Котята

я тащил в одиночестве сраный портфель после школы семь классов подряд (с)

Чу Ваньнин увидел его без штанов — в самый первый раз, наверное, все дело было именно в этом. В трусах, конечно, но без штанов, сам Чу Ваньнин был и в трусах, и в свежевыкупленных (отец не должен был столько тратить на него) форменных брюках, но помогло ли это? Ни-ху-… нет. С этой псиной не помогало ничего — даже противогаз. На очередной отработке срочной эвакуации из зоны химического загрязнения (как будто в будущем каждому китайскому школьнику не предстояла жизнь среди перманентного химического коллапса) Чу Ваньнин пытался отдышаться, уперев локти в колени и даже не стараясь как-то исправить положение на своей голове (волосы, по ощущению, сбились в один влажный и пыльный комок). Он не был так уж… хорош во всякого рода физических упражнениях. Даже если учитывать многочасовые медитации вместе с отцом, традиционные школьные уроки физической культуры требовали странных вещей вроде лазания по канату или прыжков в длину, ширину и высоту (и в четвёртое измерение тогда бы сразу). И если в прошлой школе, где он регулярно «защищал честь» (не свою, конечно) на математических олимпиадах, на пропуски и относительную слабость всего физически культурного закрывали глаза, то здесь… — Эй, ты чего, уже спекся? — Чужая ладонь звонко шлепнула его по влажной рубашке между лопаток, и Чу Ваньнин вздрогнул всем телом, давясь не в такт заглатываемым воздухом и ощущением… беспомощности. Эта псина прикасалась к нему. И проблемой оказывалась вовсе не бесцеремонность и веселая туповатая наглость каждого из этих шлепков, тычков локтем под рёбра, толчков плечом или бедром, даже не то, что в первый раз Чу Ваньнин увидел его голые ляжки, щеголявшие подозрительно медовым отливом лета в середине декабря, проблемой была реакция его глупого тела. Чу Ваньнин наконец-то нашёл в себе тот самый стержень — моральный, конечно — и сбросил чужую горячую ладонь со своей спины. Мо Жань все ещё не снял противогаза, поэтому его голос звучал искаженно и глухо, в нос. — Ничего, сейчас на китайской народной литературе уснём… вечным сном, ха-хах, если она заметит, ой, ох, бля… Он завозился и сдёрнул плотно прилегающую маску с лица, такого же красного и мокрого, каким наверняка было его собственное, только лицо Мо Жаня — в отличие от — было ещё и улыбающимся. От вздернутых бровей до ямочки на подбородке. — Чуть кусок фильтра не откусил, — доверительно шепнул и наклонился — ниже, как будто недостаточно оказалось… Не достаточно. Проблемой оказался Мо Жань, Мо Вэйюй, проблемой оказалась его жалкая и ничтожная чувствительность к чужим прикосновениям, так грубо и бесстыдно нарушавшим личное пространство, личные границы, то есть всю несущественную ерунду, то есть других людей от прикосновений к нему останавливала естественная брезгливость, отталкивала его холодность и неловкость в этих подростковых стайных общепринятых нелепостях, его неспособность сделать вид, что хоть что-то из социальных активностей может показаться ему интересным или стоящим внимания. А эту псину не останавливало ничего. Никто никогда не прикасался к Чу Ваньнину по доброй воле — исключая доктора, конечно, или случайных толчков от прохожих на улице или в переполненном транспорте, а Мо Жань трогал его всегда. И так… словно бы специально. Словно бы не замечал, как Чу Ваньнин нелепо сбивается с шага, как вздрагивает, как отвратительно краснеют его уши, как трудно становится сосредоточиться на алгебраических выражениях и как сердце начинает биться не на положенном месте, а поднимается к горлу. Чу Ваньнин в первый раз увидел его без штанов — а потом Мо Жань сказал, что его зовут Мо Жань. И что Чу Ваньнин странный — он не сказал, даже когда на сдвоенной физкультуре «ученик Чу» не смог забраться по