных котят — один из них был с рожками, второй в плаще, имитирующем перепончатые крылья летучей мыши, а у третьего виднелись клыки из-под лукавой улыбки.       Вся троица имела золотистые глаза и длинные усы из черной лески.       Кирке взяла того, что с клыками, и не отказала себе в удовольствии погладить холодные фарфоровые ушки.              — Будь аккуратна, дорогая, они могут начать тебя преследовать, если ты им очень понравишься, — Терцо спускался с двумя продолговатыми деревянными коробками без крышки, полными камней различных пород.       — Очень миленькие, — девушка напоследок улыбнулась статуэтке и поставила ее на место, — что же ты там для меня принес?       Кирке последовала за мужчиной к столику. Он поставил коробки и помог девушке опуститься в мягкое кресло, накрытое пледом в шотландскую клетку. Потянулся за одной коробочкой и уселся вместе с ней на пол параллельно правому боку кресла так, чтобы смотреть сверху вниз на Кирке и дать ей полный доступ к камням в его руках.       — Какой ты можешь посоветовать?       — Выбери тот, что станет другом и любовником. Не хочу тебе советовать и пускать по ложному пути.              Кирке начала аккуратно перебирать камни. Первым ей попался крупным куском с острыми гранями рыжий блестящий авантюрин, но по каким-то причинам он всегда казался Кирке имитацией люрекса, поэтому она положила его обратно в коробку. Некоторые камни ей были уже знакомы, и она решила рассматривать только те, которых еще не видела, параллельно спрашивая Терцо о происхождении и свойствах избранника. Так она узнала о раухтопазе, лазурите и жадеите. Особенно ей понравился лазурит — ярко-синий с золотыми прожилками. Но и его она положила обратно.       Так много камней, и ни один из них не откликнулся Кирке.       Заметив легкую растерянность девушки, Терцо протянул ей заготовку из мутного белого камня, усеянного черными тонкими нитями в хаотичном порядке:              — Это кварц «волосатик», по древней легенде создан Венерой, которая как-то раз оставила свои волосы во льду и была так восхищена этой картиной, что превратила композицию в камень и даровала его людям, — Кирке покрутила в руках кусочек и отдала обратно Терцо, сморщив нос, — взгляни еще на нефрит, дорогая. Однозначно точно могу сказать, что из него делают, — он усмехнулся, — яйца, которые используются в даосских практиках*, — девушка смущенно стрельнула в него глазами, — это я сказал не к тому, что бы тебя смутить, пташка, а к тому, что нефрит хорошо сохраняет температуру и считается камнем здоровья.              Кирке приняла из его рук теплый зеленый камень с темными глубокими прожилками и почувствовала отдачу — ей захотелось прислонить его к лицу.       Девушка просияла.              — Да, это он! — Кирке отдала заготовку обратно мужчине, — его сложно обрабатывать?       — Смотря с чем сравнивать. Если с кварцем, то легче, если с гагатом, то сложнее, но вся сложность лишь в том, чтобы сохранить первозданную эстетичность рисунка камня.              Терцо аккуратно поднялся с пола и собрал камни со стола в коробку.              — Покажешь руны? — Он протянул ей невесть откуда взявшиеся бумагу для заметок и ручку.       Она начала неспеша выводить символы.       — Я обозначу стрелочками направление, в котором их надо наносить — это очень важно.       — Конечно, дорогая.              Он смотрел на нее сверху вниз и делал медленные большие глотки вина, поставив свободную руку на пояс. С этого ракурса она так сильно напоминала ему кого-то, но как бы он не напрягал мозг — не мог вспомнить, кого именно.       От рисования Кирке отвлек внезапный глухой стучащий звук капель о крышу.       Они одновременно с Терцо повернули головы на окно.              — Это дождь или мокрый снег?       — Скорее дождь, — всмотрелся в наступающую темноту мужчина, — этот год щедр на погодные аномалии.              Он еще несколько секунд посмотрел на стекло, завороженный жирными стекающими каплями и обратил свое внимание на эскиз Кирке.              — Это все? — Кивнул Терцо на листок.       — Да, я думаю, что закончила, — девушка еще раз придирчиво осмотрела руны, чтобы убедиться в верности направлений, — наноси их сверху вниз, как будто вертикально пишешь слово.       — Я тебя понял, — Терцо забрал у нее листок и заложил под основание одного из котиков на полке, — выпьем за нефрит?       — Да, но только не за нефритовые яйца, — она потянулась из кресла к столику за бокалом с высокой ножкой, наполненным бордовой жидкостью.       — В Древнем Китае из них делали фаллосы, предпочитаешь поднять бокал в их честь?..       Он усмехнулся.             — Терцо! Не будь таким! — Кирке рассмеялась и направила внешний край своего бокала к бокалу мужчины, — просто за камень гуаша. Оставим честь отпить за фаллосы и яйца китайским мудрецам.              Вино было сладким и терпким, отдавало лесной кислой ягодой и слегка било в нос ароматом розового перца.       Вспомнив об одной важной детали, Кирке выложила телефон из сумки на стол.              — Мы не завершили сделку, Терцо. Сколько я буду должна тебе за работу?              Мужчина возмущенно замычал.              — Я в отпуске и не возьму с тебя денег. Пусть это будет моим рождественским подарком очаровательной провидице.              Кирке хотела было возмутиться — любая работа должна быть оплачена, но что-то в его тоне останавливало ее от попытки вступить в спор.       Ладно, если это… подарок, то пусть будет так.       Терцо потянулся к яблокам, закинув пальцами дольку в рот, и сомкнул крупные челюсти, хрустнув карамельной обивкой кожуры.              — А можно вопрос?              Он кивнул.              — Так сильно пахнет ладаном… Благовония?       — Нет, — он облизал подушечку большого пальца кончиком ярко-розового языка, — я раскуриваю куски смолы у себя в мастерской.       — Ого! — Кирке видела ладан исключительно в форме благовоний, — покажешь?       — Конечно, дорогая, нам надо будет подняться.              Он протянул ей руку, помогая встать и выпростать правую ногу из–под левой, и сопроводил на второй этаж по гладким деревянным ступенькам.       Одна из дверей вела в темную спальню с большим окном, под которым располагалась двуспальная кровать с витой спинкой, а другая — в конце коридора приводила, очевидно, в мастерскую.       В темноте Кирке слегка потеряла ориентацию в пространстве, но Терцо предупредительно ненавязчиво направлял ее ладонью на пояснице.       Мужчина впустил девушку внутрь, включив свет. Запах ладана усилился, и Кирке смогла рассмотреть небольшое пространство, залитое желтым ярким светом — стол, на котором стояла куча коробок, которые она видела ранее, игровое кожаное кресло медового цвета, полки, забитые металлическим инструментом и какими-то приборами (скорее всего что-то вроде ручных устройств для шлифования и обработки разной мощности и сферы применения). Но больше всего ее интересовала железная плоская тарелочка с углями и рыжими припорошенными пеплом кусочками ладана.              Для двух человек в мастерской было тесно, и Терцо встал позади Кирке настолько близко, насколько позволяли рамки приличия.              — Разве ладан нужно поджигать не в кадильнице?              Терцо положил одну руку ей на талию, а второй взял один из кусочков смолы и подал ей.              — Теплый? — Кирке кивнула, почувствовав кончиками пальцев слегка нагретую поверхность, — ну вот, значит не обязательно в кадильнице. Ладан вообще поджигать нельзя, его достаточно подогреть, и он отдаст аромат.              Когда он наклонился в опасной близости от ее лица, чтобы положить кусок обратно в тарелку, Кирке не успела очароваться или смутиться — внизу отвратительно громко раздался звонок будильника, который девушка заводила сутки назад, чтобы в случае основательной спячки проснуться на вечернюю рождественскую пьянку. И, очевидно, забыла удалить.              — Ой, это неудаленный будильник.       — Я спущусь и смахну, можешь пока тут что-нибудь посмотреть, потрогать.              Кирке кивнула и с сожалением почувствовала отсутствие тепла его руки на своей талии.              Терцо быстро спустился на первый этаж к айфону в веселеньком бежевом чехле с кошачьими лапками. Как от нее, такой милой и женственной, это было ожидаемо. Его руку остановил раздавшийся за окном гром, и следом промелькнувшая в небе серебристая рваная нить молнии.              В декабре?..              Согнав легкий испуг, мужчина развернул телефон экраном к себе и смахнул будильник, попав на экран уведомлений. Невольно он подглядел уведомление от гугл почты на почтовый ящик Кирке. Вгляделся в название и замер: Cirice102@gmail.com              Цирцея.              Терцо вздрогнул и откинул телефон на кресло.       