Котята

в любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. боящийся несовершен в любви (с)

— Это аутотренинг, — говорит Мо Жань. И тут же поправляет себя: — Нет, не ауто, а ауэр… типа «мы-тренинг», понятно? — Предельно, — говорит Чу Ваньнин, — понятно. «Твой член упирается мне в бедро». Этого, разумеется, Чу Ваньнин не говорит, но на существующую реальную действительность непроизнесенность сего не влияет совсем. Член Мо Жаня упирается ему в бедро, а бедро Чу Ваньнина привязано к голени, и вообще весь Чу Ваньнин привязан сам к себе при помощи нескольких (многих) метров джутовой веревки вызывающе-красного цвета. Не то чтобы ему в самом деле не нравился этот цвет, правда? И ощущение крепко сдавливающих кожу и суставы петель и узлов — можно попытаться напрячь и расслабить мышцы, поерзать, вдохнуть, выдохнуть шумнее обычного и облизать губы: и ничего не произойдёт. Ничего существенного, в таком положении Чу Ваньнин не может ни на что повлиять, он даже перевернуться на бок не сможет, не то чтобы вернуться к ноутбуку и конспектам и продолжить — ох — заниматься, потому что экзамен совсем скоро, через семьдесят два часа (уже через семьдесят, потому что обвязывание вызывающе-красной веревкой это дело небыстрое). И не сказать чтобы это было неприятное чувство. Вслух он, конечно, ничего подобного не подумает, нет. Нет. — А мне предельно понятно, что ты сдашь этот чертов экзамен на высший балл, — Мо Жань наклоняется к нему, и его член проезжает по бедру, оставляя на коже влажный след, — поэтому… «Поэтому связал мне руки и привязал ноги… и эти узлы… давят». Через соски прямо на мозжечок, ага. Чу Ваньнин зажмурился и попытался изгнать анатомически невозможный мыслеобраз нейронного пути из-под век. Но заниматься этим ему не позволили — чужая рука легонько шлепнула его по щеке: — Эй, эй, не вздумай засыпать… Я что, зря тащил тебя в постель прошлым вечером? За прошлый вечер Чу Ваньнину было стыдно… совсем чуть-чуть. Презентации не были его сильной стороной, поэтому пришлось долго выбирать иллюстративный материал, а потом ещё редактировать текст на слайдах примерно по семнадцать с половиной раз, а потом Мо Жань, исчерпавший средства мягкого убеждения, был вынужден прибегнуть к средствам мягкой фиксации при помощи своих рук и коленей, удерживая его на краю постели, чтобы кое-кто увлечённый не скатился с нее во сне навстречу «визуальным эффектам переключения слайдов». И ещё он, кажется, все-таки заехал Мо Жаню локтем под все возможные рёбра. По очереди. И он не… засыпал. Прямо сейчас. Прямо сейчас ему было… хорошо. Стянутые у поясницы неловко вывернутые запястья ныли не от приступа туннельного синдрома от бесконечного печатания, а от того, как их перехватывали петли веревки. Сама поясница была разогнута в непривычную фигуру обратного вопросительного знака, а не сгорбленной вместе с плечами и грудным отделом позвоночника над клавиатурой. Затылок и шея, ноющие не от многих часов пристального внимания, а от того, что на них приходилась часть веса его запрокинутого тела. Разведённые бедра. Натертые удачно расположенными узлами-перехватами соски. Поджавшиеся пальцы на ногах. Ладонь Мо Жаня на горле… Так, стоп, когда он успел… — Золотце, дыши, — говорит Мо Жань и весь подбирается рядом: он такой красивый, что не выходит даже сморгнуть, и в наверняка покрасневших глазах собираются непонятные, непрошеные и горячие слёзы. У Мо Жаня тоже сессия. И тоже первая. А веревки они попробовали не так давно, и кто бы мог подумать, что у него хватит терпения — у них двоих хватит, и что результаты окажутся настолько впечатляющими. Чу Ваньнин втягивает воздух через сжатые