Котята

И плащ с плечей её упал, Примяв застёжкой рожь. И понял я, что променял Безумье на него ж...(с)

Свет чересчур сильный, зачем такой в ванной — профессиональный, холодный, яркий, каждую ресницу со всех сторон видно, свет холодный, а Чу Ваньнину жарко. Платье врезается в кожу просто каждым, ай, швом, платье это полбеды или совсем не беда («носил же, не в первый раз, ну, опытный, опытная девочка»), а на стиральной машине чёрным змеиным кольцом свернулись эти — тоненькие, невесомые, наверняка слишком дорогие (для него) — чулки. А под ними где-то и трусы, которые и назвать-то вот так «трусами» — нельзя, потому что это полосочки кружевные: одна, две, три, а как надевать их, учитывая свою анатомию, Чу Ваньнин пока не думает. Он откручивает длинную кисточку, руки трясутся — и платье между лопатками промокает: тушь поддаётся не сразу, зато она чёрная и непонятно-текучая, жидкая, темно переливается под ярким светом в чужой ванной, а Чу Ваньнин у Мо Жаня в ванной красится. Сразу после «ебу тебя, наряженную в платье», то есть не сразу, но что было между — между издевательски четким звуком чужого низкого голоса и трясущейся кисточкой в пальцах — он не запоминает. Не фиксирует в памяти. Зато красится. Очень (не)красиво — высунув язык от натуги, наклоняется к зеркалу и пытается нарисовать стрелку, нет, это делается не такой штукой, а карандашом, или сначала надо тушью прокрасить ресницы? Смотрел же «учебный материал», готовился, ну. Платье от его усердных и чересчур размашистых движений локтями чуть сбивается, задирается и едет вверх по бёдрам, и Чу Ваньнин пытается странным ёрзанием коленей опустить его обратно, и в этот момент — разумеется! — заходит Мо Жань. В ванную, свою, конечно, это да, но все равно — зачем, если Чу Ваньнин вот взял и в неё сбежал с тушью и остальным помадным, зачем? Сначала он стоит на пороге и смотрит, скрестив руки на груди — Чу Ваньнин слышит его дыхание и приоткрытым глазом через зеркало натыкается на чужой внимательный, чёрный взгляд. Смотрит, потом насмешливо говорит: — Стараешься прям дохуя. И Чу Ваньнин дёргает лопатками под влажным платьем, голоса нет, но он не то бурчит, не то шепчет: «Не даёшь даме навести марафет», и это звучит не так ужасно, как в его голове выходила фраза «Не даёшь девочке сделать красоту». Это все равно звучит отчаянно и неловко, но Чу Ваньнин говорит. И красит свой дурацкий глаз, а Мо Жань не уходит. Дышит, смотрит, тяжело. Мо Жань подходит к нему вплотную, наклоняется и зубами прихватывает за мокрый и стыдно-голый загривок, прямо над платьем, а руками задирает подол платья и лапает — грубовато, быстро, сильно, сжимает до синяков. Молча. Пальцы у него чуть шершавые на самых кончиках, и это как наждачной бумагой по внутренней стороне бедра — чувствительно, а ещё Мо Жань прижимается к нему горячим большим телом — и животом, и бёдрами, и кусается — больно. Чу Ваньнин дёргает рукой и заезжает тушью себе в глаз, не смеётся, а всхлипывает смехом, и слёзы появляются рефлекторно, и он не то чтобы пытается освободиться. Нет. Просто делается у Мо Жаня в руках негибким, твёрдым, распрямляет плечи, ну — пытается, тушь мажет по зеркалу вместо того, чтобы сделать Чу Ваньнина красивой девочкой. И Мо Жань говорит: — А ты не отвлекайся, — и не прекращает. Грубо так разводит коленом бёдра, вынуждает свободной рукой опереться о зеркало , с полки под зеркалом нахуй летит крем после бритья и помада, от того, как громко Чу Ваньнин дышит, отражение запотевает неровными туманными пятнами. — Стыдно, — зачем-то вдруг говорит Чу Ваньнин, и делает это так тихо, что не услышишь ведь, но Мо Жань слышит. И говорит тоже: — Да ну, — и трогает Чу Ваньнина за член, и это больно больше, чем хорошо, и стыдно гораздо больше, чем больно, потому что у него стоит: на платье, задранное к пояснице, на следы от