свисающему в центре зала канату и на пару метров. Дурацкий канат! Дурацкое… все. В этом физкультурном зале. И в раздевалке. И Мо Жань, всегда который оказывается слишком близко и говорит ещё: «А давай я тебя научу!». И это «научу» оборачивается самым ужасным в его жизни, потому что они в пустом зале и Мо Жань у него за спиной, и его ладони совершенно без предупреждения или объявления (войны) оказываются на бёдрах (на бёдрах Чу Ваньнина), чтобы… «Подпрыгивай давай, я ж не буду тебя вечность так держать… хотя ты лёгкий, офигеть… и мосластый… костлявый тут… Ай, блядь, колени убери… ага, а теперь руки… обхвати его крепче, ну… крепче бедра сожми, ага, как будто задушить хочешь, хе… и снова руки, ага, перехват… тише-тише, не торопись так, кожу… ободрал? я же говорю, хуле ты как в жопу раненный, а? А-а-а…». Канат тогда «ученик Чу» сдал. Не то чтобы на высший балл, но да, но стоило ли оно того — чтобы по вечерам под холодной водой сдирать ногтями и мочалкой ощущение чужих рук на своей коже: через влажную от пота рубашку, через спортивные штаны, через годы сдержанных отцовских кивков и «традиционно длинные волосы были признаков уважения к старшим, Чу Ваньнин». Стоило ли? Чу Ваньнин не отвечал внутреннему голосу с голосом приемного отца, хоть это было и стыдно, и неправильно, и тяжело. — Спорим, я в этой штуке на китайскую народную литературу приду, а? А? — Мо Жань потряс противогазом у него перед лицом и улыбнулся — опять. Снова. Иногда Чу Ваньнин думал, что он не умеет не улыбаться — усмешка, ухмылка, улыбка всегда прятались в ямочке на чужом подбородке, в тоненькой незаметной складке между бровей, на кончиках ресниц и между слишком белыми острыми зубами. Иногда Чу Ваньнин запрещал себе думать, почему Мо Жань выбрал привязаться к нему. Привязаться, при… ставать. При. Пре. — Придурок, — Чу Ваньнин сказал это и по привычке оглянулся — не стоило употреблять подобных выражений в школе (вообще нигде не стоило), — то есть невелика заслуга сделать что-то настолько бесполезное. Вот если… Он осекся и незаметно ущипнул себя за кожу на запястье. Он осекся, а Мо Жань улыбнулся и чуть ли не уткнулся носом ему в щеку: — Ну. Ну что, ну? Думаешь, мне слабо? Или это тебе слабо, а, примерный ученик Ч… — Давай решать уравнения. На скорость. И в… с перекрытым фильтром, только на внутреннем запасе. И в условиях нарастающей гипоксии… Мо Жань аж щелкнул зубами. И они, разумеется, вместо обеда на большой перемене утащили в пустой класс два противогаза. И решали… уравнения. На скорость. Чу Ваньнин не был азартным человеком, но проиграть этой псине не хотелось до мурашек и цветных кругов под закрытыми веками. Чу Ваньнин был азартным человеком, как они выяснили, потому что Мо Жань сумел стащить с него противогаз и привести в чувство шлепками по щекам. И, в основном, матерным сдавленным шепотом про то, что не надо здесь умирать у него на руках. Глупая псина. Никто не умирал от небольшого обморока! Но уравнений на листке Чу Ваньнина все-таки было решено меньше, поэтому, когда Мо Жань убедился, что никто не умер, он победоносно вскинул вверх кулак и засмеялся. Глупая псина! — Теперь с тебя желание. Мое желание, — сказал он на китайской народной литературе, — потому что я выиграл. Глупый Чу Ваньнин. Азартный, глупый, глупый… в пятнадцать лет уже можно было бы не вестись на уровень детского сада! — Конечно, — подтвердил он серьёзно. — Ты выиграл справедливо. За счёт большего остаточного объема легких, что объясняется анатомическим строением, которое в свою очередь объясняется генами, в чем нет никакой твоей заслуги, но… — Выиграл-выиграл-выиграл! Потом учительница китайской народной литературы все-таки не выдержала и прикрикнула на них. А потом Мо Жань придумывал своё желание полторы недели, и лучше бы он ещё полтора года над ним