Записки о силе вины

Глава 5

«Но что ж тебе, гаду, неймётся никак — отдыхай, веселись и не ссы. Этакие, как ты, всегда видят лишь негатив, положив на весы. Но я переживаю за всех горожан, словно каждый из них — мой единственный сын. Я знаю, враги утверждают, что, якобы, многих боюсь, Что, якобы, я целый край оплетаю, как головоногий моллюск. Допустим, всё так, но что будет, если уйду? Города по соседству убрав своих деспотов, бедствуя, мрут…» «Слово мэра», oxxxymiron — Зовите меня просто Сергей, когда мы наедине, — лукавый взгляд скользнул поверх книги, и Николай забылся на полуслове, встретившись с ним. — Я запомню… — Романов досадно цыкнул, когда с приподнятого над документом пера сорвалась жирная капля чернил и размазалась по листу кляксой. — Николай. — Простите? — Николай. Можете называть меня так, когда нет лишних ушей. Подумал, что покажется странным, если я к вам — неформально, а вы ко мне — со всеми почестями и канцеляризмами, — он едва заметно выдохнул, уловив быстрое движение чужих тонких губ: Сергей смущённо улыбнулся ему.       День неумолимо клонил к закату, а Романов только-только отвлёкся от многочисленных документов, справок и дел, которые уже утром должны быть отосланы в Петербург с адъютантом. Несмотря на многочасовую работу, казалось, что бумажная гора ничуть не убавилась, а лишь увеличилась в объёме. Однако обилие предстоящей работы, привычное тягучее чувство усталости ничуть не пугало Николая. Наоборот, знакомое ощущение приносило почти мазохистское удовольствие и не позволяло снова погрузиться в бессмысленную и такую пугающую рефлексию, тесно связанную с последними событиями. Инцидент, произошедший за завтраком по прибытии сюда три дня назад, никто из них не вспоминал. По крайней мере, делали вид, что не вспоминали, считая его то ли постыдным и чересчур личным, то ли обыденным.       Муравьёв впорхнул в холодный и отчуждённый кабинет ещё в послеобеденное время, несмотря на то что никто его, собственно, и не приглашал вовсе. После короткого стука, обронив обыденное «Bon après-midi», он с важностью уличной кошки, недавно обретшей хозяина, прошествовал к одному из скромных кресел для гостей в углу кабинета. В его руках ценным грузом лежал новенький томик «Путешествий Гулливера» Джонатана Свифта, который не так давно тайно привезли сюда.       По прибытии в имение Апостол обмолвился о яром желании прочитать этот роман. «У меня был скудный запас времени и полное отсутствие возможности достать его в достоверном переводе,» — отмахнулся тогда он. А Романов запомнил. Уловил тонкие нотки сожаления и разочарования в чужом мягком голосе. За «аглицким» романом в Петербург тем же вечером он погнал посыльного. Так книга, даже слишком выбивавшаяся из общей картины старых, пыльных, изъеденных временем и жучками, корешков, оказалась в библиотеке, подкинутая на самое видное место. И Сергей с отчего-то гулким биением сердца принял негласный императорский подарок. — Сергей, комендант крепости передал мне письмо. Оно от вашего отца, уважаемого Ивана Матвеевича Муравьёва-Апостола, — после долгой заминки Николай поднял тяжёлый взгляд на собеседника. Тот аккуратно отложил книгу. — Что там?       Романов замялся. Он не мог не начать этот разговор. Любопытный острый нос Муравьёва в любом случае бы наткнулся на него, и скандал был бы неизбежен. Бледная ладонь прошлась по столу, раздвигая на своём пути наваленные бумаги, и длинные тонкие пальцы подхватили конверт. Вскрытый. — Будьте уверены, что читал его только я. Так было нужно, сами понимаете, — он вытянул руку с письмом вперёд, и плотно сжал челюсти до резкой зубной боли.       Сергей с плохо скрываемым нетерпением поднялся с дивана и отложил в сторону книгу, затолкнув клочок бумажки в неё, чтобы не забыть место остановки. Он подошёл и, помедлив в странной нерешительности, всё же принял письмо. Взгляд, которым одарил этот непримечательный с виду кусок бумаги Николай, заставил его замешкаться. Романов смотрел не иначе как затравлено, с толикой сочувствия и смутно узнаваемого сожаления.       Сергей вытянул письмо из конверта и развернул его, впившись вдруг ставшим тревожным взглядом в чуть размытые чернильные строчки. Зелёные глаза его пробежались по словам, содержавшимся в послании, и по мере приближения к концу, выражение лица его постепенно менялось: из озадаченного оно вдруг стало таким затравленным, каким Романов не видел его ни разу. Что-то больно кольнуло молодого Императора в районе сердца, и он затаил дыхание, притихнув и наблюдая.       