ногтей по бёдрам, на красные отпечатки зубов по загривку, — что ты говоришь, сука, стыдно ей, хуле строишь из себя... И отпускает. Это хуже всего. Чу Ваньнин с задранным подолом, красный, с горящими ушами — остаётся один на один с собой и зеркалом, не чувствуя больше чужих рук, зубов и слов — и пытается докрасить уже этот дурацкий правый глаз, а Мо Жань отпускает его и достаёт из шкафчика над стиральной машинкой футлярчик. Видно что новый, а в нем пробка в чехле — обыкновенная такая, чёрный силикон, плаг он и в Китае плаг — не маленькая, но и не гигантская. И Чу Ваньнин ее не видит — или видит только в зеркале, но ведь насухую она в него не залезет. Хотя Чу Ваньнин «готовился». Платье, чулки, помада и клизма — набор для самой хорошей девочки. А смазку Мо Жань не достаёт, он берет эту пробку и говорит: — Хорошо, что губы не мазала ещё. И прямо у зеркала, так, не даёт Чу Ваньниу отстраниться или отвернуться, больно сминает губы чёрным и плотным силиконом, губам больно и приходится разжать, Мо Жань почти трахает его в рот — так, что слюна попадает на зеркало, в руке у Чу Ваньнина все ещё эта кисточка для туши, он давится: не от размера, а от острой непонятной паники, что Мо Жань не даст ему сделать вдох или... Потом Мо Жань засовывает в него пробку. Ввинчивает, не облегчает проникновение тем, чтобы потянуть назад и дать мышцам приспособиться, вкручивает её в Чу Ваньнина как деталь от механизма. Поправляет подол платья — аккуратно и бережно, одергивает, приглаживает. Чу Ваньнин в зеркале весь красный, мокрый, в слезах, соплях, слюнях и косметике, глаз выкрашен некрасиво и неровно, не до конца, а Мо Жань подаёт ему чулки и трусики. И говорит что-то вроде «ваш выход, барышня», только Чу Ваньнин его уже не слышит. Чу Фэй слышит «барышня» и улыбается. Ну какая же она «ба…». Чу Ваньнин лежит на спине и первые несколько секунд терпеливо ждёт, что потолок рухнет и придавит его к постели окончательно и бесповоротно. Навсегда и насмерть, и не придётся открывать глаза, вставать, чистить зубы, здороваться с отцом, собираться в школу, а в школе увидеть Мо… В его сне — отвратительно жарком, мокром, до мурашек на голове отчётливо-ярком — Мо Жань был старше. Совсем взрослым. Да и он сам… тоже. Все ещё некрасивым, все ещё с выпирающими лопатками, слишком тощим, слишком нескладным и неуклюжим, но — в платье. И с… Чу Ваньнин решительно вскакивает на ноги. Нет уж, он не станет думать о чёрном и слишком гладком на ощупь материале, потому что будильник, потому что совсем скоро экзамен — самый первый из череды очень важных, потому что Мо Жань, конечно, может разное (в основном — ужасно идиотское и по-детски глупое), но не залезть же ему в голову. В мысли. Во сны. В шкаф, в котором под стопкой свитеров и брюк лежит пакет с отстиранным и шелково-красным — отец никогда не опустился бы до того, чтобы рыться в его вещах. Но. Но. Но он никогда не держал в руках этих женских штук, в смысле — косметики. В смысле — Чу Ваньнин, тогда откуда… Откуда берётся это грязное, стыдное, неправильное? Он одевается с зажмуренными глазами. Это глупо и совершенно не рационально — предполагать, что его трусы могут обернуться тремя узенькими кружевными полосками из сна. Однако Чу Ваньнин предпочитает предварительно ощупать их и проверить… что все в порядке. Так, как и должно быть. Наверное, он вчера слишком засиделся над конспектами к экзамену по истории. «Эти даты кого угодно могут заставить свихнуться!» — говорил Мо Жань и неуважительно прятал голову под раскрытый учебник. — Эти даты кого угодно могут заставить вздернуться, — говорит ему Мо Жань вместо того, что говорят друг другу при встрече приличные одноклассники (приветствия, например), и шумно вздыхает. — Я уже десять тысяч раз успел пожалеть, что решил учиться дальше. Чу Ваньнин отворачивается от него и едва