Солнце

                  У каждого должна быть стена, которую он когда-то выстроил между собой и миром. Стена, плотно прижимающая тебя так, что иногда даже простой вдох отдается болью в ребрах и неприятным покалыванием в горле, заставляя сжаться и несколько раз пожалеть. Не то, чтобы Шота о чем-то жалел: даже наоборот — каждый выбор в его жизни был сделан обдуманно и без резких выходок, что позволяло не сомневаться в завтрашнем дне и последующих событиях. Возможно, именно по этому он до сих пор жив.       Иногда в голове с непонятной тревогой отдается чужое имя, такое скользкое и приторное, что Айзаве кажется, мол на языке остается неприятный и весьма странный привкус, когда его произносишь. Имя, которое знает каждый, кто когда-либо посещал город или смотрел телевизор. Имя, плотно заедающее где-то на самых задворках сознания, там, глубоко, откуда его не вытащить даже с помощью лезвия или ножа. А возможно, ему просто так кажется.       Иногда он, может быть, позволяет себе жалеть, что он его в целом знает — повторять по несколько раз на постоянной основе довольно сложно, а иначе никак.       Вполне возможно, одинокие и серые будни редко разбавлял свет давно потухшей лампы, точно такой же, как и его глаз — он не любит темноту. Не боится, конечно, но заходя в полностью пустую комнату, погруженную в кромешную тьму, Айзава непроизвольно устало выдыхает, закрывая глаза и опуская взгляд в пол. Не жалеет, что живет один, что света в его жизни как такового и нет — иллюзия, вежливо созданная той самой стеной, просто для поддержания какой-либо жизни хотя бы в этой квартире.       Он не помнил, когда и зачем выстроил стену. Честно, не помнил — да и помнить не хотел.       Шота не то, чтобы очень нелюдим, скорее.. просто не тот, с кем стоит становится "людимым". Люди не всегда терпят его компанию, а близких друзей со временем все меньше.       Даже смотря в зеркало, Шота думает, что выглядит наверняка как полуживой труп — эта бледная кожа и синяки под глазами. Блика в его глазах не было никогда, что он признал еще с самого начала своего пути. А зачем это скрывать?       Света нет, следовательно, и отображаться на радужке нечему.       Секрет прост.       Когда в жизни появляется юноша, светящийся таким непривычным и ярким светом будто изнутри, Айзава каждый раз вздрагивает, слыша его имя. Он никогда не любил быть героем для всех, лишь для тех, кого знает — это и было отличие с тем парнем. Тот так старался помочь всем и каждому, что постоянно совершенно забывал о себе, забывал о новых и тяжелых ранах, которые были уже теперь шрамами разбросаны по его телу.