Ее зовут Цирцея.       Два года тому мякоть его спокойной жизни взрезала Сестра Император с совершенно бестолковым посланием — распечатанный скриншот из клипа на песню «Cirice» и загадочная подпись «для дорогого наследника».       Тогда он не придал этому значения, но теперь…       Он ведь эгоистично присвоил ее себе в тех строчках, предсказывал, но так, в шутку… Играя.       Терцо рухнул в кресло на подкосившихся ногах и начал лихорадочно складывать паззл по обрывкам воспоминаний последнего разговора с Сестрой Император и тем, что имеет сейчас на руках.              Она говорила о том, что он Эмеритус. Она говорила, что ему нужно вслушаться в окружение. Она говорила, что воскрешение дается не просто так. Она говорила, что его потянет к дому. Она говорила… еще что-то очень важное, но он не мог вспомнить, что именно.       Паззл не складывался.       Терцо отчаянно начал паниковать и почувствовал, как трепещет горло, возрождая фантомные боли обезглавливания, которые не тревожили его последние пять лет.       Цирцея — женщина, дающая жизнь и надежду по преданиям Духовенства. Никто не знал точно, откуда ведется кровная линия Пап, но если сейчас предположить…       Паника мешала думать, вспоминать.       Терцо почувствовал, как дрожат колени широко раздвинутых ног.       Я ничего не понимаю.              И тут он услышал легкий скрип в основании лестницы. Резко мотнув головой, он поднял взгляд на спускающуюся к нему Кирке. Цирцею.              Она сама уже была не уверена, Кирке она или Цирцея, ощущая зов имени где-то глубоко у себя в животе. Зов, который привёл её к нему.       Девушка медленно спустилась с лестницы пружинящим шагом и немного постояла у основания. Пытая Терцо блестящим хитрым взглядом, Кирке подошла к нему и устроила теплые узкие ладони на его щеках, а потом опустилась на колени между его расставленных ног.       Мужчина почувствовал, как желудок ухнул вниз вместе с током крови.       Он боялся ее рук, ее глаз, но ничего не мог предпринять — обессиленный и зачарованный.       Кирке провела с нажимом по ушным раковинам и проследовала скользящим единым прикосновением от лица до коленей, найдя в них опору. Слегка приподнявшись, девушка прильнула своей щекой к щеке мужчины, ластясь нежной кошкой.              — Ответь мне, Терцо, пожалуйста…              Он мучительно зажмурился и потянулся руками к ее голове, чтобы оттянуть от себя за белокурые пряди, разрушив прическу. Ободок упал, мазнув по пальцам ног девушки.       У Кирке были совершенно пьяные глаза с танцующим по его лицу взволнованным зрачком.       Он сжал ее волосы сильнее, болезненно натягивая уголки глаз, и прижался своим лбом к ее в попытке успокоить сердце.       Блондинка что-то лихорадочно шептала на грани слышимости, и ему показалось, что свет вокруг потух, и все, что освещает пространство — ее глаза и ряд белоснежных остреньких зубов. Мужчина на секунду приблизился к ее лицу открытым в оскале ртом, чтобы впитать этот шепот в попытке заразиться неясным медитативным состоянием от нее, а потом прижался к ее рту — влажно, грязно и жарко, пачкая собственной слюной далеко за пределами ее губ.       Кирке раскрыла рот шире, пытаясь догнать Терцо, и покорно впустила его язык, позволяя тому исследовать щеки и небо. Когда она впилась в его колени длинными тупыми ногтями, мужчина отчего -то почувствовал, что не контролирует ситуацию вовсе, и если он сейчас хоть чего-нибудь не предпримет, то она разрушит его.              Терцо любил власть. Особенно властвовать над женщинами, а не наоборот.              Он поднялся с кресла, не отрываясь от Кирке и утягивая ту за собой за копну крепко сжатых на затылке волос, стараясь контролировать нажим, чтобы не причинить лишней боли. Мужчина оторвался от ее уст, напоследок лизнув нижнюю губу, и прижался несколько раз раскрытым ртом к трогательно подставленной белой шее и ключицам. Спустив широко раскрытые ладони по ее спине к ягодицам, он легко подхватил Кирке, усаживая к себе на живот, как ребенка.              — Ты уверена в своих действиях?              Кирке лихорадочно несколько раз кивнула, жалобно сведя брови и потянувшись к его лицу сложенными в бантик припухшими губами, чтобы мелко клюнуть Терцо в щеку и брови.       Прижав ее макушку к собственной щеке, чтобы видеть лестницу при подъеме, Терцо аккуратно ступал, стараясь покрепче ухватить ее левой рукой за тоненький стан.       