Записки о силе вины

— И у вас, и у нас цели правые, а способы преступные.       Если спросить Сергея, сожалеет ли он о сказанном перед государем, он с уверенностью ответит, что нет, совсем не жалеет. Он озвучил голую правду в таком виде, в котором она и есть. Кривая такая, неприятная, с ведьминским лицом, но правда. Она стоила исказившегося в неопознанной эмоции николаевского лица, стоила дрожи, прошедшей по апостольским ногам. — Ради мечты умирать можно, убивать нельзя.       Сергей был готов к смертному приговору, подписанному с легкой руки Николая, вопреки внутреннему холодку. Он потирал шею, ощущая на ней фантомный след от удавки — как крыс каких-то передавят, ей-богу, — смотрел в последний раз в мишины невозможно напуганные, но понимающие глаза и, кажется, уже медленно умирал. Среди заснеженных холмов он гнил заживо не снаружи, а там, где-то внутри, где болит сама душа. Скажи бы он это вслух месячишко назад, Пестель обязательно громко и похабно рассмеялся в лицо и непременно назвал его Рылеевым. Но Кондратий Фёдорович — поэт, а у Серёжи вроде как таланта к письму и красивому слогу никогда не находилось. Какой из него писатель?       Наверняка такой же дрянной, как тот, что описывает его судьбу. Потому что абсурдную необычность его ситуации кроме как странно написанный роман невозможно охарактеризовать. Иначе его заточение в одной из резиденций рода Романовых назвать нельзя. Только-только построенный в готическом стиле в Александрии дом предстал во всëм великолепии перед ним. Светлый, строгий и прямой, как подобает его хозяину, он возвышается величественно над покрытым снегом садом. Высокий, пустой и холодный — тоже как хозяин. С одним отличием — в Коттедже хотя бы есть мебель и слуги. Вон неподалёку от входа хмурый дворник расчищает тропу, заинтересованно поглядывая на прибывшего Сергея из-под густых бровей. А вон там, в окне, служанки перешёптываются, наивно полагая, что их незаметно.       Сопровождающий Муравьёва солдат издал недовольный звук, отдалённо напоминающий человеческую речь, а если быть точнее — ругательства; толкнул в плечо Сергея, подначивая его идти в дом. Но молодой человек не посмел сдвинуться с места. Всё здесь кричало о том, что ему не рады и апостольское обаяние совершенно не действует на них. Разве что подействовало на их хозяина. Кстати о Его Высочестве, он вообще сюда захаживает или приказал только построить здание для всяких там приглянувшихся муравьишек? Эдакий муравейник.       Сергей улыбнулся появившемуся в голове каламбуру, отчего недовольный дворник повёл рыжими усами, отдалённо напоминающими щётку, и вернулся к работе с лопатой. Неужели он подумал, что улыбка адресована ему? Не время сейчас размышлять над этим вопросом. Муравьёв одет совсем легко и греет его только тёплая накидка. Там, в карете, ему услужливо предоставили по приказу государя ещё одну, чтоб не замёрз в пути. Но как весело было её скидывать с себя раз за разом и заставлять бедного сопровождающего кутать его. И сейчас Серёжа стащил с себя тёплую одежду, чтобы почувствовать, как задорный морозец проходит по защищённой одной лишь тонкой тканью коже. Раздражённый солдат позади подхватил его под локоть и повёл в сторону дома. Сергей слабо сопротивлялся, разглядывая искрящийся снег и вдыхая разряженный воздух. Он проронил тихий смешок, когда грубый вояка пытался втолкнуть его в дверной проём под взглядом напуганных слуг. Quelle comédie! — Блаженный, — огрызнулся солдат, наконец справившись с бывшим подполковником. Может он и прав, и Муравьёв правда свихнулся, но весь этот сюрреализм его раззадоривает. Смешок перерастает в настоящий смех.       Жуткий, неожиданный, он сопровождает небольшую процессию из двух военных и кучки слуг, поднимающуюся по лестнице. Серёжа смеётся до задыхающихся хрипов, до боли в животе, заставляющей сгибаться пополам, до пелены из слёз перед глазами. Он откидывает голову назад и не пытается более вырваться, всхлипывает. Изнутри всё жжёт, а Пестель где-то в голове символично крутит пальцем у виска и присвистывает. Муравьёва затаскивают в просторную спальню, кто-то на задворках сознания просит принести воды, а он падает на колени. Лакированное покрытие полов плывёт перед глазами, рассыпается морскими волнами и никак не может собраться в единую картинку. Голос, всё ещё выдающий подобие смеха, скачет, срывается на удушенные визги, судорожно сокращающееся горло саднит. Неужели он кричит? Сергей ничего не слышит, только противный писк в ушах. Тело не ощущается само по себе, и Апостол царапает кожу на лице, шее, открытой из-за глубокого выреза блузы груди до ярко-красных полос. Дыхание спирает, а на покалеченное сознание наваливается тревога. Серёжу за несколько секунд бросает то в жар, то в холод, то снова в жар, но для него эти секунды кажутся долгими, растянутыми минутами.       