Kyrie Еleison

«Скорбь и горесть постигли меня; заповеди Твои – утешение моё.»

      — Елизавета, немедленно отойди от неё! — закричал Варсонофий. Монах тяжёлой походкой направился к дочерям. Серые, похожие на грозовое небо, глаза сверкали холодной сталью. Он поджал тонкие губы, загорелый лоб был испещрён морщинами, под глазами залегли тени. Горячим вихрем ярость клокотала в сердце мужчины. Он с трудом сдерживал её, сжимая кулаки. Последний раз он был так зол, когда Ольга пыталась забрать детей в Москву. В тот момент он был готов броситься на любого, кто встанет между ним и его дочерями.       Елизавета заметила, что в волосах отца появилась седина, напоминая смесь соли и перца. Весь в чёрном, став будто бы ещё выше, он напоминал Лизе исполина, на пути которого нельзя стоять — затопчет. Девушка была небольшого роста, а сейчас сутулилась и старалась стать ещё меньше, будто подсознательно надеялась, что отец её не заметит и промчит мимо. Она прижалась к сестре сильнее, и Алиса обняла Елизавету, огораживая её от бури, которая шла на них.       Лицо Алисы приняло враждебное выражение. Прямо как в детстве, когда ей не удавалось получить желаемое, она немного выдвигала нижнюю челюсть, чтобы уголки губ устремились вниз, сводила брови к переносице и тяжело дышала, раздувая ноздри. Девушка была готова принять на себя удар. Сильная, смелая и независимая… Лизу восхищала эта сторона сестры. Жизнь в монастыре, в месте, где нужно отречься от своей воли, от самого себя, была для Алисы мучением. Она не могла подчиняться чужим людям, которые не вызывали у неё уважения. Девочка, как дикая необъезженная лошадь, брыкалась и рвалась на свободу. Лизу же было легко запугать выдуманным или реальным злом, бесами и Божьей карой. Она была послушной и кроткой, никогда не перечила и выполняла все послушания без жалоб. Она не уставала стоять на длинных монастырских службах, усердно молилась, в первую очередь за маму, чтобы бесы отпустили её. Алиса же не могла стоять дольше тридцати минут и после старалась сбежать в сарай с кроликами.       Подумать только! За годы, проведённые в монастыре, Елизавета и забыла, каково это: ощущать, что человек на твоей стороне, готов принять удар на себя, чтобы не подставить любимого. В монастыре подобное каралось. Если ты за кого-то вступаешься, то, значит, испытываешь к этому человеку тёплые чувства. А откуда они у тебя появились? В этом месте, доме Бога, ты должен думать только о Нём и любить только Его.       Даже отец отдалился от них, когда принял монашеский сан. Всё время он работал в монастыре, а когда не работал — молился. Времени на дочерей не осталось. Патрикея уверила его, что под её крылом девочки будут воспитываться по всем христианским канонам. Алиса злилась, потому что хотела уехать к маме, жить как нормальные люди, в тепле и достатке. Воспитательницы не жалели розги для девушки. Однажды, после одного особо сильного наказания, когда даже Лиза отвернулась от неё, Алиса сбежала.       — Ты же знаешь, что они бесноватые. Московский бес их взял! Лиза! — гремел мужчина. Холодный и жёсткий голос отзывался внутри. Елизавета обернулась на монаха. В глазах начало двоиться, звон в ушах заглушал тихий голос Алисы, которая что-то шептала, к горлу подкатила тошнота, колени мелко задрожали.       Монах подошёл ближе. Он схватил Елизавету за руку, резко повернув её на себя. Девушка вскрикнула от резкой боли, но тут же замолкла, прикусив нижнюю губу. Ноги Елизаветы подкосились, она почти повисла на руках отца, но смогла удержаться. Варсонофий опешил, тут же ослабил хватку, мягко поддерживая дочь. С лица мужчины пропала былая ярость, в глазах появилась тревога. За те секунды перед глазами монаха пронеслись тысячи возможных вариантов, как девушка могла получить такие травмы. Он заглянул в лицо дочери и болезненно сощурился, будто тоже ощущал ту боль, которую испытывает Лиза. Разбитая щека и губы, опухшие от слёз глаза, очевидно, были синяки на руках и ещё… много чего, о чём Варсонофий не хотел думать. На подсознательном уровне он уже понял, что произошло, по тонкому излому бровей, по дрожащим губам, по тому, как она стыдливо прячет глаза и прикрывает живот.       — Что произошло? — Голос мужчины был мягким и обволакивающим. — Расскажи мне.       Елизавета подняла глаза на отца. Он заметил, что во взгляде дочери что-то поменялось, будто её надломили. Не было той чистоты, невинности и открытости этому миру. На их место встали боль, обида и холодная злоба.       — Спроси у Патрикеи. Это ты ей это позволил, — холодно отчеканила слова девушка. Варсонофий попытался обнять дочку, но та отшатнулась от него и, взявшись за локоть сестры, пошла в сторону машины.       Варсонофий кивнул своим мыслям и молча зашагал в сторону ворот белокаменного монастыря.       — Ты как? — Алиса заглянула в глаза сестры. Девушка кивнула и вымученно улыбнулась уголком губ.       В салоне машины приторно пахло вишней. От этого запаха Елизавету начинало подташнивать, и девушка открыла окно. Алиса, пытаясь переключить сестру, весело подмигнула и аккуратно взяла её ладонь в свою. Лиза улыбнулась уголками губ и отвернулась к окну. Алиса что-то обсуждала с парнем за рулём. Он включил радио. Шёл прогноз погоды. Елизавета была глубоко погружена в свои мысли и не обращала внимание на беседу сестры и её друга. Перёд её глазами проносились воспоминания о матери… С высоты своих лет девушка поняла, что маме семья, скорее, мешала. Кто знает, может, она не хотела замуж, детей, но так сложилось? Или она позже поняла, что хочет от жизни другого. Она всегда была в погоне за красивой жизнью, а сейчас умирает страшной смертью в стенах больницы. «Пути Господни неисповедимы», — пронеслось в голове Елизаветы.       За всё время Ольга не интересовалась жизнью младшей дочери. Наверное, приняла её выбор остаться в монастыре. Но насколько такое решение ребёнка можно считать осмысленным? Девушке сложно было ответить себе на этот вопрос.       — Лиз, сразу в больницу поедем. Там приёмные часы скоро закончатся, — сказала Алиса, посмотрев время на телефоне. Лиза не обращала на неё внимания. — Всё будет хорошо, — проговорила она и мягко улыбнулась.       Елизавета кивнула. Девушка заметила, как та выросла за время их разлуки. Ушли несуразные подростковые черты лица, но глаза её по-детски горели. Лиза искренне желала ей счастья. Но всё омрачало то, что она бросила Юру. Елизавета прохладно относилась к детям, но Юра был очень хорошим и умным ребёнком. Она просто не понимала, как можно так жестоко бросить своего ребёнка и даже не навещать его.       Через несколько часов они были у больницы. Её стены выглядели сильно потрёпанными, где-то пошли трещинами, где-то отошла штукатурка, оголяя красный кирпич. Под самой крышей больницы было видно название и страшные слова: «Онкологический центр». Буквы под лучами солнца сильно выгорели и побледнели. Вид здания вызвал у девушки неприятные мурашки вдоль спины. «Тут и здоровый сляжет», — подумала Лиза.       По спине Елизаветы побежал холодок. Внутри появилось неприятное, липкое чувство. Одновременно ей стало страшно от осознания, что есть такие страшные болезни, и в то же время появились радость и облегчение от того, что это произошло не с ней. Девушка перекрестилась и вышла из машины.       Лицо Алисы ничего не выражало. Она уже привыкла к этой обстановке, привыкла к этим стенам, и они не казались ей удручающими. Девушка перекинулась через сидение и сказала:       — Кис, мы на полчаса-час.       Парень потянулся к ней и быстро чмокнул в губы, от чего девушка весело засмеялась, а её щёки слегка порозовели.       Лиза кинула на парочку ястребиный взгляд. Ещё с детства девушку раздражали все эти влюблённые, с их поцелуями и объятиями. Часто в храме проводили венчания, и порой молодожёны слишком много себе позволяли. Всё это порочно, грязно и пошло. Алиса заметила раздражение сестры и, поцеловав парня ещё глубже, вышла, поправляя помаду. Лиза направилась ко входу в больницу, а Алиса закурила.       Елизавета замерла перед ступеньками. Волнение сковывало её, дыхание спёрло, но в голове не было ни единой мысли. Перед ней прошла бабушка. Старость погнула её спину, а длинная жизнь отразилась в глазах.       — Ой, здравствуйте! — кротко она поприветствовала девушку.       — Добрый день… — Тон Елизаветы был задумчив и не располагал к дальнейшему разговору.       — Ты монахиня, да? — спросила старушка, всматриваясь в одеяние Лизы.       — Нет, — коротко ответила она.       — Ага… — Бабушку не интересовало наличие духовного сана у девушки. Видимо, просто то, что она является послушницей, уже очень весомо для неё. — Вот! — Она достала из сумки фотографию молодого парня. Такого же кареглазого. Но, глядя на него, девушка чувствовала, что в его жизненном сосуде почти ничего не осталось. — Помолись, пожалуйста, за моего внука. Видишь, какой хороший парень. Ради Бога, помолись! — На глазах старушки выступили слёзы. Она боялась, что девушка сейчас откажется, отвернётся.       — Я… Хорошо… — Елизавете стало неловко за тот тон, с которым она общалась с женщиной. Та убрала фотографию в сумку и достала кошелёк.       — Раб Божий Алексей… — промолвила она и достала несколько купюр. — А… Вот! Возьми… — Бабушка протянула деньги девушке и грустно улыбнулась.       — Не возьму. Богу это безразлично, а мне не нужно.       — Спасибо! С Богом тебя… — Бабушка обернулась на девушку и, хромая на одну ногу, пошла в сторону автобусной остановки.       Алиса вбежала по лестнице ко входу, обдавая Лизу шлейфом из сигаретного дыма и дешёвых сладких духов, увлекая за собой сестру. Они поздоровались с охранником и прошли дальше в отделения.       — Я только сразу скажу. Она сильно изменилась. Так что ты не пугайся… Не отводи от неё глаза от неловкости, мама этого не любит и сразу замечает.       — Поняла, — сухо произнесла Лиза. Девушка ждала, что мама будет рада её видеть, захочет обнять, может, даже у неё польются слёзы. Морально Елизавета готовилась поддержать её, взять за руку, обнять.       Через два лестничных пролёта сёстры оказались в нужном крыле. Им встречались люди в белых халатах, от которых у Елизаветы всё застывало внутри. Девушки прошли в палату. На кровати лежала обессиленная женщина, в бледных глазах застыло страдание, желание прекратить мучение, даже если цена этому — смерть. Лиза не сразу узнала мать. Она лежала, похожая на скелет, в худые руки были воткнуты капельницы, вся она была в каких-то пищащих датчиках. В палате ощущался сильный запах лекарств. В нос вдруг ударил запах немощного тела. Елизавета совершила над собой усилие, чтобы не поморщить нос. Волос на голове матери не было, глаза сильно впали, а кожа была будто прозрачной. Невозможно было игнорировать и полное отсутствие груди.       — Зачем ты привела её? — слабым голосом спросила мама у старшей дочери. Алисе стало неловко, щёки загорелись красным. Она быстро обернулась на Лизу, потом вернулась к матери.       — Ну, мам… Я просто подумала, что ты будешь рада… — почти шёпотом проговорила она.       — Нужно было спросить, — жестко прозвучал бледный от болезни голос. Мама холодно посмотрела на Лизу и отвернула голову к стене. Женщине стоило это последних сил. Она тяжело вздохнула и уснула.       — Пойдём… — Алиса потупила глаза. Между сёстрами будто вновь появилась пропасть.       Елизавета почувствовала, как в груди образуется дыра. Стало так больно, что у девушки сбилось дыхание. В горле возник ком, мешающий сказать даже слово. Жгучая обида разлилась в сердце. В голове набатом бил один вопрос: «За что? За что? За что?». За что так сухо, холодно? За что так жестоко?       Девушка попятилась к стене, а когда упёрлась в неё спиной, то выбежала из палаты. Почти сразу за ней вышла сестра. Взяла за руку. Она что-то говорила, но Лиза её не слушала. У неё перед глазами застыло выражение маминого лица, его бесстрастность, прохлада взгляда, сухость голоса.       — Лизунь, ну ты чего? Ладно… Она просто не в настроении сегодня. Она любит тебя. Ты же её. — Девушка грустно улыбалась.       