Отворив дверь в спальню ногой, мужчина аккуратно опустил девушку на холодное покрывало, придерживая за белокурый затылок. Сам же выпрямился и принялся водить руками по мягким бедрам, вдавливая подушечки пальцев как можно глубже.       Ноги ее едва заметно дрожали, и он целовал острые коленки, чтобы немного утешить ее волнение. Поднимая руки все выше, мужчина собирал платье к животу, а потом ухватился за пояс тонких черных колготок, аккуратно их стягивая и последовательно выцеловывая каждый открывавшийся участок кожи: мягкий теплый живот, который она вскинула, стоило Терцо только согреть его дыханием, косточки над тоненьким розовым кружевом — и часть бедра под ним.       Кирке лихорадочно дышала, чувствуя подступающую тошноту, и как сердце бешено стучит истеричными конгами в ушах. Руки дрожали, и она старалась уцепиться за покрывало.              Он чувствовал огонь в венах и поражающую магию между ее бедрами, которую хотелось собрать языком и покатать раскаленным шариком меди.       Терцо отбросил ее колготки и, слегка расслабив рубашку у горла на пару пуговиц, вновь прильнул к животу, а после и нежному кружеву в ее междуножье.       Кирке испуганной пташкой взвилась в его руках, посмотрев на него хмельным удивленным взглядом. Но отодвигаться от его рта не спешила.       Ее взгляд натолкнул его на мысль, что подобного опыта у девушки не было:              — Я хочу тебя приласкать ртом, не бойся.              Терцо погладил тонкие тазовые косточки большими пальцами и поцеловал родинку у пупка. Кирке на это прикосновение отреагировала более благосклонно, и он еще несколько раз любовно прикоснулся к нежной тонкой коже живота.       Блондинка успокоила пальцы и направила руки к волосам мужчины, вплетаясь и мягко прихватывая.       Приняв это за знак согласия, Терцо опалил ее дыханием в паху и прижался ртом к мокрому пятнышку на белье. И не пожалел, что сделал это — Кирке забилась в его руках золотистой юркой змейкой и тоненько высоко застонала.       Что-то в ее стоне заставило его озвереть — он сорвал с нее трусики и прижал одну из ее ног к плечу, а она смеялась — громко и заливисто.       Ведьма. Та, которую четыреста лет назад упустила святая инквизиция, и теперь она расставляет бедра, заманивая в шелковое пространство бывшего понтифика сатанинского ордена.       Она привела его к этому зверству, и Терцо снова почувствовал, что теряет контроль, поэтому прижался ртом к щели, срывая девичий смех в громкий удивленный полустон.       Кирке текла и пахла ему на язык терпкой влагой настойки солодки и шалфея. И он готов был поселиться между ее бедрами, лишь бы снова и снова погружаться в ее междуножье лакающим гулем.       Терцо не был молчаливым любовником, поэтому от каждой вибрации его глухих глубоких стонов удовольствия, Кирке крупно вздрагивала всем телом и голосом. Вся плоть превратилась в единый демонический набор воспаленных рецепторов, и она ничего не могла сказать, хотя очень хотела: ты такой хороший, я так хочу тебя, ты мой загаданный.       Когда он поднялся ртом к пухлому узелку нервов, то хватило всего пару сосущих движений, чтобы сорвать Кирке в дрожащий экстаз.       Девушка почувствовала, как перед глазами все выцвело до белоснежной пелены и сложила спину в электрическую дугу. Впилась ноготками очень крепко в нежную кожу головы мужчины и очаровательно вытянула танцевальный носочек прижатой к собственному плечу ноги.       Терцо отпустил ее бедро, нежно поглаживая, и принялся целовать подставленную шейку, проводя девушку через афтершок. Она трепыхалась рыбкой гуппи в его руках и трогательно хваталась ослабевшими ладонями за напряженные мужские предплечья.              — Как ты?              Кирке что-то нечленораздельно пробормотала в ответ и улыбнулась. Она очень хотела расстегнуть его рубашку, но в нынешнем состоянии была не сильнее новорожденного котенка, поэтому просто вцепилась в черный хлопок в немой просьбе: «сними, пожалуйста, сними».       Терцо был достаточно чуток, чтобы уловить ее намек, поэтому подтянув девушку за бедра к себе поближе, выпрямился и принялся расстегивать мелкие пуговицы. Она отвлекла его скользнувшими за пояс брюк холодными пальцами, но во взгляде не читалось острой похоти — просто устроилась поудобнее в желании не разрывать контакта кожа к коже.       