зубы, и это до стыдного похоже на всхлип — ему до крупной дрожи страшно не справиться. Облажаться. Развеять по ветру с самой высокой горы ожидания взрослых и мудрых людей, стать разочарованием семьи, школы и государства, и даже кот тётушки Ван, которого зовут Паровая Булочка, тогда примется смотреть на него с нескончаемым презрением (то есть ещё презрительней, чем обычно). Это похоже на всхлип, но Мо Жань улыбается и утыкается носом в ямку между его ключицами, чтобы поддеть веревку зубами и потянуть… — Высший балл, — повторяет он невнятно, все ещё губами, зубами и языком слишком близко к коже, — ты уже знаешь больше, чем каждый заслуженный деятель этой шарашки. Так говорит мой дядя, а он вообще-то в этой шарашке главный. Какое неуважение! Каковы… шансы, что он снова кончит так позорно и быстро, просто потому что Мо Жань проведёт зубами вниз, к животу, и выдохнет горячим и влажным воздухом на головку его члена, и пожалуй…ста, можно… Не вслух. Чу Ваньнин прикусывает свой бесстыдный язык, но не может запретить своему телу выгибаться сильнее — просяще и жадно. Голодно. Он так сильно нуждается в… Мо Жане. В его руках на запястьях, рёбрах, плечах и бёдрах, в его пальцах на затылке, в его члене… внутри. В глотке, в заднице, между сдвинутых бёдер, на стопах, на лице, и это не может оказаться еще более бесстыдным, когда Чу Ваньнин вот так связан и совершено — для невидимого протокола: совершенно! — беспомощен. Да. — Я не… — Ты — да, — Мо Жань перебивает его с такой горячностью, словно они опять заняты выбором факультативных дисциплин с учетом расписания занятий, расположения их факультетов, временных промежутков на дорогу, цветения крабовых яблонь, астрологических прогнозов, скорости метеоритного потока и длительности рефрактерного периода после четвёртого (Мо Жань!) оргазма подряд. — Ты мое самое умное золотце, Золотце. Я хочу трахать тебя всю жизнь. От трогательности момента Чу Ваньнину сводит судорогой левое бедро, и он длинно стонет от облегчения, когда Мо Жань перемещает свои большие и горячие ладони… и растирает, продавливая пальцами мышцу. После он легко переворачивает своё самое умное золотце на живот — и в таком положении веревки ещё немного смещаются, обжигая чересчур чувствительную кожу, вызывая уже не стон, а полноценный громкий всхлип. — Ну, тише, тише, — чужая рука гладит его голову, — это же тренинг, помнишь? Внушение… Высший балл без гипноза, регистрации и смс. Чу Ваньнин прямо сейчас не уверен, что он в силах вспомнить название предмета, который предстоит сдавать уже через семьдесят (примерно) часов. Его член задевает головкой постель, а член Мо Жаня проезжается головкой между его ягодиц — прямо поверх натянутой веревки. Если Мо Жань сдвинет её чуть вправо… или влево — его интеллектуальные способности проседают на двадцать-тридцать пунктов в секунду, когда Мо Жань наваливается сверху. Это какая-то позорная интеллектуальная катастрофа, если честно, но как это хорошо… И правильно: чужие зубы на его загривке, невозможность сделать глубокий вдох от чужой тяжести, дрожь в слишком широко разведённых бёдрах, то, как привязчиво и сладко будут ныть колени. — Пожалуйста… Он что, действительно сказал это вслух? Не «Мо Жань, ещё десять вопросов», не «я не могу отвлекаться на пустяки», не «ещё кофе», а «пожалуйста, я так больше не могу выебименявыебименявыеби»? Судя по улыбке на чужом лице, которую он не видит, но не может не почувствовать в прижавшемся где-то под лопаткой: «Зооолотце», так и есть. Позор. Ужасный студент, непочтительный сын, отвратительный партнёр. Плохая… девочка. Постель под ними согласно скрипит мыслям в такт. — Только после