Серж, закончив читать, тупо уставился поверх листа бумаги. Его нижняя челюсть напряглась, отчего зашевелились желваки на красивом лице. Тонкие губы дёрнулись и сжались в плотную линию. И Николай не мог себе и представить того, что творится сейчас в этой бедовой голове. — Сергей… — вкрадчивым тоном позвал его Романов, и тот дёрнулся и посмотрел на него так испугано, словно и забыл в моменте о его существовании. — Это… Всё что вы хотели мне показать? — Муравьёв повёл плечом и быстро сложил листок обратно в конверт, оставляя его на краю стола. Его голос звучал отстранённо. — Мне жаль, что так вышло, — Романов неловко опустил взгляд на роковое письмо. Он никогда не был хорош в выражении сочувствия, о чём Александр при жизни не раз напоминал ему. — Это не ваша вина, вам не о чем жалеть. А вот мне жаль, что вы узнали. Этого не должно было случиться, — в болотных глазах отразилась вся его уязвимость. Видимо, именно в этот момент бесповоротно наступило осознание произошедшего. — Послушайте, то, что ваш отец… — У меня больше нет отца, разве вы не поняли?! — Сергей неожиданно повысил голос, перебив его. — Он отрёкся от меня. Избавился. Как от больной псины. Разве вы не видели? Он думает, меня казнят. «Собаке — собачья смерть». Неужели так говорят отцы?       Муравьёв резко отвернул голову, и отросшая, не уложенная тёмная чёлка упала на его глаза, частично прикрыв их. Он тяжело дышал, и было видно, как грудь его заходится в беспорядочных вздохах. Его ладони сжимались в кулаки, а губы были плотно сомкнуты. Николай видел: боль не физическая, а внутренняя отражалась в каждой частичке молодого тела. — Сергей, позвольте, — Николай поддался немного вперёд в осторожной попытке переключить внимание мятежника, чьи чувства сейчас были столь неустойчивы и хрупки. — Не нужно, Ваше Высочество, — Муравьёв весь подобрался и выпрямился так, словно встал на построении и готовится принимать и отдавать приказы. — Мы с Иваном Матвеевичем, — губы Романова дрогнули и приоткрылись от того, что этот не святой Апостол назвал собственного отца по имени и отчеству, — никогда не были достаточно близки. Маменька всегда была мне роднее. Я предполагал такой исход и готовился к нему. Всё же должность сенатора для него всегда была важнее, чем собственные дети, — выражение лица Муравьёва оставалось непроницаемым, но его взгляд, обращённый теперь в окно, прикрытое плотными шторами, казался болезненным.       Николай знает: видел такие глаза у собак, выброшенных собственными хозяевами, у сироток, склонившихся над родительскими могилами, у жён, потерявших любимых мужей на войне. Так смотрят, когда глубоко внутри огнём горит неизлечимая рана, но показать, как тебе больно нельзя. Это особенно тяжкое чувство потери и осознания полного одиночества в мире. Чувство беззащитности и брошенности. И в этот момент Романов малодушно радуется тому, что ему не пришлось испытать этой особой боли. — Позвольте, — повторяет он и встаёт из-за стола и осторожно подходит к невысокой для него фигуре бывшего офицера. Узкая, но большая ладонь ложится на плечо, укрытое хлопком блузы и плотной тканью светского жилета. — Сергей, Серёжа, посмотрите на меня, — он дожидается, пока едва ли уверенно держащий лицо офицер поднимет на него взгляд. — Вы никогда не были и не будете один даже так. У вас есть преданные друзья, ваш этот поручик Бестужев, ваша невеста, — в зелёных глазах промелькнула растерянность. — Не смотрите на меня так, я всё о вас знаю, — Николай едва различимо вздыхает от ядовитого щемящего чувства в груди, скрытой под слоями одежды. — Госпожа Бельская приходила не так давно просить свидания с вами, но её не пустили. Серёжа, не отводите взгляд, — вышло даже резче, чем он ожидал. — Я не закончил. Ваши последователи и оставшиеся в живых близкие всё ещё нуждаются в вас. Верят в вас, — «и я тоже» остаётся невысказанным и тонет в тяжести повисшей тишины. — Спасибо, Ваше Высочество, — голос Муравьёва всё ещё отстранённый, но уже приобретающий ноты скупой скорби и печали, резал слух. И Николай насильно задавил в себе желание переступить черту и обнять своего нерадивого пленника, как обнимал детей. Но его бы неправильно поняли, потому он отпустил плечо, лишая самого себя кусочка тепла того, кого любили все, но сам мировой любимец того в упор не замечал.       Сергей развернулся и подхватил с дивана книгу, уселся на место и затих, не желая более идти на контакт. Романов видел: его взгляд скользил по одной и той же строке, ни на йоту не сдвигаясь ниже. Видел, но ничего больше не говорил. Муравьёву нужно было дать время на то, чтобы прийти в себя.