Лиза покачала головой, освобождая руку от руки сестры. Она ничего не могла сказать, не могла больше оставаться тут. Стены давили на мозг, запах лекарств душил, белые халаты мелькали перед глазами. Елизавета не помнила, как оказалась на улице. В глаза ударило солнце, заставляя девушку поморщиться. Только тут у неё получилось вздохнуть полной грудью. Её внимание привлекло какое-то шевеление на земле. На горячем асфальте лежала ещё живая бабочка. Она раскрыла крылья и всё пыталась встать, но у неё совсем не получалось. Нежные лапки жёг асфальт, а солнце нещадно палило крылья. В чём повинно несчастное насекомое? За что ему такая смерть? Елизавета почувствовала, что она так похожа на неё, на эту бабочку. Пытается встать, несмотря на все жизненные трудности, но получится ли у неё не сгореть, а отойти в тень, набраться там сил, чтобы продолжить жить и радоваться этой жизни. Девушка уже протянула руку, чтобы перенести бабочку в тень, но её за локоть схватила Алиса и повела в сторону, к больничному парку. Старшая сестра без конца болтала, будто боялась остаться в тишине.       Парк был маленьким и неухоженным, но это, на удивление, не портило впечатление о нём. Была в этом какая-то своя романтика. Повсюду росли кусты сирени и высились стволы тополей. Вдоль дорожки стояли жёлтые скамейки. Краска на них из-за времени потрескалась, и сквозь трещинки просачивался коричневый цвет. На некоторых сидели пациенты с близкими. Лиза отметила, что эти пациенты выглядели намного лучше, чем мама. Перед ней предстала картина, как девочка что-то оживлённо рассказывает маме, а та её внимательно слушает, хотя по её лицу было видно, что ей тяжело это даётся. Серая кожа казалась почти прозрачной, а лысая голова ясно говорила о том, что она давно здесь находится. Но, несмотря на ту боль, что испытывала женщина, её глаза горели любовью.       «Искушение», — подумала Лиза. Эта картина была как соль на рану. Девушка перевела взгляд на больницу и ахнула, когда увидела в окне маму, которая прожигала её взглядом. Женщина еле стояла и когда поняла, что её заметили, задёрнула занавески. Девушка присела на свободную скамейку, но через несколько минут к ней подсел парень.       — Вы не против? — спросил он, скорее из приличия, нежели его интересовал её ответ. Девушке показалось его лицо очень знакомым. Сознание пробило, будто молнией: это тот, за кого просила помолиться…       — Бабушка вашу организацию любит. — Парень улыбнулся тонкими губами. В карих глазах отразился смех, хотя тон его был серьёзным.       — М? — Елизавета уставилась на него с немым вопросом. Она сложила разбитые руки, чтобы он не заметил ссадин.       — Ну, церковь там… Попы, монашки, всё такое… Я не против вас, не подумайте. Даже, наверно, благодарен. Так повесился бы на простыне в палате. Надоело всё, — тяжело проговорил он. Было видно, что каждое слово давалось ему с трудом. Парень глубоко дышал и морщился.       — Что остановило? — Голос Лизы был тихим и бесцветным. Она вдруг почувствовала сильную усталость, захотелось закрыть глаза и заснуть.       — Бабушка. Самоубийц не отпевают, а для неё это важно. Она у нас одна осталась. Родители укатили куда-то, и только бабушка нас воспитывала. Сколько она денег на меня тратит. Сестрёнка из-за этого свои школьные балетки клеила. На новые денег нет. — Алексей с досадой покачал головой.       — Может, еще что-то изменится. Бывают же чудеса.       — В вашем мире волшебных бородатых дядь на небе, бесов и так далее, может, и есть, а в реальном — чудес не бывает.       — Самоубийство — непростительный грех. — Девушка с трудом сдерживала эмоции. Ей было тяжело говорить с человеком, который не разделяет её мнения. Но чего таить, интересно…       — Самоубийство не прощают, а убийства, изнасилования — да? — засмеялся он. Из-за худобы у него сильно выделялись ключицы и локти, осунувшееся лицо словно держалось только на скуловых костях.       — Да. Рах, благоразумный разбойник, стал первым человеком в Раю. Иисус помиловал его, ведь он раскаялся. — Лиза быстро затараторила, доказывая свою правоту.       — Бред же. Вы-то сами как считаете? — Он сощурился, ожидая ответа.       — Не нам судить. Если веришь в Бога, то видишь его везде. Видишь высший замысел…       — Ну да, конечно… Дети гибнут, происходят катастрофы с тысячами жертв, и всё это — замысел? Мне двадцать четыре. Я почти труп и, вместо того, что бы ставить сестру на ноги, — корчусь тут. Это тоже замысел? — В карих глазах заблестели слёзы, но Алексей быстро сморгнул их, сдерживая эмоции.       Елизавета молчала. А что она могла ответить умирающему человеку? Отец, наверное, нашёл бы нужные слова. Но она не он.       — Мне очень жаль… — Елизавета мягко положила руку на угловатое плечо юноши. — В конце всё умрёт. — Девушка встала и кивнула парню на прощание. Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду.       В стороне, за территорией больницы, стояла Алиса и курила. Машины её парня не было видно. Елизавета встала рядом с сестрой. Под впечатлением от недавнего разговора она была задумчивой и молчаливой.       — Уехал на заправку. Скоро вернётся, — сказала старшая сестра, выкидывая окурок.       — Он отец Юры? — спросила Лиза. Алиса достала из сумочки пачку сигарет и, зажав одну губами, принялась искать зажигалку. Затем отрицательно покачала головой.       — Нет. Он не знает, что у меня есть ребёнок, — проговорила она, зажигая сигарету.       — Ты лжёшь ему? — Девушка широко раскрыла глаза.       — Почему? Просто недоговариваю. Да и должна же быть какая-то загадка в женщине. Зачем прям всё нараспашку? — рассмеялась старшая сестра.       — Алиса… — покачала голой Елизавета.       — О! Прям как папа, тот же тон… Я чувствую… Чувствую… Православие… — Алиса по-доброму рассмеялась. — Я не в обиду. Занимайся, верь во что хочешь, но других жизни не учи… И себя тоже береги… — сказала она уже тише, рассматривая синяк на щеке сестры.       — Я позвоню?       Алиса достала телефон и протянула сестре.       Лиза по памяти набрала домашний номер Александры. Когда послышались гудки, то сердце послушницы забилось чаще в предвкушении. Мысли начали путаться. О чём сказать? Что спросить? А если она не захочет слушать? Всё-таки Лиза не знала, по какой причине девушка покинула монастырь. Может быть, она сама захотела уйти, передумала…       — Кто? — спросил строгий женский голос.       — Я к Александре… — Лизе показался свой собственный голос каким-то жалким, слабым и дрожащим.       — Мам, кто там? Ко мне? Всё, я сама… — крикнула Саша на фоне.       От голоса подруги внутри Елизаветы всё замерло, кажется, она забыла как дышать.       — Я слушаю, — весело проговорила Саша.       — Это я… Привет…       — Лиза! Я так рада тебя слышать! Мне так жаль! За мной они приехали… Что я могла сделать? А ты ушла тогда… Я приеду за тобой позже. Устроюсь тут, — воодушевлённо затараторила она.       — Саша! Кто там?! — Женский голос прервал Александру.       — Всё будет хорошо, я обещаю. Пока!       Услышав протяжные гудки, Лиза закрыла телефон-раскладушку. На душе стало радостно, но вместе с тем паршиво. Радостно от того, что Лиза поняла, что у дорогого человека всё хорошо, а паршиво от осознания, что они обе заложницы ситуации и что их судьбы решают люди непонимающие и жестокие.       Вскоре подъехал парень Алисы. Он не скрывал раздражение, которое испытывал к Елизавете. Взгляд его был холодным и колючим. Впрочем, Лиза отвечала ему тем же. Высокий, с пухлыми губами и широкими бровями, он казался послушнице слишком смазливым и высокомерным. Но раз Алисе он нравится, пускай… Хлопнув дверью, он вышел из машины. Демонстративно вальяжно прошёл мимо Елизаветы и заключил в нескромные объятия Алису. Девушка взвизгнула, когда он ущипнул её за попу, и шутливо начала бить ему в грудь кулаками.       — Нет, она не будет с нами жить, — вдруг серьёзно проговорил он. Слова его звучали не громко, но так, чтобы Лиза услышала.       — Почему? Она хорошая. И посмотри на неё… Там же что-то у них происходит. — Алиса всплеснула руками. Тонкие брови взметнулись вверх, глаза наполнились мольбой.       — А ты тут при чём? — выплюнул он.       — В смысле? Я её сестра вообще-то. И квартира мамина, а не твоя. — Алиса отошла от парня, но он остановил её за руку.       — Не неси херню. Она же пришибленная! Будет так ходить у нас. Что скажут на районе? — Парень понизил голос и угрожающе сжал запястье девушки.       — Да пофиг мне на твой район… Ай, блин, отпусти!.. — Алиса вырвала руку из его цепких пальцев.       — Тогда я ухожу. Иди с ней! — закричал он и от злобы пнул камушек, лежащий на дороге.       — И пойду… — В глазах девушки встали слёзы. Она в последний раз обернулась на любимого и, что-то решив внутри себя, подошла к сестре. — Ну, до дома на метро. — Алиса улыбнулась, аккуратно утирая глаза, чтобы не смазать тушь.       — Да отвезу я вас, — пробурчал парень Алисы, поставив руки на пояс.              «Имею ли я право лишать её счастья с тем, кого она любит?» — пронеслось в голове Лизы. Она не хотела возвращаться в монастырь, но больше этого не желала мешать родному человеку. Да, она не живёт по всем Божьим канонам. Курит и матерится… Но ведь близким всегда позволено больше, чем всем остальным. Лизавета видела, что, несмотря на все недостатки, Алиса оставалась светлой, смелой и доброй. Она понимала, что у сестры жизнь не легче, что ей тоже очень тяжело. Возможно, именно благодаря любви к нему она ещё держится и не сдаётся.       — Алиса, а вы меня когда отвезёте? У меня там послушание… Нужно успеть до вечера, — спокойным голосом проговорила Елизавета.       — Я же сказала, что ты будешь со мной жить. — Алиса свела брови к переносице и скривила губы. Она уже всё решила и не ждала от сестры возражений.       — Нет, я не хочу. Там спокойней. Природа, Бог…       — Какой Бог, Лиза? Ты в своём уме? — Старшая сестра широко раскрыла глаза и уставилась на синяк Лизы.       — А ты? Я не хочу жить в таком разврате, как ты или мама. Я не хочу этого. Лучше так… Чем как ты… Упасть… — Елизавета закусила губу и отвела глаза, щёки её покрылись румянцем. Ей было до ужаса стыдно говорить подобное сестре в лицо, после всего, что было между ними.       — Лиз… Ты из-за него? Не нужно. Пошёл он в жопу.       — Эй! Ты офигел, что ли? — Услышав её на расстоянии, парень в недоумении уставился на Алису.       — У тебя есть шанс построить отношения с ним. Он вроде неплохой. Я не хочу тебе мешать. А мешать я буду… Я ничего не знаю. У тебя тут мама. И без меня проблем куча. Правда. Мне там будет лучше. — Мысли в голове Елизаветы путались, она старалась подбирать слова, чтобы точно убедить сестру. Зелёные глаза были полны искренней мольбы оставить её.       — Ты уверена? — тихо спросила Алиса.       — Да, — как можно твёрже проговорила Елизавета.       — Короче. Я тебе сейчас напишу номер. Ты в любой момент звони. Даже ночью. Вдруг что-то будет нужно, или ты решишь уйти… — Старшая сестра закопошилась в сумочке. Нашла блокнотик с блёстками и маленькой ручкой и быстро написала номер.       — Спасибо. — Лиза сложила листочек и сжала его в руках.       Обратно они ехали в тишине. Головная боль, наступавшая, словно морской прилив, накатами, наконец отступила. Но тянущее ощущение внизу живота оставалось той же силы. Девушка старалась как-то по-другому сесть, чтобы избавиться от него, но особого облегчения это не приносило. Алиса была задумчивой, обычно весёлая и громкая, она молчала и смотрела в окно на проносящиеся мимо глаз машины. Сестры долго прощались. Никто из них не мог найти слов. Алиса резко притянула сестру к себе, шумно вдыхая воздух.       — Я буду скучать. Всегда скучала… — тихо, в самое ухо проговорила старшая сестра. Лиза хотела ответить, но в горле встал ком. Она лишь сильнее прижалась к сестре. Алиса отстранилась и, ткнув пальцем в кончик носа, как в детстве, рассмеялась, смахивая слёзы. Лиза тоже улыбнулась сестре и отошла в сторону к воротам.       