Записки о силе вины

— Так значит я должен отпустить тебя? Значит ты ни в чем не виноват? Виноват и ещё как. И они оба это понимают, но Сергей напрочь отказывается принимать силу своей вины в содеянном. Даже произошедшие смерти его солдат оправдывает с честью — такой он по натуре. И Николай воистину дивится характеру этого человека. Он никогда не признается себе в том, что восхищается Сергеем так, как не положено ему, Императору Всероссийскому; что уж говорить о признании самому Муравьёву-Апостолу. — Милосердие — не слабость.       Может это так, но простят ли ему люди этот акт милосердия? Простит ли ему сам Сергей? Николай запинается, не может дать ответа на эти вопросы, поставленные в собственной голове. Он склоняет голову над кипой бумаг с именами преступников и обезличенными досье, читает, но между строк. А перед глазами всё встаёт лицо этого Сергея, светлое такое, сияющее уверенностью и непокорностью, верой в светлое будущее и победу. Он полностью соответствует своей фамилии — настоящий Апостол. Мученик за свои идеи, жаль, что не святой.       Николай морщится, трёт пальцами горбинку на носу, вспоминает секундную растерянность на сергеевом лице, в тот же миг сменившуюся холодной и неприступной стеной из литого спокойствия и всё той же уверенности. Но Романов успел заметить это помутнение. Успел, потому что сам привык к ледяной маске безразличия. Он может безупречно отличить свои же методы в поведении и сделать выводы. Только к чему эти выводы, когда тайный приказ вывезти Муравьёва уже отдан, и тот наверняка прямо сейчас на полпути к его резиденции.       Червячок сомнения неприятно скользнул по мыслям, оставив лёгкий шлейф из рассуждений о правильности и законности сего действия. Но высочайшая воля — и есть закон, а значит всех недовольных можно отстранить, заставить молчать. Так ведь? Так? Николай мечется на собственном стуле, мягкая обивка которого кажется монолитным камнем. Скоро к нему должны привести друзей Сергея. И как, спрашивается, смотреть в глаза им, уверенным если не в совместной казни, то хотя бы в совместной ссылке. Что они подумают, когда узнают, что Муравьёв-Апостол считается пропавшим, а на деле — воровито вывезенным из крепости в одно из романовских имений?       Николай чувствует себя безумцем, похитившим преступника. Но с другой стороны — это «похищение» можно назвать красивым словом «заточение до объявления приговора», а потом ещё более явственным и красивым «ссылка без права восстановления», и ни у кого вопросов не возникнет. Да, он так и поступит. Романов скользит пустым из-за раздумий взглядом по стене кабинета и не сразу понимает, что к нему обращаются. Мысли горном гремят в голове, заглушая поступление любых звуков извне. Всё же он почувствовал в Сергее своего двойника. И в этом сам Апостол был прав, исповедуясь перед ним. Но если так подумать, двойников ли спасают со смертного одра? Двойников ли прячут, чтобы бездумно чахнуть над их жизнью, как Кощей над златом? Может Сергей — этот Серёжа — есть нечто большее, чем его так называемый двойник? — Николай Павлович, — прорезается через волну раздумий, и Романов наконец, встрепенувшись, поднимает на стоящего перед ним офицера Преображенского полка взгляд. Требуется пару секунд, чтобы в конечном итоге осознать, что он не один в помещении, а Сергея тайно увезли ещё три часа назад. — Прошу прощения, задумался. Что вы хотели донести? — Николай пытается скрыть внутренний тремор: вдруг его мысли были слишком громкими, а этот старый вояка — сколько он уже стоит тут, не подскажете? — всё-всё слышал, и теперь всё вскроется? Романов гонит эти глупые, беспочвенные мысли взашей и заставляет себя погрузиться в продолжение допросов восставших офицеров. «Предателей Родины, » — шепчет ему противным голоском подсознание. И Сергей, он ведь тоже.?

