Котята

— Школа это ад. — Ад это другие.

Мо Жань был человеком слова. Своего, разумеется, слова — кто дал, тот и держи, кто дал, тот и взял, вот это всё, поэтому штаны он снял. А нечего на слабо брать, будь ты хоть десять раз (тысяч десять раз) учитель (мучитель), ну! Мо Жань снял штаны стоя у первой парты, чтобы никто не подумал упрекнуть его в трусливом малодушии — сказал «а», говори: — Теперь все в порядке, учитель Цзян? Цзян Си, вообще-то, один и был виноват. Ну, причиной был, по которой ученик девятого класса средней школы (обязательной, блядь, иначе только его тут и видели — не видели бы нахуй), Мо Вэйюй, стоял сейчас прямо у первой парты в красивых голубеньких трусах с хаски и спущенных к лодыжкам… Ладно, ладно, да, вместо форменных ублюдошно-стрелочных брюк он сегодня надел джинсы. Но блядь! Во-первых, брюки ему не нравились — в них Мо Жань каждый гребанный шаг напоминал себе, что волк в цирке не выступает. Во-вторых, они порвались и кхм-испачкались, а у тетушки Ван наверняка были заботы и поважнее, чем очередная стирка-утюжка-глажка и перешивание пуговицы, потому что «мальчики так быстро растут, ты посмотри!». В-третьих, второй «мальчик», который был первым в её сердце, то есть братец Мо Жаня, то есть тот ещё петушок Мэн-Мэн, утром заявил, что Мо Жаня точно в таком виде не пустят на занятия. В-четвёртых… Это были самые обычные джинсы! Даже чёрные! Даже без дырок, накладных карманов и цепей! Без надписей! Без… Мо Жань стоял без штанов и глупо (победоносно) улыбался — сердце ему (и не одно сердце, жопу тоже) холодило предчувствие незабываемого. Так оно и случилось. Ну, впоследствии. В тяжелом последствии снятия этим учеников штанов были виновны трое: конечно же, этот самый ученик — раз; чертов выблядок Цзян Си с его «твой вид не соответствует требованиям учебного заведения» — два; и последним (но не по значению) был Чу Ваньнин. Чертов… Чу Ваньнин. Тогда Мо Жань ещё не знал, что это он. В смысле — ему в оголенные ляжки прилетело вдруг сквозняком из открытой двери, кто-то на задних партах с заметным опозданием заржал, а потом кто-то спросил чертового выблядка Цзян-лаоши: — Этот ученик попал в класс математики? Мо Жань немедленно провернулся на голос, чтобы спиздануть что-то в духе: «Нет, золотце, это курсы стриптиза», но тут терпение Цзян Си окончательно иссякло, и он огрел его линейкой. Больно, вообще-то. И по руке… хорошо, что не по яйцам (по морде хаски), конечно, но. Мо Жань не заскулил, он прикусил язык и шумно, жарко выдохнул, не отводя взгляда. Пиздить учеников линейкой было запрещено. Так-то. А значит, его демарш со снятыми штанами вряд ли будет озвучен на официальном уровне, и до дядюшки Сюэ не дойдёт. Вот так храбрость и безрассудство в очередной раз побеждают косность и… Рука болела. На ней вспухла длинная красная полоса, и Мо Жань любознательно и с мазохистским несколько упорством ковырял горячую кожу пальцем. Он не слушал, как Золотце называет себя, стоя перед классом. Не слышал. Его тупое собачье сердце билось как обычно, и бабочки не вывелись в животе, ничего подобного — жрать хотелось, это да, но чувство голода настолько въелось в его кишки и кости кажется ещё с доприютских времён, что никакие кулинарные творения тётушки Ван не спасали навсегда. Даже надолго не спасали. Дядюшка Сюэ говорил, что Мо Жань просто растёт, «как все молодые люди, Мэн-эр, а ты и вовсе вытянулся на шесть сантиметров за прошлое лето». Дядюшка Сюэ был мировым мужиком, в принципе. Не стал слушать, что и какими голосами пиздели про него в приюте. И комната у них в доме для Мо Жаня нашлась, и тетушка Ван в самый первый вечер не стала его обнимать и причитать тоже не стала, зато чай у неё был самый вкусный, и сладости… Сейчас стремно вспомнить, как он набил карманы новенького спортивного костюма и ещё под матрас спрятал до худших времён, чтобы после обустроить в свежеобретенной «своей» комнате настоящий толковый схрон. В семье Сюэ худшие времена все не наступали и не наступали, если честно. Дядюшка Сюэ руководил своим пиздатым университетом, тетушка Ван работала в офигеть какой престижной клинике народной медицины, братец Мэн-Мэн был в принципе умеренно-выносим, а сам Мо Жань… Мо Жань