***

      Раннее мартовское солнце, объявившееся в конце февраля, уже пригревало землю, топило снежный покров, грело деревянные подоконники в домах, слепило, пробиваясь через щели в шторах. Ещё чуть-чуть, и по пролескам побегут ручейки, и озорные крестьянские мальчишки пустятся за ними вслед, прячась от уже опостылевших домашних дел, за что потом обязательно получат нагоняй от строгих старших. Но родительская сварливость и строгость не сможет заглушить звонкости детского хохота, наполняющего окрестности чувством лёгкости и беззаботности.       Сергей помнил, как встречал маленьких озорников у своего скромного домика, и как Евсей с неприсущей его по-отечески мягкому голосу строгостью гонял их от двора, грозя длинным прутиком. А сорванцы бросались врассыпную, чтобы через несколько минут опять столпиться у плетня и запустить назло старику сырой плотный снежок в висящий у ворот глиняный горшочек. И по новой: звон, ругань и ребяческий смех и гомон.       Муравьёв отошёл от окна, перекрывая солнечный лучик тяжёлой шторой и повернулся к мирно читающему «Ведомости» Николаю. Только что миновал час субботнего завтрака, и на столе всё ещё стоял фарфоровый чайник, наполовину полный стынущим ароматным чаем. По скатерти рассыпались крошки от петербургских пирожных, сладких до приторности. Но Сергей не жаловался — знал, что Романов старался ему угодить: приказывал закупать их, но сам едва ли прикасался к ним, оставляя угощение своему пленнику. — Николай, — Муравьёв всё ещё с осторожностью обращался к нему с одним только именем. Романов оторвал взгляд от газеты, уставившись на него. — Я могу просить о прогулке? — в голубых глазах блеснуло раздражение и недоверие. — С сопровождением и не далее, чем на версту от деревни. Я бы сам вам составил компанию, но вынужден сегодня работать, — Николай звучало почти бесцветно, вопреки танцующим на скулах желвакам.       Сергей проглотил язвительный ответ и отвернулся обратно в сторону окна, сложив руки за спиной. Он и не надеялся, что Романов даже в глуши позволит ему быть хоть сколько-нибудь свободным. Однако Его Величество мог и вовсе не позволить ему покидать поместье, что было бы куда хуже, чем молчаливая тень сопровождающего за спиной.       За ним приставили двух крепких солдат, с одним из которых он уже был знаком: именно он привёз его в романовское имение под Петербургом. Второй же, более молодой, показался Сергею ледяной статуей — настолько непроницаемым было его лицо. Они накинули на его плечи плотную новую шинель и подали боливар. От столь чуждого ему головного убора мятежник пожелал отказаться. Вояки, приставленные к нему едва ли не няньками, не возражали. И вышел бы он так, с непокрытой головой, если бы не так невовремя прозвучавший со стороны столовой голос: — Сергей Иванович, почему вы отказались от боливара? — Николай выглядел крайне озадаченным тем, что его подачку отвергли. — Не могу принять такой головной убор, Николай Павлович, я никогда в жизни к нему не прикасался, что уж говорить о носке, — молодой солдат справа от него едва заметно скривил губы от фривольного обращения к молодому Императору. — Вот оно как… — Романов прошествовал к топчущейся в передней троице и подозвал к себе слугу, отдав ему тихий приказ.       Брови Муравьёва взмыли вверх от бикорна в руках почтенно склонившегося слуги. Неужели…? Но слова так и застряли в горле, словно бывший подполковник оказался совершенно немым. Николай же сделал к нему свой широченный шаг, едва ли не до неприличного сокращая расстояние между ними, и с понятной только ему прохладной заботой нахлобучил двууголку ему на голову. Шляпа оказалась великовата и норовила сползти на глаза, но Сергей даже не обратил на это особого внимания, сконцентрировавшись скорее на тёплых сухих ладонях, приблизившихся к его лицу, на длинных пальцах, убравших непослушную чёлку и случайно скользнувших по коже лба и, вроде как, даже задержавшихся у его виска на секунду.       Муравьёв понял, что задержал дыхание, только когда Романов с неохотой отошёл от него и заложил руки за спину. — Вы помните условия, Сергей Иванович. Хорошей прогулки. Вы двое, не спускайте с него глаз, — Николай сощурил глаза так, словно в последней фразе крылась угроза. И Муравьёв готов был дать голову на отсечение: ему не показалось.       