***

      Он вернулся в новенькую резиденцию уже затемно. Николай никогда не произнесёт вслух то, что он невольно боролся с желанием пробежаться взглядом по окнам дома, чтобы увидеть там знакомую вороную макушку. И едва не проиграл ему, если бы не взбалмошный солдат, отправленный следить за узником сегодня утром, и теперь с ощутимым нетерпением из-за перспективы покинуть его, встал перед ним. Романов интересуется состоянием новоприбывшего и мрачнеет, когда узнаёт о буйстве Сергея. Что-то едва ощутимо кольнуло его в районе груди и заставило свести густые тёмные брови к переносице.       Николай входит в дом, сбрасывает плащ с плеч, вручает его с двууголкой на пару дворецкому и шествует, гремя шпорами, к винтовой лестнице. Та ощущается мифическим василиском, живым враждебным существом. Уже на втором этаже Романову приносят ключ от двери, кратко кланяются и убегают от гостевой спальни, оставляя наедине с пока ещё запертой дубовой дверью. Он заносит руку с позолоченным ключом и замирает, всматривается в деревянный узор, густо покрытый лаком. Совсем неожиданно в груди воспламеняется предвкушение схожее с тем, что ощущают дети перед тем, как открыть подарок. Только вот стены и дверь комнаты совсем не схожи с яркой, блестящей упаковкой, а человек за ними — не игрушка и не безделушка. Он живой, он дышит, может, прямо сейчас ожидает, когда к нему заглянут.       Романов едва унимает дрожь во вспотевших ладонях, выпрямляет стан, скрытый под мундиром, и вставляет ключ. Два коротких оборота. Щёлк. Дверь с тихим жалобным скрипом открывается. По-зимни холодному взору предстаёт развороченная постель, наполовину сползшее на пол одеяло и виновник этого небольшого бардака, сидящий на стуле у окна. Нога закинута на ногу так, что опирается голенью о колено. Хлопковая блуза свободно прилегает к телу, открывая при этом часть груди, выемку меж ключиц и аристократично бледную шею. По музыкальному тонкие пальцы перебирают складки на серых суконных штанах, разглаживают их. Стопа в высоком армейском сапоге слабо покачивается, как если бы Сергей с нервным нетерпением ждал чего-либо. Но Муравьев кажется спокойным и так глубоко погружённым в раздумья, что не замечает ничего вокруг. Даже присутствия царствующей особы. — Добрый вечер, Сергей Иванович, — Николай делает несколько шагов на пробу к подполковнику, и лисьи болотные глаза метают взгляд в его сторону. Апостол поднимает сам, выпрямляется, вытягивается по струнке. Ещё чуть-чуть и встанет в боевую стойку. — Мне сообщили, что у вас возникли некоторые…трудности после прибытия сюда. Я могу вам чем-то помочь? — Романов осматривает с ног до головы Сергея и подходит ближе, почти вплотную. — Вы уже достаточно помогли, Ваше Высочество, — выплёвывает Муравьёв, смотрит снизу вверх, задрав подбородок и глазки щурит. «Зверёныш,» — невольно сравнивает Николай. Обращение режет ему по ушам, а пленник продолжает: — Теперь будете ли вы так добры ответить на мой вопрос. Зачем я вам? Изволили посадить в клетку и теперь как зверька какого диковинного разглядывать под лупой будете? — Сергей заводит руки за спину, скрывая сжимающиеся кулаки, а Николай про себя понимает: точно напоролся на хищного дикого зверя, того и гляди — искромсает когтями, соверши ты хоть одну ошибку. — Сергей Иванович, мне помнится, вы всё ещё человек, так что ведите себя прилично и достойно. Вы гость в моём доме, — уклончиво отвечает он и считывает зародившиеся в глазах напротив отнюдь не светлые эмоции. — Злорадствуете? Где это видано, чтобы гостей под замок сажали? — эта маленькая словесная потасовка, в которую завлек его Сергей, вызывает у Романова зудящее чувство понимания: ох и попьёт у него крови этот Апостол. — Там же, где видано, как с императорами на равных говорят. Сергей Иванович, будьте уверены в том, что пока вы находитесь в Петербурге, это вынужденная мера. — То есть вы хотите меня увезти подальше от людских глаз как, прости Господи, фаворитку какую? Интересные, однако, меры у вас, — Николай дёргается от таких слов и замолкает, безумно и бездумно глядя сквозь Сергея. А тот и ликует, гордо и победно делает шаг назад и опускает одну руку вдоль тела. Туше, Ваше Высочество. — Если вам так хочется называть себя моей фавориткой, в чем я крайне сомневаюсь, то так оно и будет. Для меня вы дорогой гость, так что будьте добры порадовать меня, как хозяина сего имения, спуститься и отужинать со мной сегодня в семь вечера, — Николай делает крутой разворот и уходит, но комнату не запирает, хотя и ключ с собой тоже уносит. Эдакую мнимую свободу перемещений оставил ему, гад.       