просыпался от злоебучих кошмаров не чаще, чем пару раз в месяц, копил подарочные и карманные деньги с несколько переменным, но все-таки успехом, и даже в новой школе, которая — уж после приютской-то — оказалась сносной, несмотря на нагрузку в виде братца в соседнем классе, даже в школе было терпимо. А потом он подтянул чёрные джинсы обратно, ещё раз любовно погладил пострадавшую руку, поднял голову, удостоверился, что чертов выблядок Учитель Цзян уже начал хуячить неизвестные науке сочетания знаков на электронной доске, которая гудела как трансформаторная будка, посмотрел направо, где сидел странный тип Мэй Ханьсюэ, который как обычно спал с открытыми глазами, посмотрел налево и… И охуел. Там сидел этот самый новенький, который оборвал своим появлением их с Цзян-лаоши дуэль взглядов и голых ляжек. И у него были длинные волосы. Прям… длинные! Прям собранные в высокий хвост, ага, блядь, и при этом на существо женского пола он не смахивал вот совсем: носатый, плоский, а как же форма и регламент длины всех волос? («И на лобке?» — спросил Мо Жань в первый день с выражением «я приютский остолоп» на сияющем от усердия ебале). А этому, значит, можно! — Эй, эй, — Мо Жань не стерпел и окликнул новенького шепотом. Потом наклонился и легонько тыкнул кончиком карандаша в плечо. — Эй, я к тебе обращаюсь! Тебя почему под горшок не остригли на подходе к стенам Нашей Славной Первой Школы Имени… Чертов выблядок Цзян Си сказал, что выставит Мо Жаня за дверь, а после уроков оставит в школе до завтрашнего утра. А новенький ничего не сказал. Даже головы не повернул — так и сидел, вперившись в доску, с прямой-прямой спиной, ни ресница у него не дрогнула, нихуяшеньки, ни один бровяной волосок. И пришлось немножко подписывать с доски неизвестные науке (ладно, Мо Жаню точно не слишком известные) знаки, и поскучать, прислушиваясь к бурлению в кишках внутреннего кита, и все-таки попялиться, как новенький («Чу Ваньнин») отвечает ну почти ровно такими же неизвестными сочетаниями звуков, и как у него пальцы крепко за край парты цепляются, аж косточка на запястье выскальзывает из-под белых манжет самой форменной рубашки, и какая она красная и шершавая, в цыпках. И пальцы, и косточка, и вообще руки все — без перчаток гоняет, что ли, не, Мо Жань тоже, перчатки для слабаков и пидоров, подумаешь, зима, а почему он зимой приперся, в середине декабря, в смысле, не с начала учебного года, или похуй, а ногти не обгрызенные, прикольно, Мо Жань грызёт периодически до мяса, и тетушка Ван не пугает его червями в мозгах, как в приюте, а мажет чем-то травяным и густо-сладко пахнущим. После звонка в общей веселой (впереди была физкультура!) толкучке, Мо Жань его догнал и легонько толкнул плечом. Совсем несильно. Просто, чтобы внимание привлечь, а то орать в таком шуме и галдеже бессмысленно было. А он дернулся, как будто его шокером шарахнули. Чу Ваньнин, новенький. И остановился на секунду, прямо соляной столб, а потом дальше шагнул, словно ничего не было. Но Мо Жань-то был! — Так торопишься оголиться перед новыми одноклассниками? — Он всегда сначала пиздел, а потом думал. Ну правда же… И новенький снова ничего не ответил, золотая рыбка, но ушами запламенел краснознаменным приветом. Ничего не оставалось, как попытаться дипломатически-хуематически сменить тему и лапу ещё немножко протянуть. — Ладно, сорян, я вообще хотел сказать, что меня Мо Жань зовут. И как тебе разрешили волосы оставить? — Не трогай. Голос у него, оказывается, ничего себе был. Если не на уроке и не про неизвестные Мо Жаню алгебраические сочетания. Обжигающий, прям, и ледяной. И сучливый, так-то, если подумать — ничего плохого Мо Жань ему не сделал. В тот самый первый зимний день — точно не сделал, наоборот, старался протянуть руку (лапу) помощи и дружбы. И с дружбой у них не заладилось сразу. И с помощью. И переодевался он — Чу Ваньнин — в самом дальнем от Мо Жаня углу раздевалки, и не то чтобы Мо Жань следил за тем, как другой пацан переодевается (за такие штуки в зубах бывают промежутки), просто зачем и нахуя. Как будто Мо Жань маньяк. Извращенец. Фу, блядь! Фу. Фу. Ему уже пятнадцать, вообще-то. А весной шестнадцать, в апреле. А вот так спину