Сердце Елизаветы выскакивало из груди. Возвращаться было страшно. Она медленно ступала, будто старалась отсрочить разбирательства. Она ушла, не спросила разрешения у матушки, бросила свои послушания. Игуменья может поднять вопрос об изгнании. Лиза понимала, что такое дерзкое нарушение устава монастыря не могло остаться без внимания. Одно дело сбежать, когда никто не видит, другое — устроить семейную драму под его стенами и уехать. Может, отец смог бы помочь, но девушка не хотела просить его о чём-то. Даже если всё удастся уладить, то что делать с косыми взглядами сестёр и тихими, будто обращёнными не к ней, пересудами. Виски снова начали пульсировать. В спину дул прохладный ветер. Елизавета запрокинула голову и посмотрела на голубое небо, покрытое перистыми облаками, глубоко вздохнула и, переступая через себя, прошла на территорию монастыря. «Будь что будет. На всё Божья воля. Если Он не желает, чтобы я тут была, то я не буду сопротивляться», — подумала она. На территории монастыря работали сёстры, как ни странно, никто даже не посмотрел на неё. На ступенях храма стояла игуменья. Она подозвала послушницу к себе. Лиза шла к ней на негнущихся, будто ватных ногах. Девушка думала, что сказать, но в голову ничего не приходило.       — Иди к себе и отдыхай. На неделю я тебя освобождаю от всех послушаний, ходи только на службы. — Игуменья по-матерински улыбнулась Елизавете и мягко взяла её за руку.       — Почему? — тихо спросила Лиза. Она не верила своим ушам.       — Приходил твой папа… Он очень любит тебя, ты знаешь? — спросила матушка. Елизавета кивнула. — Ступай…       Неделя пролетела незаметно. Елизавета не могла вспомнить, когда она так много спала. Урывками Лиза узнала, что произошло, когда она уехала с сестрой. Оказывается, отец при всех отчитал Патрикею, но так, что никто, кроме них двоих, не понимал, о чём они говорили. Трудницы рассказали, что видели, как через очки женщины даже текли слёзы. Но Елизавета не верила им. Лиза была уверена, что такой сухарь не способен на подобное. Потом он ушёл к игуменье и о чём-то долго говорил с ней. На всех трапезах Патрикея сидела в отдалении от Елизаветы. Как выяснилось позже, игуменья жёстко наказала её за самовольное поведение. Но никто до конца не знал, что произошло, все их версии были далеки от правды. Что радовало Елизавету. Ведь она не будет опозорена тем, что лишилась чести. К концу недели Лизавета попросила дать ей работу, чем приятно удивила игуменью. Казалось, что жизнь налаживается: Патрикея больше не трогала её, службы проходили легко, а работа была в радость.       Закончив чистить картошку, Лиза взглянула на часы. Девушка поняла, что уже опаздывает на службу. Она спешно сняла фартук и быстрым шагом направилась в храм.       В храме было тяжело дышать. Солнечный свет почти не проникал в Божий дом. В каждом подсвечнике горели свечи. Послушницы, склонив головы, следили, чтобы ни одна свеча не потухла. Они усердно убирали огарки, натирали стальные подсвечники, покрытые латунью, до золотого блеска, ставили новые тонкие свечи, поджигая их от других. Если подойти к подсвечнику слишком близко, то можно было почувствовать терпкий запах горчичного мёда. Пасека, находившаяся совсем рядом с монастырём, поставляла им натуральный пчелиный воск. Игуменья следила за качеством не только самого воска, пробуя его на вкус и безошибочно определяя, есть ли в нём парафин, но и за качеством фитилей. Жар от множества свечей обволакивал лицо, приятно пригревая. Если закрыть глаза, то можно было подумать, будто по щекам тебя гладят ангелы. Густой от ладана воздух, монотонное чтение молитв, жар от свечей не давали отвлекаться от общения с Богом.       Игуменья заметила вошедшую в храм Лизу и медленно направилась к ней. С каждым днём она выглядела всё хуже. Старость отнимала у женщины здоровье и жизненные силы. Хронические болезни вновь стали мучить женщину, но она не пользовалась лекарствами и не обращалась к врачам, вверяя свою жизнь Богу. Игуменья взяла Лизу за плечо и отвела её в сторону от остальных.       — Твоя мама… — Женщина не знала, как продолжить. Строгий взгляд водянистых старых глаз стал мягче. Сморщенные губы были тонкие, будто как нить.       — Я поняла. — Девушка кивнула и, поклонившись, отошла от игуменьи. Старушка смотрела вслед послушнице, пока её внимание не привлекли сёстры.       Внутри у Елизаветы будто что-то щёлкнуло. Она вспомнила, как мама выглянула в окно, наблюдая за младшей дочерью. Может, она хотела ей что-то сказать? Может, пожалела о своем поведении? Или наоборот… Уверилась, что сделала всё правильно. Неприятными колючками засвербило в душе. Нет, ей не было бы так больно, если бы что-то подобное случилось с отцом. За все годы связь с матерью если не оборвалась, то ослабла до такой степени, будто что-то случилось с дальним родственником.       