Он снял рубашку, а потом убрал ее руки, ее чудесные тонкие ладони, от пояса брюк и расстегнул сначала пуговицу, а потом и замочек ширинки.       Кирке невинными большими глазами разглядывала его ритуальные татуировки и скользила по контурам тонкими пальцами. Когда шальной мизинец случайно соскользнул с контура самого низко расположенного рисунка на краешек твердой плоти — он задохнулся раскаленным воздухом спальни.              — Что они значат?              Он хотел ответить, что магию, но учитывая то, что сегодня он нашел у нее в бедрах… То было не магией. Дешевой имитацией.       Терцо мотнул головой.              — Давай-ка снимем твое красивое платье.              Она не возражала и охотно ему помогла с рукавами.       У Кирке была светящаяся белая кожа, щедро усеянная родинками, к каждой из которых Терцо хотел припасть ртом, но она тянула его лицо к своему и прижималась сомкнутыми губами в коротких поцелуях, стремясь посильнее сжать его щеки, поэтому у него не оставалось шанса усладить ее милейшие пятна ведьмовства.       Мужчина углубил поцелуи, делясь с Кирке восторгом ее влаги, и она застонала, почувствовав пряный травянистый вкус, обжегший все рецепторы разом.       Терцо провел по ребрам руками, согревая, и наклонился к светлому розовому соску.       Мужчина всегда восхищался видом и значимостью женской груди — еще с момента, когда узрел на фресках луноликую Ашеру, кормящую грудью жертвенного козла.**       Он припал к соску, чувствуя себя тем самым голодным беззаветным козликом, надавил кончиком языка на твердую вершину, и Кирке захихикала, стараясь оттолкнуть его голову слабыми руками.              — Щекотно?              Она энергично замотала головой.              — Ладно, оставим это, — Терцо усмехнулся и лизнул ее по всей длине ложбинки между грудьми. Кирке задохнулась и слегка запрокинула голову: «да, вот здесь хорошо».              Она покорно впустила его торс во внутреннее бархатное пространство бедер и предоставила полную власть над своим блестящим покрасневшим лоном.       Терцо гибко притерся бугорком к промежности Кирке, пачкая хлопковую ткань своего белья липкой смазкой, и она сжала живот в укусившем удовольствии. Он идеально задевал горячую точку в вершине клитора, но ей не хватало контакта.       Кирке потянулась тонкими пальцами к поясу боксеров.              — Сними их, я хочу… кожу.              Терцо задохнулся — развратно искренняя, она заставляла бурлить его кровь в венах и бежать все скорее и скорее, отдаваясь громом в висках.              Он подтянул ее к себе, придавая сидячее положение, а сам встал, чтобы стянуть брюки вместе с бельем, опираясь слегка согнутыми ногами на край кровати.       Кирке смотрела на его пальцы с удовольствием и интересом — сейчас случится ее первый опыт взаимодействия с настоящим мужским членом, и это… будоражило.       Он был красивым (насколько вообще могут быть красивыми пенисы…) — обвитый в основании жестким темным волосом, член был слегка изогнут наверх в корне, крепок и толст, и имел крупную розовую блестящую головку с небольшим темным пятнышком отверстия. А еще имел очень много темных вен по всему основанию — кровь в них казалось почти черной, и это добавляло его облику что-то… потустороннее.       Ей захотелось отследить ток его крови по одной из этих ниточек языком, чтобы почувствовать ритм его сердцебиения и теплоту бархатистой нежной кожи.       Кирке подняла на него взгляд и медленно опустилась руками на кровать, выгибая спину в пояснице. Она подобралась к нему по-кошачьи с тихим шуршащим звуком покрывала и высунула нежный язык, чтобы чувственно провести им по линии волосков на животе, ведущих к паху. Он напряг живот.       Терцо не хотел склонять ее к оральным ласкам даже каким-нибудь случайным намеком, но сейчас не смог ее отлучить, смотря в светлые влажные глаза. Она щурилась, когда замечала едва слышные изменения в его дыхании, продолжая кружить по животу, и мужчина чувствовал как загорается под прикосновениями ее языка рисунок Великое делание***, отнимая у него силу колен.              — Посмотришь на меня еще немного? — тихо кокетливо спросила она и склонилась ниже, чтобы провести плашмя языком по уздечке в зыбком обжигающем прикосновении. А потом слизала тяжелую каплю предэякулята.              Сатана и его демоны.              Каким был горячим ее язык — словно залитый в кокиль еще не остывший красный металл.       