того, как ты повторишь… основной посыл, — Мо Жань вдруг выпрямляется и его пальцы прикасаются к углам рта Чу Ваньнина так осторожно и ласково. — Помнишь, про высший балл? И про то, что ты у меня самое умное Золотце. Послушное, самое талантливое и умное Золотце, которое получит хуй в дырку. Чу Ваньнин умирает внутри каждый чертов раз, когда Мо Жань умудряется выговаривать подобные вещи даже не меняя интонации. Без малейшей запинки или сомнения — когда они вдвоём, когда два выходящих из разных лекционных аудиторий потока смешиваются на лестнице, когда мимо них на скорости проносятся автомобили, когда в соседней туалетной кабинке шумит вода, когда экран телефона раскаляется от длительности звонка. Но и после смерти он ничего не может противопоставить собственной нужде… — Я, — начинает он и тут же осекается, потому что Мо Жань поощрительно (сволочь!) проходится пальцами по внутренней стороне его бёдер, почти задевая мошонку, — я… — Ты, — Мо Жань надавливает совсем легонько, проникая внутрь едва ли на одну фалангу, но его измученное ожиданием тело откликается слишком сильно, почти утягивая… — Не откуси! Чу Ваньнин пробует снова. Он сильный, он матёрый, он даже не знает, что такое сдаваться. — Я справлюсь, — говорит он немного не по тексту, но Мо Жань не останавливает…ся, добавляя второй палец и ещё немного смазки, так что теперь мотивирующие слова сопровождаются хлюпающими звуками, поэтому он решает…ся продолжать. — Справлюсь с этим экзаменом. И со следующими тоже. Потому что ответственно… подхожу к работе. И… Мо Жань проталкивает в него три пальца, сложённых так удобно и хорошо, что они проваливаются внутрь мягко, жарко и скользко до самых костяшек. — И потому что ты со мной, — Чу Ваньнин не всхлипывает, но мешает это признание с чем-то подозрительно похожим на полустон-полувздох, и выламывается в пояснице, — потому что ты… мой… — Я твой, — Мо Жань подхватывает его слова и одновременно подхватывает его под бёдра, заменяя пальцы членом, — потому что ты мой. Мое самое умное Золотце и моя самая горячая девочка, слышишь? Чу Ваньнин не уверен, что слух все ещё при нем. Уши закладывает от первого глубокого толчка — и уши, и глаза, и горло, и всё делается на длинное мгновение ненужным: даже кислород или конспект шестидесятого вопроса. Мо Жань трахает его сильно и размеренно, не останавливаясь и не ускоряясь, и длинное мгновение абсолютной сладкой пустоты в мыслях все растягивается и растягивается — бесконечно. Его тело проезжает вперёд по сбившейся простыни, его волосы растрепались, плечевые суставы и колени потеряли чувствительность, и Чу Ваньнину делается решительно все равно, сколько часов осталось до экзамена. Потому что остаётся только его нужда и похоть, только Мо Жань и его голос, который запрещает, запрещает, запре… позволяет. Можно. Чу Ваньнин проваливается в это «можно» как в кроличью нору, но чужой голос его не отпускает, не оставляет одного — даже ослеплённым и оглушённым пережитым удовольствием, Мо Жань распускает узлы, не переставая прикасаться к нему тепло, летуче и мягко, растирая запястья, аккуратно собирая волосы в низкий хвост, позволяя откинуться назад и опереться о себя, трогая губами, кончиками пальцев и словами о том, что Золотце прекрасно справилось. Что девочка была такой хорошей, самой лучшей. Что Чу Ваньнин такой красивый с этими следами от веревки на бёдрах. Что до экзамена шестьдесят девять часов, ха-ха… — Что? — Чу Ваньнин вспоминает, как двигать во рту языком, чтобы выходило членораздельно. — Шестьдесят девять часов, — повторяет Мо Жань и улыбается, — как думаешь, сколько раз ты сможешь кончить за шестьдесят девять часов?