держать ровной-ровной, словно палку проглотил, и демонстративно отворачиваться от него не надо, нехуй. Нехуй. Как сука последняя. И в кишках цепляет горячим и злым — ах так! Ну, блядь, погоди. Дядюшка Сюэ вечером ещё про суку эту вдруг вспомнил. «Да, Чу Ваньнин, — сказал, — в твоём классе, А-Жань… Его отец в нашем университете лет двадцать назад работал. На кафедре теоретической физики. Приемный отец, кажется, ну, фамилии у них разные, да и говорили… Ну да это дело семейное. Не знал, что они вернулись». Мо Жань сделал вид, что ему нихуяшеньки не интересно. Накладывал побольше и жевал усерднее. Тоже приютский, значит, угу… А гонору как у чистокровного принца-хуинца из политбюро. Тоже мне, белая кость. И чего завёлся-то так, Мо Жань не понял. До конца — не понял. Уже ночью, под одеялом, он уложил руки поверх по вбитой когда-то привычке (можно подумать, приютское начальство и воспитатели не знали, как старшие справляются с сексуальным, блядь, напряжением) и поклялся отомстить. Впечатляюще так. За слишком ровные плечи, за слишком длинные волосы, за то, что Чу Ваньнин на него сам ни разу не взглянул, за вспухшую полосу на руке, за сбивчивые сумбурные сны под утро, за утренний же стояк, крепкий как мост Дунхай… — Сууука, — шептал Мо Жань сквозь сжатые зубы, торопясь разобраться с этим делом до того, как проснётся Мэн-Мэн и начнёт колотиться в их общую на двоих маленькую душевую, — и не на тебя вовсе… не на тебя! Разговаривать с членом было непривычно. Раньше Мо Жань-младший (но не по размеру!) никогда его не подводил и вставал исключительно на самую гетеросексуальную порнуху в мире, а еще на расстегнутые верхние пуговицы рубашек старшеклассниц, смешливую продавщицу лапши в соседнем квартале, солнечный свет, мягкое одеяло, кисло-сладкую свинину в кляре, то есть на все подряд, но не на чувака с другим таким же (ладно, наверняка не таким же классным) хуем! Мо Жань вышел из разговора (из душевой) победителем. В момент оргазма он определённо не думал о Чу Ваньнине… Ни о чем он не думал. Зато уже за завтраком братец изрядно подпортил ему настроение и настрой, потому что спросил, почему сегодня Мо Жань опять в джинсах вместо формы, и тетушка Ван всплеснула руками, и откуда-то совершенно неожиданно явилась иголка с ниткой, и Мо Жань опять сидел в трусах (на этот раз без хаски, в бело-синюю полосочку) прямо за столом, но убегать от тётушки было совершенно нельзя. Он сидел и вынашивал План. Чу Ваньнин обязан был ответить и расплатиться за ничем не обусловленное пренебрежение, и за слишком длинные волосы, и за то, что у Мо Жаня на трусах вчера был этот идиотский рисунок с хаски, и за член тоже. Просто потому что. План был хорош. И первый, и все последующие. Мо Жань совершенствовал и совершенствовался в них до весны — которая настала как-то неожиданно быстро. Разговоры о переводных экзаменах для той самой Старшей Школы и страшилки о низком старте с девятью обязательными классами. Непоколебимая веселая уверенность дядюшки Сюэ, что они с Сюэ Мэном станут усердно готовиться и обязательно поступят в самый лучший в Китае «Наш Университет». Захлебывающиеся солнцем и пылью машины на улицах, ямочки на щеках смешливой продавщицы лапши, бесконечные вечерние отработки в классе ублюдка Цзян Си — Мо Жань и Чу Ваньнин, добровольно-принудительно взявший шефство над остающим в математике учеником. На самом деле этот сученыш считал себя слишком хорошим для этой грязной псины. Мо Жань это сразу понял. И никакого «шефства» брать он конечно не хотел — наверное, ему пообещали очков (в очко) на будущих экзаменах. Или положительную характеристику для поступления. «Проявил отличные способности». Хуесобности он проявлял день за днём, отработку за отработкой. — Откуда здесь взялся знак функции? А Мо Жань ебал? Раз взялся, значит надо было. Не то чтобы он совсем не понимал математику. Ему даже нравилось, особенно когда все сокращалось к чертям. Или можно было с чистой душой нахуячить ноль. Или вот еще графики — прикольно же. Парабола на хуй похожа, опять же. Просто задрачивать все это дочиста он смысла не видел вот совсем. Университет? Нет, спасибо, стипендии ему не светит, а дядю с тетей дальше надрывать ему кишки не