Она не моргала, и Терцо, обездвиженный ее взглядом, не мог пошевелить даже пальцем вытянутых по бокам рук. Он лишь шумно дышал через нос. Легкие не пускали стонов — он вообще не ощущал этого органа, чувствуя, как воздух застревает в трахее.              Кирке колдовала — языком и глазами перегоняла энергию из себя в его чресла.              А потом случайно разрушила свои чары, скользнув острым кончиком языка в щель на головке, и Терцо вновь почувствовал силу в руках, тем не менее потеряв ее в ногах и пояснице.       Кирке оторвали от члена резким единым движением — ухватив за подбородок одной рукой, надавив на щеки, заставив забавной восьмеркой приоткрыть рот. Вторая рука собрала ее ладони на груди в молящем движении, крепко удерживая за тонкие запястья.       Он несколько секунд посмотрел на нее как-то зло и страстно, а потом встряхнул за плененные руки и скользнул языком в ждущее пространство ее рта. Что-то в давящих на щеки пальцах и стекающей по подборку вязкой смеси их слюны заставило Кирке потечь еще сильнее — тягуче и горячо прямо на свои икры, на которые она уложила бедра.       Терцо укусил Кирке за подбородок и мощным импульсом своего тела покрыл девушку, заставляя шире раздвинуть ноги и устроить нежные подколенные ямочки на своих плечах.       Воткнув в покрывало одну расставленную пятерню у ее талии, другой рукой он спустился от шеи до паха и провел пальцами по припухшим складкам половых губ. Очень мокрых.              — Если тебе станет больно, ты сразу же скажешь мне, и мы добавим смазки. Хорошо?              Кирке кивнула и заскулила, когда почувствовала, как один палец входит в преддверие бархатных стенок, разделяя их со звонким хлюпом, и продвигается дальше, тупо упираясь. Терцо нахмурился.              — Как давно у тебя был секс, дорогая?              О.       Кирке подняла голову с покрывала, чтобы взглянуть на него и набраться смелости на честный ответ.              — У меня его не было…              Блондинка вся сжалась, ожидая, что он уберет от нее руки и бросит, потому что Катерина говорила, что мужчины боятся девственниц и пренебрегают ими. Она почему-то ей верила и думала, что ну вот сейчас получится отмолчаться, но не получилось.              — Сокровище, — Терцо лишь ухмыльнулся и согнул в ней палец, — капелькой твоей крови можно откупиться в любом ритуале от самых злых черных кредиторов, ты знала?              Кирке отрицательно помахала головой — она не изучала темного искусства.       Он крепко двинул пальцем на пробу, и Кирке шокировано мяукнула — мужчина попал по какому-то местечку, моментально пустившему электрический ток по низу живота, сосредотачивая огромную дозу тепла под пупком. Внимательно следя за ее реакцией, он погладил ее по внутренней шершавой стеночке еще несколько раз, а потом медленно ввел второй палец. Тот скользнул раскаленным ножом в масло.       Терцо отметил, что ей не было больно или дискомфортно — ей было хорошо. Стимуляция заставляла Кирке теряться в ощущениях и хвататься за его руки в противоречивых попытках — то убрать, то прижать ближе. Бедра, устроенные на его предплечьях, мелко дрожали, и она усиленно старалась развести их как можно шире, несмотря на инстинктивные спазмы, заставляющие колени смыкаться.              — Терцо, пожалуйста… Я не хочу пальцев, мне не нужны пальцы…              Девушка старалась сказать это как можно нежнее, но на выходе все равно получилось капризно.              — Хорошо, тогда дай мне секунду.              Он аккуратно извлек из нее пальцы, нежно опустил обратно на кровать ее ноги, поцеловав правую стопу в мягкую пяточку, и встал с кровати, двигаясь к тумбочке.       Кирке в приглушенном свете дверного проема заметила, как он простецким бытовым движением облизывает пальцы, прихватывая подушечки зубами, будто снимая липкий джем.              Матерь Божья.       Это ее убьет, но она не может перестать смотреть.              Обратно он вернулся со стеклянной бутылочкой в руках, которую старался нагреть в ладони, постояв немного у основания кровати и полюбовавшись на разрумянившуюся ведьму с лукавыми глазами.       Крышечка откупорилась с тихим хлопком, и Терцо сложил ладонь лодочкой, помещая туда немного масла. Ладан уступил пространство для аромата ванили.       Кирке с любопытством наблюдала за его действиями.              