успевает совладать со своим лицом — приличные люди (пусть и несколько оступающиеся по ночам… и в голосовых сообщениях) не позволяют выражений вроде «ну и катился бы куда подальше… глупая собака!» только из чувства непонятной обиды и уязвлённой гордости. — Эй, эй, — эта «глупая собака» обладает поразительным нюхом — как минимум в отношении стыдных мыслей Чу Ваньнина, — даже не надейся! Я не оставлю тебя зубрить всю эту поеботу в одиночестве. Знаешь, британские учёные доказали, что совместное обучение эффективнее на… Чу Ваньнин не слушает дальше. Во-первых, «британские учёные», а во-вторых, его до верхних краешков покрасневших (он чувствует это) ушей вдруг затапливает чувство… облегчённой обреченности, что ли. Сны ничего не значат — сами по себе. Просто мозг перерабатывает скопившийся за время бодрствования «мыслительный мусор», а ещё самые яркие впечатления оставляют отпечаток, то есть буквально «впечатываются» между извилинами коры больших полушарий. То есть прямо сейчас они идут по школьному коридору в толпе других учеников, и Мо Жань привычно идёт слева, отсекая встречный поток, чтобы Чу Ваньнину доставалось меньше тычков и раздражающих чужих прикосновений, а ещё Мо Жань не перестаёт болтать в голос — от британских ученых он давно перескочил к очередной дурацкой компьютерной игре, в которой — разумеется — его младший брат Мэн-Мэн «никогда не поднимется выше нубского уровня». Может быть, все не так страшно. Ну, если произошедшее между ними останется на уровне болтовни о глупом подростковом споре, если ни одно из тех позорных голосовых никогда не всплывет, чтобы уничтожить его карьеру, если Чу Ваньнину перестанет снится кто-то похожий на него, но старше и намного, намного бесстыднее. Может быть, Мо Жань действительно способен читать его мысли — вопреки всем разумным доводам. — Останемся сегодня на самоподготовку? — спрашивает он и вдруг улыбается уголком рта: совершенно иначе. Его лицо тоже делается совершенно другим: из расслабленного — собранным, взгляд — жарким и цепким, даже ямочки на щеках подбираются. — Этот экзамен такой важный и сложный, Чу-лаоши… а этот ученик, кажется, не достаточно прилежно занимался в последний год. Чу Ваньнин сказал бы, что не только в последний — судя по уровню чужих ответов на тесты. Чу Ваньнин ещё обязательно сказал бы, что называть его «Чу-лаоши» неправильно, бесстыдно и… Чу Ваньнин сказал бы, но они остаются в классе самоподготовки самыми последними. Самыми усердными учениками, сказал бы кто угодно, если бы заглянул в класс две минуты назад, но сейчас Чу Ваньнин сильнее прикусывает свой рот изнутри, потому что чужие колени очень… Очень твёрдые. И сидеть на них, разумеется, ужасно неправильно. Они же до сих пор в школе! И дверь класса не заперта. И даже один ноутбук на двоих, с экрана которого прямо сейчас лектор серьезно расписывает предпосылки формирования царства Хань, не является достойным оправданием его положения. Его сидения на коленях у Мо Жаня, если быть точным, а Мо Жань вообще ничего не говорит и кажется полностью поглощённым царством Ха…нь. Кажется, вот только его ладонь совершенно спокойно лежит у Чу Ваньнина поперёк живота. Просто для удобства. Просто чтобы кое-кто не съехал с чужих коленей. Просто его подбородок лежит у Чу Ваньнина на плече, а размеренное и тихое дыхание оседает на виске тёплым шепотом: — Ты все запомнил? Чу Ваньнин не позволяет себе выражаться вульгарно, поэтому в ответ он молчит. Ну, и совсем немножко мстительно ёрзает — правда, в итоге остаётся решительно неясным, кому из них двоих это движение приносит больше отвлекающих от лекции впечатлений. Колени Мо Жаня слегка разъезжаются, и чтобы сохранить равновесие, Чу Ваньнин вцепляется пальцами в столешницу (и случайно задевает ноутбук). — Как хорошо, что запись лекции не сможет наорать на нас за проявленное