Стоит ли упоминать о том, что Сергей вовсе не явился на ужин? И на завтрак следующего дня тоже. И только тогда, когда Николаю пришлось вновь покинуть дом до самого вечера, чтобы явиться в крепость для допроса, Муравьёв соизволил почтить своим присутствием кучку служанок да толстую старую кухарку.       Романов почти не появлялся на глаза, в чем Сергей был безмерно благодарен ему с одной стороны и корил — с другой. Муравьёв пообжился, привык к всё ещё чуждому ему дому, познакомился с некоторыми из слуг. Девчонку ту, что первая окликнула его после небольшого инцидента, случившегося в день прибытия, звали Катюшка. Она самая первая смело обратилась к нему, пока остальные боязно поглядывали исподтишка. По-детски наивная, костлявая и веснушчатая, она отличалась от других служанок. Катюшка была дочерью грубой кухарки и особой красотой не отличалась, но было в ней что-то такое, что радовало глаз Сергея, позволяло любоваться ей, стоило им пересечься. Что-то задевало за самое нутро, выворачивая его наизнанку, когда эта девчонка проскальзывала мимо обеденного стола, щебетала со стайкой других служанок, хихикала в кулак. И Муравьёв долго не мог догадаться, в чем же секрет, почему она так приковывает его взгляд.       А потом к нему пришло осознание. Прямо посреди бессонной ночи, под горящей свечой на столе и книгой, содержание которой он не может назвать даже примерно, но упорно читает. Есть один такой человечек в его жизни, который тоже смеялся так громко, имел неутолимую тягу к долгим разговорам и первым протягивал руку помощи к нему. Сергей побоялся называть его имя вслух так, будто враждебные стены этого дома вот-вот отберут его у него, как последнюю сокровенную ценность и воспоминание. Как отобрал хозяин имения этого человека. Хотя, если быть откровенными, Сергея отобрали у него, но это — мелочные детали. Факт остаётся налицо — их нет друг у друга и больше они никогда не встретятся.       Апостол ударяет широкой ладонью по столу из тёмного дерева и поднимается, с мерзким скрипом отодвинув стул и едва не скинув свечку. Николай расположился на расстоянии в пару комнат от него, а он, Муравьёв, даже не решается с ним поговорить. Бегает от него вот уже с неделю, прячется по углам и носа не кажет. А Романов смотрит этими своими отчего-то всегда печальными глазами и лишь молча качает головой каждый раз, когда им удаётся пересечься. Едва-едва заметно, но Сергей успевает обратить на это внимание. Однако не только это он отложил себе в голове, есть кое-что ещё важное. Николай ни разу не подошёл к нему за это время на непозволительное расстояние так, как сделал это в первый их вечер здесь. Он вообще старался то пропустить Сергея в узком коридоре, то намеренно задержаться перед вечерним походом в столовую, то вообще выходил из своего кабинета и, заприметив на горизонте маячившего узника, возвращался назад, словно забыл что-то, и не выходил, пока тот не скрывался в спальне.       И сейчас Сергей решительно занёс руку над поверхностью двери и на шумном выдохе постучал. Внутри послышалось копошение, звонкий хлопок чего-то об пол, тихий кашель и в конце-концов долгожданное «Войдите». Муравьёв тут же опустил резную ручку и толкнул дверь, тенью проскальзывая в помещение и тихо прикрывая за собой. — Сергей Иванович? — звучит с неприкрытым удивлением. — Добрый вечер, что-то случилось? — Апостол проходится взглядом по завешанному великим множеством картин кабинету и останавливается на Николае, выглядящем несколько растерянно. На мужчине расстёгнутый мундир, кудри выбились из ежедневной укладки, ладони в чернилах, а под глазами пролегли тени. Мучается от бессонницы или это свет от свечей так падает? — С чего вы решили, что что-то случилось, Ваше Высочество? — Сергей подходит ближе к столу и замечает завалившуюся за него папку с высыпавшейся из неё горкой бумаг. Так вот что громыхнуло после его стука. — Ваше Величество, Сергей Иванович, — деликатно с толикой усталого раздражения поправляет его