Это масло? Интересно, оно съедобное?..              Терцо вернулся к ней, занимая прежнее положение, и, сжав ладонь, вылил пригоршню масла на гладкую кожу паха, позволяя ему свободно стекать в губы и влагалище. Кирке вздрогнула — хоть она и ожидала этого, но все равно ощущения были необычными.       Мужчина расценил ее реакцию по-своему:              — Холодно?       — Нет… Нет, все хорошо, тепло.              Она улыбнулась ему на выдохе сквозь зубы, и Терцо склонился к девушке, чтобы прихватить ее губы в поцелуе, отвлекая от процесса распределения смазки между органами.              Почувствовав, как головка давит на вход, Кирке испуганно засопела и подала вверх бедра.              — Мы всегда можем остановиться, если тебе вдруг станет больно или неприятно.              Терцо отпрянул от Кирке и понял по ее дрогнувшей коленке, что девушка начала иррационально бояться проникновения.              — Ну что ты?… — Мужчина вновь припал к ее губам коротким поцелуем, — девочка…              Мокро прижался к ее векам, щекам и кончику носа.       Обращение пробежалось быстрой щекоткой изнутри, и она подалась бедрами к мужчине: «можно». Он улыбался ей, и это неслабо успокаивало.              — Если хочешь, то можешь свести колени вот так.              Терцо устроился у ее ног, снимая те со своих плечей, и прижимая икрами к своим груди и животу, соединяя за щиколотки. А потом навалился всем весом, и был так близок к ее губам и дыханию, что Кирке активно покивала:              — Так лучше…              Он кивнул в ответ, снова улыбнулся и ошарашил Кирке неожиданным проникновением. Ее рот театрально сложился в букву «О», и она смешно пискнула как резиновая игрушка для щенка.       Терцо не смог идентифицировать ее реакцию как однозначный показатель удовольствия или боли, поэтому опустил взгляд вниз, немного выходя из нее — несмотря на обилие искусственной и естественной смазки — на стволе было немного крови.              — Больно?       — Нет… — Она смотрела на него удивленно, — скорее просто странно… Много…              Мужчина расслабился.              — Хорошо, — он легко чмокнул ее в губы, — это хорошо.              В ней было восхитительно узко, мягко и горячо, и Терцо уже не был уверен, что выдержит все отсчитанные британскими учеными двенадцать минут, выданные на половой акт.       На пробу толкнулся еще раз — она судорожно вдохнула и устроила дрожащие пальцы у него на щеках. А потом еще раз, и на его выдох пришел ее вдох.       И Кирке затянула его в какой-то неясный для нее самой ритм вдохов и выдохов, вторя такту падения капель зимнего дождя за окном. Терцо перестал чувствовать время и тело — только горящий синем пламенем шар в пояснице и ее трепещущие стенки.       Когда ей на шею упала капелька его пота с виска, Кирке будто очнулась от транса, вновь слыша звуки, чувствуя запахи и отпустила себя в дрожащий оргазм, изливаясь на Терцо горячей терпкой влагой.       Кирке задыхалась, но повинуясь каким-то потусторонним инстинктам, отняла руку Терцо от его рта и положила себе на шею, сжимая и отбирая у себя доступ к оставшимся крохам воздуха.              — Пожалуйста…              Терцо рыкнул, мотнул головой, словно взбешенный тибетский як, и придавил артерии чуть ниже подбородка, задерживая приток крови и кислорода. Кирке очаровательно покраснела и свела брови в истомной муке. Ей казалось, что сила его толчков сейчас разрушит ее изнутри.       А он продолжал врезаться все сильнее и сильнее, ритмично сжимая тонкую шейку, пытаясь расслабить кипящий узел у основания члена.       Когда Кирке заплакала на хриплом выдохе, он растаял жемчужной влагой внутри нее и покрыл алое мокрое лицо поцелуями. Сложенная вдвое под телом Терцо девушка, получив доступ к кислороду, начала тихо постанывать в такт содроганиям тела. Все, что оставляло ее в реальности — его руки, крепко державшие ее запястья, и тихий шепот на старой латыни.              Сила из чресел плавно перетекла в ноги и руки, и Терцо освободил тело Кирке от собственной тяжести. Его трясло.       Но когда она погрузила пальцы в липкое месиво из крови и спермы и опустила эту смесь ему на язык как кусочек просфоры кроткому прихожанину на причастии, он почувствовал вкус молока и железа — его затрясло еще сильнее.       Затрясло в благоговении и принятии сущего.       Затрясло от силы ее благословения.       