неуважение, — Мо Жань продолжает говорить шепотом, как будто они не одни в пустом классе, — иначе мне пришлось бы его заткнуть. А потом он берет и… Его пальцы оказываются у Чу Ваньнина на губах. Это не «заткнуть», это намного хуже, потому что ловит кожей и самыми кончиками каждый выдох, а ещё потому что их хочется укусить. Хочется, чтобы чужой шёпот потерял свою гипнотизирующую размеренность, и чтобы колени под его бёдрами вздрогнули… просяще хочется тоже. И чтобы… Чу Ваньнин закрывает глаза и собрав всю храбрость своего бесстыдства в кулак делает это. Он прикасается к кончику чужого пальца языком и тут же отдёргивает голову, врезаясь затылком прямо в… — Ай! — Мо Жань смеётся у него за спиной. — Лоб этой собаки, конечно, крепкий, но все-таки… будь бережней! А потом он не смеётся — Мо Жань, не смеётся, а кусает его в ответ: по-настоящему, больно и крепко, прямо в место из сна: на загривке, над смятым воротником рубашки, который сдвигается и ощутимо передавливает его горло, а кожу на его шее сдавливают чужие зубы, и боль по позвоночнику плескает ему в живот и ниже, ниже, загораясь тяжёлым и мокрым между сжатых бёдер. — Не… нельзя, — говорит Чу Ваньнин, как будто действительно собаке. Ещё бы «фу» и «плохой мальчик». «Плохая девочка» — ударяет его по затылку, и Мо Жань тут точно ни при чем, он этого не говорил (пока — не говорил), это все его грязные мысли, мокрые сны и красный скользкий шёлк на коже. Лектор на экране ноутбука демонстрирует карту — чёрные и красные стрелочки на ней складываются в насмешку: плохая, плохая девочка не… не встанет с чужих коленей, не одернет полы рубашки, не заправит их обратно (когда успели вылезти из-под ремня, когда чужая ладонь подобралась прямо к коже), не хлопнет дверью пустого класса дурацкой самоподготовки. — Ага, — говорит Мо Жань и прикусывает снова, прижимая и прижимаясь теснее, крепче, как будто ему тоже нельзя не: не поцарапать кожу чужого живота, не выдохнуть шумно и жарко, не совладать с голодом и тоской — по неправильному, плохому. По неправильному? — Нельзя, но если очень хочется… Тебе — очень? Этот вопрос звучит слегка выбиваясь из его привычной уверенной усмешки. Как будто Мо Жань до сих пор — держа его в руках и в зубах, держа его на коленях — мог сомневаться. В том, что «очень». Чу Ваньнин не желает произносить ничего подобного вслух (не желает и не может). Вместо ответа — ответом — он сильнее прижимается бёдрами и бесстыдно трется затылком о чужое лицо. Его волосы слишком длинные и сейчас наверняка лезут Мо Жаню в рот, нос и глаза, но он не жалуется, совсем. Он издает неразборчивый рычаще-урчащий звук и вдруг подбрасывает бедра — и их двоих — вверх со стула. Ноутбук вместе с уважаемым лектором, а также всем наконец-то централизовавшимся Ханьским царством, захлопывается и опасно отлетает к самому краю стола. Место исторической науки занимает грудь и живот Чу Ваньнина — попрание всех наук не занимает его ни капельки. — Мо Жань, закрой… Дверь, — на самом деле Чу Ваньнин не уверен, что это возможно технически — запереть класс изнутри без карты доступа работника школы, но позволить ситуации развиваться в этом бесстыдном ключе, рискуя быть обнаруженными… Его обрывочные мысли насчёт безопасности самоподготовки останавливает рука на его шее. И ещё одна рука (что совсем не удивительно, у Мо Жаня их две) на его пояснице. На голой пояснице, потому что рубашка окончательно растеряла всякие приличия и задралась прямо к лопаткам. — Тебе придётся быть тихим… тихой девочкой, — Мо Жань начинает дышать громче, но его голос все ещё такой спокойный… как у него выходит оставаться таким спокойным и — ох — твёрдым. Через две пары брюк его бедро все отлично чувствует. — Если не хочешь, чтобы сюда сбежались все, оставшиеся в школе. Он не хочет. Не хочет, чтобы все… Только Мо Жань. Только Мо Жаню.