подумал, глупая псина, потому что он… потому что. В пустом классе прямо. И он светился этой своей дурацкой улыбкой везде — в бровях, ресницах, клыках и ямочках. И рубашка на нем была опять криво застегнута — через пуговицу, наверное, потому что он опять торопился принести эту глупость… и посмеяться. Над Чу Ваньнином. Потому что он достал из рюкзака пакет, а из пакета… Это. Чу Ваньнин сначала решил, что это их школьное знамя, и ещё подумал, что Мо Жань совсем с ума сошёл, но это оказалось не знаменем, а с ума Мо Жань не то чтобы сошёл — слетел кубарем. С горы. — Это я у тётушки самое… дальнее из шкафа нашёл. Старое наверное, и вряд ли она срочно сегодня хватит…ся, да? Смотри, тут штуки эти… на плечи, ха, будет смешно, надевай! Он принёс в школу платье. Красное, как знамя и кровь борцов революции, и… Чу Ваньнин стоял, опустив руки по швам, а сердце гулко и быстро колотилось у него под щитовидным хрящом. Это было платье. Красное платье. И Мо Жань хотел, чтобы… Чтобы было смешно. И он даже дверь изнутри подпер партой, потому что хотел, чтобы смешно было только им двоим — ему и Чу Ваньнину. И он не отворачивался, пока Чу Ваньнин почему-то занемевшими пальцами расстегивал сделавшиеся почему-то очень мелкими и неудобно-скользкими пуговицы на рубашке и снимал брюки, оставаясь в майке и трусах. Обычной белой майке и обычных темно-синих трусах перед Мо Жанем в рубашке и брюках. И с платьем между ними — красным, даже алым. И на ощупь… слишком гладким, струящимся, как будто шёлк. А вдруг это и был шёлк? Настоящий. Чу Ваньнин потрогал это нежное, гладкое и красное очень осторожно, чтобы не испортить. И потом ещё задумался — надо ли ему снять майку или можно и… так. Мо Жань почему-то совершенно не помогал. Хотя это ведь было его (не)честно выигранным желанием, вообще-то. Глупая псина. В этот момент Чу Ваньнин ещё подумал, что отец зря решил вернуться в альма матер. И что Чу Ваньнин зря решил войти в класс математики в середине прошлого декабря, ему стоило развернуться и уйти в какой-нибудь горный монастырь, разбить отцовские надежды на покорение этим непочтительным сыном кафедры теоретической физики, а вовсе не… Мо Жань стоял тихо-тихо. Тихим. Не комментировал, не смеялся, не рассказывал, чего глупого его братец Мэн-Мэн мог бы подумать по этому поводу. Майку он все-таки решил снять, но не стоять же перед Мо Жанем без… почти совершенно без одежды, поэтому платье Чу Ваньнин решительно смял в кулаках и накинул на голову в предположительно верном направлении и ориентировке ворота и подола. На секунду он оказался полностью дезориентированным: гладкое и красное прошуршало по вискам, скулам, задело кончик носа и губы скользящим и дразнящим чем-то, и ещё оно пахло — смесью почти полностью выветрившихся жасминовых духов, лаванды, которую тетя Мо Жаня наверняка использовала в качестве средства от моли, а ещё свининой го бао жоу из школьной столовой, которую Мо Жань очень любил и в которой всегда оказывалось непереносимое для Чу Ваньнина количество перца. Гладкое и красное ослепило его и оставило оглохшим от шума крови в ушах, но Чу Ваньнин не был… настолько трусом. Он устоял на ногах, несмотря на жалко ослабевшие колени, и попытался расправить ткань, ещё не открывая глаз полностью, но уже щурясь из-под ресниц сверху вниз на себя самого. Это было… странно. И неудобно. И — разумеется — ни капельки ни красивым. Бретельки на плечах перепутались. В груди ему явно не хватало… того самого, то есть той самой груди, поэтому здесь платье провисало унылой дугой. В плясе было непонятно, а на бёдрах не то слишком узко, не то просто у него были неподходящие бёдра (что куда более вероятно), и там ткань собралась морщинистыми складками поверх трусов. Чу Ваньнин постарался одернуть это вниз — платье, слава всем богам, не оказалось