      ▼⚙▲

             Сидя в ванной несколько часов спустя, Кирке набирала бабушке и плакала — ей надо было что-то решить, но она не могла, совершенно обессиленная и измученная тем, что только что произошло.              — Бабуля, привет! — Она опередила ее приветствие дрожащим голосом, — как бы ты поступила, если бы ты не знала, что между тобой и мужчиной мечты, — Кирке еще горше всхлипнула, — но ты поняла, что любишь его?...              Бабушка молчала.       А потом тяжело вздохнула и пробормотала:       — Я бы осталась с ним и приковала бы к батарее. И не кормила, пока не услышала бы ответного признания в любви.       И тут она услышала, как бабушка плачет.       — Бабушка…       — Я люблю тебя, моя крошка, но просто боюсь. И все равно я считаю тебя умной девочкой и верю, что ты делаешь все правильно, беседуя с головой чаще, чем твоя покойная мать.       — Я люблю тебя, — Кирке улыбнулась и вытерла слезы запястьем левой руки, — очень.              На кухне Терцо в одних брюках… варил для нее омлет. Вот как она себе и представляла — в пакетике, подпаленном по краям температурой конфорки в небольшой черной кастрюльке.       На столе стояла открытая баночка джема и вазочки с фруктами, которые перекочевали из гостиной.       Кирке тихо рассмеялась, выдав себя.       Терцо обернулся и, лукаво ухмыльнувшись, нахмурился:              — Что ты смеешься, пташка? Я жалок?       — Нет, что ты, Терцо!              Он поймал ее, теплую и пахнущую ромовой булочкой, в крепкие объятия со спины, щекотно расцеловывая шею:              — Сейчас будешь отвечать, почему ты смеялась над моими муками…              А потом он взял ее, уложив животом на гладкую прохладную поверхность стола, прихватывая зубами трогательные крылья лопаток, ходуном ходящих под разгоряченной кожей. И пока он вбивался в нее, нетерпеливый и желанный, Кирке разорвала букет азалий на мелкие кусочки зелени.       

▼⚙▲

      Октябрь выдался в этом году дождливым — Сестра Император жаловалась на ноющую боль в коленях Нихилу, у которого то и дело вступало в спину.       Сейчас у них был взаимозачет по жалобам на здоровье за бокалом вина в тихом кабинете Император.              — Ты не думала окончательно сложить права и уйти на покой, Сестра? Учитывая то, что замена тебе уже нашлась… Заняться собой и отношениями…              Старый пройдоха в конце своей речи лукаво улыбнулся, и Император почувствовала острое раздражение — на что бы он не намекал, она все еще помнит!..              За дверью раздался частый стук каблучков, а потом в кабинет влетела замена , не дав Сестре Император шанса на ответ.       У Цирцеи были совершенно дикие глаза, и она держалась за низ живота.              — Папа, Сестра… — У девушки сильно дрожал голос, и она смотрела на Император с мольбой, — я не знаю точно, но, кажется, началось…              Сатана.       Пожилая женщина сглотнула комок в горле.              — Погоди, присядь, — она поднялась и протянула к блондинке руки, — Цирцея, не переживай, это вполне могут быть тренировочные!..              И тут они обе опустили взгляд на жидкость, стекающую по ее видневшимся из длинных разрезов платья бедрам.       Кирке взвизгнула и присела, охваченная огнем схватки.              — Это все? Все началось?..              Сестре хотелось ее утешить, но было нечем, поэтому она просто послала Нихила за Сестрой Моникой, Элизабет (в качестве моральной поддержки и инструктора по дыханию в живот) и Терцо (все же Духовенство пришло к выводу, что присутствие отца ребенка положительно влияет на процесс родов).       Гулетты подтянулись с пеленками без зова.              Через шесть часов двадцать восемь минут третьего октября на свет появился крупный мальчик. Один глаз зеленый, а второй белый с точкой зрачка.       

▼⚙▲

             Сестра Моника выдохнула сигаретный дым и хрипло усмехнулась в лицо приятельнице:       — Хитрая старая сука.       — Какая есть, — Сестра оттирала влажной пеленкой кровь роженицы с рук и щеки, — по крайней мере, я уберегла сына — отца двоих детей нельзя убить или устранить, только разжаловать из Папы в Кардинала, да еще и без ущерба Духовенству — родился наследник кровной линии Эмеритусов. Сестра Император была счастлива.