Романов. — Время позднее, все нормальные люди уже спят, а вы разгуливаете по дворцу как вам вздумается, ещё и заглядываете ко мне. Разве я не могу сделать вывод о том, что что-то произошло? — А вы себя к нормальным не относите, Вашество? — он намеренно быстро и искажённо повторяет это обращение с лисьим прищуром и вглядывается в поднявшего одну бровь Романова. — Если вы пришли сюда шутки травить, Сергей Иванович, то будьте добры оставить их до утра и рассказать за завтраком, — Николай поднимается с места, всем видом показывая нерасположенность к разговору. Но морозно-голубые глаза всё равно бегают в сторону подполковника, выдавая его с потрохами. — Я поговорить пришёл, Николай Павлович, — со вздохом откликается Сергей и сам подходит к столу, опускается на одно колено, собирает бумаги и старается не обращать внимание на то, в каком щекотливом и уязвимом положении он находится сейчас, сидя на полу перед застывшим Императором. — Говори…те, — у Николая сердце ухает вниз от того, что Сергей обратился к нему по имени. Как же оно красиво сорвалось с его губ. — Что будет с другими? — Муравьёв, закончив с подбором, наверное, государственно важных листочков с пола, поднимается и протягивает папку. — Что вы имеете в виду? — Романов хмурится и, хоть и не сразу, но папку забирает, коснувшись случайно апостольских пальцев. Обжигающе-горячие. — С моими друзьями. Вы их казните? — Сергей смотрит в глаза, но николаев взгляд всё никак не может поймать. — Я не могу обсуждать свои решения государственного уровня с третьими лицами. Простите, Сергей Ивано… — Да послушайте же! — Муравьёв неожиданно громко перебивает его. — Оставьте эту формальность. Разве вы уже не переступили через свою жабу правильности, когда сослали меня сюда, выдернув с эшафота? Так почему я не могу узнать, что будет с теми, кто стоял со мной плечом к плечу все эти годы? Формально их приговор касается и меня. — Формально вы уже смертник за один только тон, которым вы со мной разговариваете, — голубизна в глазах Романова сгущается в штормовую синь, а губы недовольно кривятся. — Формально Императором должен быть Константин, а не вы. Отбросьте все формальности и просто скажите уже мне, начинать ли мне молиться за их души? — этот упрямец позволяет себе наседать на его титул, отчего Николай отшатывается от него и сжимает ладони в кулаки. — Бессмысленно утаивать такие вещи перед человеком, который уже никогда никому не расскажет. — Бессмысленно сейчас стоять и ставить ультиматумы мне. Сергей Иванович, ещё ничего не известно, я ничего пока не решаю. — А кто решает? Не вы ли говорили мне о том, что Высочайшая воля и есть закон? Так почему прямо сейчас вы пытаетесь откреститься? — Муравьёв не отстаёт, делает шаг назад, видит, как в чужих глазах зарождается настоящая буря. — Я не открещиваюсь. Решение ещё не выносилось вообще и, если вы продолжите себя так вести со мной, я пересмотрю и своё решение насчёт Вас. — Да лучше бы я с ними был и с ними же и ушёл из этой жизни, чем застрять с вами здесь, — выговаривает он в сердцах и скрещивает руки на груди. — Предпочтёте смерть нахождению рядом с Императором всея Руси? — длинные брови изгибаются в непонимании. — Вам в детстве не говорили бояться своих желаний? Не думаете, что оно исполнится? — Думаю, Ваше Высочество. Лучше умереть, чем так позорно жить взаперти, не имея за душой ничего, окромя жалкой зависимости от вас, — Сергей на последних словах понижает тон, переходя на более вкрадчивый и ровный. — Как благородно с вашей стороны выбрать смерть. Но мои мотивы совершенно чисты и являются ничем более, чем актом милосердия, — Романов обходит письменный стол и вновь садится за него. Смотрит как тогда, на допросе. — Извращёное у вас какое-то милосердие, Ваше Высочество. — А у вас — желания, Сергей Иванович.       Муравьёв ушёл от него в половине первого ночи, так и не дождавшись чёткого ответа. У Романова обнаружилась какая-то мазохистскася любовь к уклонению от этого самого ответа. И где такому учат? Покажите, Апостол пойдёт и сожжёт эту школу к чертям. Ещё и на пепелище станцует, чтоб неповадно было. Сергей обещает себе, что рано или поздно он добьётся своего. И если его не отправят на казнь, то хотя бы Michelle удастся смягчить приговор. Уж кто-кто, а он не заслуживает умирать так рано.