Елизавета взяла новую тонкую свечу и зажгла её от уже почти растаявшей соседки. Девушка, не меняясь в лице, подошла к кануну и поставила свечу за упокой. На золочёном распятье Спаситель смотрел на Лизу с осуждением. В зелёных глазах отпечаталось глубокое равнодушие, которое она увидела в больничной палате в серых глазах матери.       В храм вошла уже знакомая старушка из больницы. Она была вся в чёрном, глаза опухли от слёз, а лицо стало белым, как мел. Рядом с ней шла девочка. Елизавета сразу поняла, что Алексей умер. «Отмучился», — пронеслось в голове послушницы. Наверное, его бабушка пришла договориться об отпевании. Лиза старалась не попадаться ей на глаза, но украдкой наблюдала за тем, как она говорит с игуменьей. Старушка подталкивала внучку в плечо и, кажется, ругала её за неуважение. Игуменья грустно улыбнулась ребёнку и о чём-то стала разговаривать с ней. С такого расстояния слов было не разобрать. Старушка прижала руки к груди и, благодарно кивая, удалилась из храма.       — Елизавета, подойди, — окликнула Лизу игуменья. Рядом с женщиной стояла девочка лет пятнадцати. Девчушка была худой и угловатой, голову держала опущенной, взглядывая исподлобья большими карими глазами. Елизавета смерила подростка строгим взглядом. «Она в храме и не покрыла голову», — с раздражением заметила про себя послушница.       — Это Арина. — Игуменья положила руку на плечо девочки. — Теперь будет жить здесь… Я хотела тебя попросить следить за ней… — Голос женщины был слабее, чем когда-либо. — А то Елизавета. Совсем скоро она примет постриг…       — У вас тут бьют, что ли? — визгливым, похожим на голос наглого птенца, который требует еду, спросила Арина. На неё обернулись сёстры, но тут же отвернули свои мрачные лики к алтарю. Карие глаза смотрели с вызовом на Лизу, ожидая от неё ответной реакции. Но девочка встретилась с ледяной стеной, которую, казалось, ничем не пробить. Елизавета сощурилась, приподняла подбородок, оценивая «непутёвую» отроковицу. Она напомнила ей Алису, но Лиза отмела подобное сравнение. Всё же Алиса не была настолько наглой и точно не позволила бы себе так обратиться к незнакомому человеку. Про себя Елизавета отметила, что девочка будет высокой, когда вырастет… Выше, чем она сама.       — Почему я? — Послушница проигнорировала вопрос и обратилась к настоятельнице.       — Я решила дать тебе такое послушание. — Старушка жестом показала идти Елизавете за собой. — Мне кажется, в тебе больше нет того смирения и терпения, какое мы воспитывали в тебе так много лет. Ты не готова к постригу, не сейчас. Вот когда приладишь девочку к нашему быту, тогда я подумаю…       Обе обернулись на грохот. Девочка повалила большой подсвечник перед иконой. К счастью, он не полетел на стекло, которым она была прикрыта. Огарки свечей остались в подсвечнике, но пламя их потухло. Сёстры, находившиеся рядом, было подоспели, чтобы убрать. Но Елизавета остановила их жестом руки.       — Нет. Пускай сама убирает, — сказала девушка. Голос её звенел металлом. Девочка посмотрела на Елизавету волчонком. Она послушно подняла подсвечник. Сестра дала ей скребок, чтобы Арина отчистила каменные плиты от разлившегося воска. Девочка с усердием принялась за работу. Елизавета отвернулась от неё и обратилась к сестре с просьбой подготовить для девочки место.       — А-а-а! — Стены храма оглушил девичий крик. — Живот! — Девочка кричала нараспев. Сёстры обернулись на неё. Арина лежала на полу в позе эмбриона и перекатывалась с одного бока на другой.       Елизавета подбежала к ней, попыталась перевернуть на спину, но девочка не могла разогнуться. На лбу Арины выступил холодный пот, волосы, выбившиеся из хвоста, прилипли на лоб.       — Чего вы стоите?! Позовите на помощь! Вызывайте скорую! — Елизавета крикнула на сестёр. Они замерли от испуга, как кроткие лани, страх будто парализовал их.