позволят — наизнанку вывернутся. И совесть ни при чем, совсем, ну её нахуй, можно же сразу и подработку найти… в машинах ковыряться, у него получалось — и в приюте даже его в гараж пускали, он ни разу не нахуевертил лишнего. А Чу Ваньнин как будто не человеком оказывался, если честно. Про знак функции спрашивал и прям гневно так ноздри раздувал, как будто сейчас пизданет до кровавых соплей на тетрадь. Но не пиздил. Он вообще какой-то странный был насчёт касаний — пальцем старался до Мо Жаня не. Брезговал. И до всех вообще, от толкучки в коридорах отсиживался в пустых классах, на обед приходил самым последним, ну, или чаще не жрал вообще, насчёт того, чтобы переодеваться и в голос ржать от чужих прыщей на заднице, так тоже нет. И драться… Конечно, всерьёз Мо Жань его никогда не пытался… бить. Во-первых, официально, честь по чести, было не за что, а во-вторых, он же на полуголовы ниже, в плечах уже, и ребра торчали, как будто его дома не кормят. Но толкнуть плечом, бедром, прижать к стенке, боднуть в нос… нормально же? Нормальное. А он отлетал и только что не шипел. И молчал. Это Мо Жаню нравилось — хоть и против шерсти (сердца), но не бегал же жаловаться никому, молчал и пламенел ушами, и отвечал иногда только — но ядовитое такое, аж под кожей потом несколько дней чесалось. Про псину, например. Или про потолок. Ну, типа, для Мо Жаня задрипанная автомастерская на окраине это потолок, типа. «Ну, главное, что для тебя, сука, пол!» — говорил Мо Жань. И дрочил по утрам с закрытыми глазами. Так было не стыдно — шестнадцать лет, трахался в приюте с тринадцати, хуй с руку толщиной (ну… почти), а как малолетка дрочит. И на такое… сомнительное с точки зрения правильной пацанской морали. На крупные обветренные костяшки под манжетами белой-белой рубашки. На ледяное шипящее «опять знак функции?». На волосы — лёгкие, длинные. Отросли с февраля, когда Мо Жань их немного (много) попортил: не совсем специально, просто физика же! Техника безопасности! И вообще — не поджег же. Не полностью. И сразу затушил. Да, не водой! Но не нассал же… А он лицо такое сделал, что лучше бы нассал потом. Обтекал стоял секунды примерно полторы и унесся в сортир — отмываться. И на следующий день в школу притащился неровно обстриженный, как буто сам себя обкорнал. Неужели тот самый знаменитый папаша-профессор не мог позволить какого-нибудь личного цирюльника? Впрочем, отросли же. До лопаток. А лопатки у него под рубашкой всегда торчали как у динозавра того пластины — у стегозавра, вот. В приют кто-то книжку про них передал, про древних-древних, мелким Мо Жань за неё дрался не щадя живота — в основном, чужого живота не щадя, конечно, и животов, и лбов, и волос. А теперь драться за эти лопатки можно было исключительно с их обладателем, и это казалось слишком тупым даже этой псине. Ну, типа, не скажешь же: «Ты такая сука выебистая, что отпиздить хочется, но не так, чтобы кровь и в мясо, а не знаю как, только посмотри на меня, не на знак ебаной функции». Посмотри, заметь, потрогай. Не по-пидорски, ничего такого, просто… хочется же. Можем после школы зайти в тот магазинчик за лапшой, а потом на улице обсуждать продавщицу со смешливыми ямочками. А ещё шататься по кварталу и пинать колёса автомобилей, я знаю все слепые зоны этих камер, слышишь, а ещё тут недалеко, под мостом, живет чокнутый старик, который обещал мне показать настоящий меч… Даже если он хуй имеет в виду, все равно прикольно, пойдём вместе, а? А правда, что твой приемный отец прямо там, в коллайдере, был и те самые мелкие частицы разгонял? Да брось ты эту хуйню интегрировать интегралами, ты же умный, не то что я, уж разберёшься и экзамен на самый высокий балл напишешь, даже выблядок Цзян Си так считает, все знают. На тебе даже футболка на физкультуре как броня из белой застегнутой под горло рубашки. И пластины стегозавра на спине. Мэн-Мэн говорит, что я совсем с катушек съехал. Дядя говорит, что репетиторов пригласит. Тетя ничего не говорит, но чай подсовывает какой-то хитрый и в отдельном чайничке, мятой и вербеной пахнет. А ты со мной не говоришь — не назовёшь же «разговором» тыканье карандашом в очередной мой проёб со знаком функции? Сука-сука-сука… Сука.