коротким и закрывало колени, и даже к лодыжкам спускалось мягкой облегающей волной. — Ну… — сказал Чу Ваньнин и замолчал, потому что слова сбились у него в глотке липким и влажным комком и потому что разве не Мо Жань должен был теперь что-то говорить? Разве это не он… выиграл? Разве это не было смешно и смешным — урод в нелепо сидящей женской одежде? Чу Ваньнин сделал нечеловеческое усилие и поднял взгляд. От красного и шелкового к чужому красному лицу. Мо Жань просто стоял перед ним с красными — почему-то — щеками и крепко сжатыми кулаками, в криво застегнутой рубашке и форменных брюках, глупая псина со слишком большими ладонями и слишком громким смехом, стоял и не смеялся над собственной очень (не)остроумной шуткой, над Чу Ваньнином в красном платье тётушки Ван. За запертой дверью послышались чьи-то возбужденные голоса — прошумели и затихли. Чу Ваньнин неловко переуступил с ноги на ногу и попытался выдохнуть. С ним происходило что-то… ещё. Что-то ещё более странное и неуместное, чем стоять перед одноклассником в красном платье. Ткань быстро нагрелась, и теперь ощущалась на коже совершенно живой — гладкой, тёплой. От самого маленького движения она сминалась, сдвигалась, еле слышно шелестела, прижималась теснее и соскальзывала, словно бы подталкивая сделать шаг, поднять руки, развести колени… Внутри заворочался стыд. Вовсе не из-за глупого наряда или из-за того, что Мо Жань смотрел на него тяжело и пристально, с полуоткрытым ртом и красными скулами, а потому что какой-то странной части Чу Ваньнина это… нравилось. Вернее, какая-то часть внутри — среди алгебраических уравнений, холодного утреннего душа, традиций и почитания старших, полезной еды на завтрак, ужин и обед, записи в библиотеку — вдруг подняла голову и послала по его телу разряд: от макушки через напряжённо вздрогнувшее горло к сделавшимся за одно мгновение такими чувствительными соскам и ниже, ниже, через горячий узел внизу живота по бёдрам и коленям в поджавшиеся пальцы ног. И слово «нравилось» не подходило, конечно, не нравилось Чу Ваньнину — ему было странно, тяжело и душно, и невесомая шелковая ткань будто бы пригвоздила к классному вытертому полу, он стоял на нем босиком, потому что носки и туфли тоже были аккуратно сняты. Чу Ваньнин вдохнул и выдохнул снова. И снова. И попробовал снова: — До… достаточно!? Интонация этого хриплого восклицания не вышла до конца утвердительной, и это его разозлило. Как будто бы он спрашивал у Мо Жаня разрешения… как будто бы Мо Жань имел право сказать ему «нет» и «продолжай». Продолжай… что? Быть… посмешищем? Но против ожидания, злость все никак не разгоралась. Даже привычный гнев был слишком густо смешан с непривычным — горячим, слишком — в животе и горле. Мо Жань не смеялся над ним, каким бы ни был первоначальный план. Мо Жань вдруг отмер, отлип от пола и сделал шаг вперёд. Тело Чу Ваньнина действовало само, честное слово, ровно в тот же момент оно сделало шаг назад. Как будто они не сговариваясь решили исполнить какой-нибудь идиотский танец. — Да… нет, не… — Мо Жань вдруг энергично затряс головой, как будто ему в ухо попала вода. В оба уха. — Не знаю! Ты… Чу Ваньнин не выдержал и молча начал сдирать с себя платье. Чудом не порвал. Гладкое, красное и шелковое выдержало и оказалось на полу. А потом в пакете. Обратно в форму Чу Ваньнин одевался быстро, спичка бы не успела вспыхнуть даже головкой. Головка его члена бесстыдно упиралась в темно-синие трусы, и думать об этом, конечно, было нельзя, и дать Мо Жаню заметить нельзя было тоже, пакет, рюкзак, отодвинуть парту, подпирающую дверь, вылететь из класса, коридора, школы, памяти, времени и… Чтобы вечером после ледяного душа и нескольких часов алгебраических уравнений достать из рюкзака этот самый пакет. С гладким, красным и шелковым. Платьем.