Из этого страшного омута выводит его десяток рук: одни удерживают его собственные и ноги заодно, другие сжимают плечи, третьи — голову, четвёртые добрались до груди, а пятые осторожно опаивают его водой. Ключевая, вкусная, она ощутимо проходит вниз по пищеводу, спускается в желудок, снимает помутнение. Кто-то обрызгивает его этой же водицей, и Муравьёв слепо и потерянно, как котёнок, ведёт носом. Только вот перед ним отнюдь не мама кошка, а дюжина испуганных крепостных и тот солдат, которому он уже оставил пару десятков седых волос. — Сергей Иванович, как вы нас напугали, — первой оживает девчушка лет шестнадцати по виду, она блеет из уголка, спрятавшись за спиной грузной женщины, поразительно схожей с ней лицом: матери. Кучка спасателей и зеваки, собравшиеся у входа в спальню, синхронно поддакивают, а сам названный не может связать и пары слов. Натерпевшийся за несколько часов безымянный солдат снимает шапку и ошалело крутит ус на палец.       Муравьёва поднимают с пола и усаживают на кровать. Повреждённая ещё в последнем несостоявшемся бою голова даёт о себе знать, сигнализируя неумолимой болью, и заставляет схватиться за неё, с отчаянным криком «Вон!» прогнать всех присутствующих и, как только дверь закроется, упасть навзничь на мягкий матрац. Щёлкает ключ в замке, и Сергей остаётся один на один с самим собой.

***

      Он не может с уверенностью сказать, как долго он пролежал в мутном подвешенном состоянии, но он точно успел задремать. Измученное неспокойным днём тело требовало отдыха. Но получило оно его в каком-то извращённом, неправильном и покорёженном облике, отчего Сергей метался по широкой кровати, сминая заправленную постель пальцами и ронял загнанные вздохи в пустоту и холод гостевой спальни. Мученическая тень легла на его хмурое лицо, сильно искажая его.       Сергею снилась незнакомая улица Петербурга. Тёмная и препорошённая снегом, она навевала толику страха. Но не в чести подполковника, прошедшего войну с Наполеоном, пугаться сумеречной улочки. Монохромные стены зданий, будто отлитые из стали, с мрачными провалами окон, схожими с пустыми глазницами, растянулись вдоль неё. На пороге одного из домов сыто умывалась большая чёрная кошка, а на ступеньке перед ней валялся растерзанный трупик мыши. Муравьёву на мгновение с замиранием сердца показалось, будто он чувствовал предсмертную обречённость и отчаяние несчастной жертвы. Точно это не на её, а на его шее сомкнулись острые клычки маленькой пасти хищника, это у него была пара секунд, чтобы сожалеть о том, что он не успел убежать и так глупо попался, это он издал последний задушенный писк, прежде чем сдаться окончательно.       Сергей поморщился, прогнал неприятное наваждение и, озираясь по сторонам и не имея возможности распознать в окружающих его домах хотя бы что-то на толику знакомое, двинулся вдоль каменной дороги. Он заложил руки за спину и с каким-то животным любопытством следовал меж похожих и обезличенных построек, ни в одной из которых свет не горел. И глухая тишина заполняла собой всё пространство, заставляла поёжиться и ощутить эфемерный холодок, хитрой костлявой рукой скользнувший по пояснице.       На границе видимого Апостол заприметил тень, промелькнувшую в одном из переулков. Неужели это хоть одна живая душа в нескончаемом коридоре из домов и мрачного беззвёздного неба? Сергей рысью метнулся за тенью. Но стоило ему пробежать по проулку, он обнаружил себя в том же месте, где очутился в самом начале своего наичуднейшего путешествия. Те же дома, похожие на жуткие рожи, та же кошка, что теперь сверкала жёлтыми глазищами и жадно поглядывала на него, тот же мышиный трупик. Серёжа встряхнул головой — что же это творится?       