Улыбался, будто сумасшедший, снова спасая людей из какого-то массового крушения.       Но, пожалуй, при одном разговоре он четко заметил одну деталь — блики в его глазах. Блеклые, живые, настоящие. Будто само солнце играет с ним так, как пожелает, оставляя надежду и эти искренние эмоции там, где-то внутри него самого. Айзава щурится и не чувствует, как уголки губ постепенно поднимаются вверх, что ему так несвойственно. Заглядывает в эти глаза и видит свет, свет, которого у него никогда не было, и ему невольно кажется, будто он начинает отображаться и на его глазах.       А свет яркий. Настолько, что когда Шота тянет руку вперед за чужим силуэтом, он больно жжет глаза, разливаясь по всему телу мелкой и одновременно приятной дрожью, заставляя щурить глаза вновь и вновь.       Он будто совсем рядом, но почему-то дотянуться до него — невозможно. Будто Яги тут, но совершенно далеко, на другом уровне, в другом мире, там, где нет Шоты.       Когда Айзава пытается протянуть руку вслед за пробегающим между стен светом, его передергивает. Он никогда ему такого не говорил. Не говорил, что тот не достоин его внимания или почести, не достоин уважения и хорошего к себе отношения.       Наоборот — Тоши всегда открыто заявлял что уважает его как героя, и как человека, однако учебных методов его не одобрял вовсе — но покорно молчал, не смея противостоять. Их отношения строились на взаимном уважении и непонятном теплом чувстве внутри, таком непривычном для Айзавы, что тот иногда даже жалел, что не испытал ничего подобного раньше.       Заглядывает в глаза тому и снова отводит взгляд, но уже не щурясь — привык. Эти блики и отблески солнца в чужих глазах такие родные, приятные, и уже вовсе не обжигают, заставляя закрыть глаза. Он смотрит долго, столько, сколько получится — сколько ему позволят. Этот свет настолько яркий, что иногда Айзаве кажется, мол тот ненастоящий. Не может человек так ярко светится, правда?       Может.       У него, по крайней мере, отлично получалось.       Он не верит своим глазам, когда в обычной и серой комнате лампа наконец загорается. Наконец появляется слабый, но такой приятный его душе свет, напоминающий о нем. Айзава закатывает глаза: ну разве может человек настолько далеко и сильно светить, что этот неясный дым доходит до его квартиры?       Рассвет начинает казаться все более светлым, закат более ярким. Будто кто-то резко взял и накрыл радужку Шоты цветной пленкой. Сначала было непривычно — стена, построенная между красками мира и ним самим будто разрушалась, позволяя тому и дальше тянуть руку вперед, уверенно надеясь, что тот ее подхватит.       И он знал, что Яги бы его подхватил.       Это странно. Чувствовать себя живым после того, как ты уверенно думал, что мертв. Нереально касаться дверного проема в кабинете и смотреть в чужие глаза, ловя на себе полный теплоты и уюта взгляд независимо от времени и места; видеть те самые глупые блики, от которых Шоте начинает казаться, что его глаза тоже постепенно обретают краску.       Не то, чтобы цвет, именно краску. Именно эту непонятную радость от дождя или света, заката или рассвета — чего угодно.       Когда он ловит этот самый взгляд, ему кажется, он готов на любые подвиги.       Готов на многое, лишь бы чувствовать это дальше.       Шота не боялся. Никогда не боялся собственного холода его рук, который так неприятно ныл внутри груди раньше, потому что это было нормально. Нормально засыпать с мыслями о прошлом и надежде на то, что завтра день будет лучше, чем сегодняшний. Только день никогда лучше то и не был, но почему-то теперь руки были теплее, а сон стал чаще его посещать.       Почему-то Айзава верил, что "теперь все хорошо". И нет, как бы он не пытался этого скрыть, верил он в эту фразу лишь из-за ее продолжения — "потому что я рядом". Да, пожалуй, именно из-за этого яркого и теплого солнца все будет хорошо. Не важно, что именно, важно то, что уже никогда не будет как раньше. Теперь все по-другому, правда?

Он ведь рядом.       Рядом с ним.       Он не привык доверять людям. Не привык доверять тем, кто светит ярче, чем искусственное освещение — лживо и лицемерно выглядит, не по-настоящему, словно кто-то включил в человеке лампочку и ушел, оставляя того освещать все вокруг. Но это солнце отличалось: оно было настоящим. Его можно было коснуться, прижать к себе или молча смотреть на то, как он делает самые обычные вещи.       Но нельзя было дотянуться.       Возможно, какая-то часть стены так и осталась, невзирая на эти непонятные и рвущие грудную клетку чувства. Но Айзава не думал, что сможет дотянуться до Всемогущего. Не думал, что когда-то будет настолько равен ему, что тот позволит его коснуться. Дело не в обычных касаниях вовсе — а в чем-то своем, что понять мог лишь сам Шота.       Однако, пусть он и заранее знает, что не имеет права даже надеяться на место рядом с Яги, Айзава все равно будет пытаться до него дотянуться, ловя этот до ужаса родной свет между пальцами, пока он будет приятно расплываться по его лицу, согревая не только физически, но и душевно, как не может никто другой.       И он тянется, зная, что этот свет однажды потухнет.             Как никак — ему было суждено потухнуть с самого начала.       Ведь так?