Он поворотил назад в полной готовности вернуться, но на собственное удивление столкнулся с голой каменной стеной, холодным изваянием возвышающейся перед ним. Муравьёв насупился: легкое раздражение от происходящего уже щекотало его изнутри. Где это видано, чтобы стена сама собой вырастала из- под земли? Сказки какие.       В унисон апостольского недовольного пыхтения за спиной мяукнула та самая охотница кошка. Потом ещё и ещё, она будто говорила с ним, и Сергей застыл в замешательстве. Он вслушивался в кошачью речь и ему казалось, что в ней лились зашифрованные слова. Происходящее всё больше и больше заставляло непонятному, потустороннему холоду гулять по телу, а из ниоткуда поднявшийся ветер завыл в неприкрытых ничем ушах. На улицу крупными хлопьями повалил снег, хотя ни тучки на небе обнаружить нельзя было — Серёжа на мгновение поднял глаза вверх. Он был готов прогнать дрянную надоедливую кошку, но за спиной раздался совсем иной звук, выбивший у Муравьёва из-под ног почву и вырвавший из него рваный выдох. — Серёжа, — мишиным красивым голосом, который эхо разнесло по узкому уличному пространству. Сергей резво повернулся, готовый броситься к родному человеку, но что-то не просто остановило, а приковало его к месту, нарекло стоять и глупо смотреть на Бестужева-Рюмина, по-рыбьи открывая и закрывая рот. — Что ты наделал, Серёжа? — этот не-его-Миша смотрел на него переливающимися золотом глазами, наполненными гневом, осуждением и ненавистью. Он сжимал кулаки, и голос его приобретал нотки ледяного перезвона. У его Миши всегда был самый-самый жгучий и солнечный тембр, которым, наверное, можно было топить арктические льды. — Почему ты сдался? Зачем ты подвёл нас, Серёжа? — Я не сдался… — Апостол сам пугается своего блеяния. Впервые его громкий, низкий и ровный голос звучит вот так жалко. Не-Миша скалится враждебно и делает шаг вперед. Зрачки его глаз отливают чуждым золотом полумесяца, и смотрит он исподлобья, как кошка, готовящаяся к прыжку за добычей. — Разве? Как ты посмел позволить нам проиграть? А теперь что: вышел из игры, получается? Au revoir, mon cher? — Лицо Михаила начало принимать неприятные метаморфозы: тут и там проступали кровоподтёки, а на шее образовался яркого трупного синего цвета след от удавки. Сергей дёрнулся и сделал два шага назад, но так и не сдвинулся с места, вопреки попытке. — Ты жалкий предатель, наравне с теми, кто сдал нас тогда. Там, на Сенатской, столько наших пало, чтобы ты так просто сдал назад. N'as-tu pas dit que tu pouvais mourir pour un rêve, Serge? Et quoi maintenant? — Не-мишино лицо искажалось в гримасе праведного гнева, и снег вокруг всё выше и выше поднимался, раскручивался, как в пургу, ветер начал протяжный волчий вой, и не было более видно ничего, кроме их двоих. — Я говорил, что убивать ради мечты нельзя, Michelle, — он пытается перекричать начавшееся ненастье, но удаётся это с трудом. — Вздор! Гебеля ты без зазрения совести заколол шпагой, и теперь смеешь кричать, про запрет убийства. Иуда. Не могу смотреть в твою гнусную, лживую рожу. Противно, как от Трубецкого. Уходи, Серёжа, уходи и не возвращайся никогда.       Сергей тщетно пытается сказать ещё хоть что-то, но фразы рассыпаются на слова, а слова застревают в горле ещё на зачатках своего создания, и ему остаётся только жалко и безмолвно открывать рот, пока образ Бестужева растворяется в метели, рассыпается на льдинки, которые впиваются в кожу сквозь одежду так больно, что кажется, словно он совсем нагой стоит на этой проклятой улице.       Он просыпается в холодном поту от шума за окнами. На карих глазах застыли слёзы, а тонкие губы приоткрыты в немой мольбе остаться. Сергей бездумно смотрит мутным взглядом в резной потолок в попытке прийти в себя и мысленно твердит себе, что это лишь сон. Глупый кошмар, который заставил его поверить в то, что Миша, его драгоценный друг Миша, может оставить его. О, как страшно ощущалось это несколькими минутами ранее, и с какой безумной улыбкой он принимает абсурдность прошедшего сна.       Тем временем шум за окнами так и не прекращается, и Сергей заставляет себя подняться с развороченной кровати и заглянуть в окно. Небо уже по-вечернему сгустилось, на сад опустился сумрак, а внизу, у входа, толпились слуги, окружившие статного белого жеребца, и знакомая высокая фигура, только-только спешившись, снимала двууголку с головы, готовясь войти в дом.