Сергея сопроводили к конюшням. Это было небольшое деревянное здание неподалёку от самого дома. Тропинку к нему вычистили от подтаявшего сырого снега, а у входа ждал пожилой конюх. Крестьянин запахивал посильнее свою телогрейку и почесывал седую бороду в ожидании господ. Рядом с ним переминался в слишком больших валенках мальчонка лет десяти — помощник и наверняка внук. Его драные варежки, через которые торчали красные пальчики, были сплошь в грязи и соломе. Когда трое мужчин подошли к ним, старик всполошился, захромал в конюшню вслед за убежавшим мальчиком. Вдвоём они вывели трёх лошадей: две гнедые и одна серая, почти белая. Последнюю подвели к Сергею. — Вот, барин, — прохрипел старый конюх. — Государь вам наказал дать. Лордом кличут.       Жеребец тихо фыркнул, обдав тёплым дыханием, когда Сергей на пробу преподнёс ладонь к светлой морде, придирчиво обнюхал пока ещё теплую конечность и прижался к ней холодным носом. И глаза у животинки такие кромешно-чёрные, любопытные. Муравьёв погладил лошадиную морду, взялся за узду, обошёл коня и оседлал. — Ну здравствуй, Лорд, — Апостол потрепал по шее гордое животное, когда тревожно почуял на себе чужеродный взгляд.       Выпрямившись, Сергей заозирался по сторонам, пока взгляд его не упёрся в одно из окон коттеджа. Николай. Император стоял в предположительно одной из гостевых комнат на втором этаже, откуда вид как раз открывался на двор. Взор ледяных глаз был устремлён ровно на мятежника. То был взгляд обеспокоенный, затуманенный сомнениями. Боялся. Как бы Сергей от «нянек» своих не удрал. — Ваше Высокоблагородие, можем выезжать, — окликнул его молодой солдат. — Да, конечно, ведите, подпоручик, — едва заметно кивнув Николаю, Сергей перевёл взгляд на дорогу и двинулся вслед за юношей, за ним последовал безымянный неспокойный старый солдат.       Кони лёгкой рысцой бежали по близлежащей деревеньке. Муравьёву не привыкать видеть крестьянский люд: как-никак именно он окружал его последние годы жизни, но подобную столь яркую реакцию он видел впервые. Мужики стягивали шерстяные шапки, прижимали их к груди и склоняли голову, совсем не походя на тех, что встречал он в Малороссии. Те были своевольные, непокорные и даже хамоватые. Чего стоил только тот, по чьей вине поломали подаренное Мишей пианино. Или те самые, какие устроили бунт, едва не поколотив его самого. Эти же скромно отходили в сторону, пропуская небольшую процессию, прерывали своё занятие, чтобы выразить почтение господину. И только дети шаловливо махали ему тоненькими ручками, сидя на заборе или санях, пока старшие не видят. — Не обольщайтесь, Ваше Высокоблагородие, они вас за Его Величество приняли, так бы даже не поздоровались, мужичьё неотёсанное, — пробасил позади него усатый, брезгливо оглядывая крестьян. — Не стройте из себя голубую кровь, уж на вас-то я бы даже не посмотрел на их месте, — даже не оглянувшись парировал Сергей. Юноша впереди фыркнул. Солдат же что-то прогудел себе в усы, но Муравьёв уже не смог разобрать.       Совсем близко к деревне виднелась кромка хвойного леса, припорошённого снегом. Казалось, словно ранняя февральская оттепель его совсем-совсем не затронула — настолько он был белый и блестящий. По близлежащим пригоркам тянулись следы саней, стягивающиеся ко въезду в селение. Где-то вдали двое коренастых мужичков тащили срубленную ель, и их громкая песнь разносилась по округе, доходя до ушей Муравьёва. Люди готовились к последним зимним морозам. По дороге, по которой его привезли, старая гнедая кобылка тащила за собой расхлябанные сани, нагруженные товаром, привезённым наверняка с близлежащей ярмарки. Старик, держащий вожжи приветственно кивнул встретившейся ему барской процессии.       Сергей проследил взглядом за очередным крепостным в нетерпеливом ожидании, когда же скрипучие сани проедут и дорога освободится; негоже по сугробам лошадей гнать. И вот, в моменте, когда со стариком они разъехались, а подпоручик впереди ещё не занял место посередине дороги, дабы перегородить путь, офицер пришпорил жеребца, переходя на галоп. С ловкостью кавалериста он обогнал юношу и погнал в сторону леса. Позади послышался лошадиный храп и удивлённые окрики. А Сергей растянул тонкие губы в лукавой улыбке и едва удержал себя от того, чтобы обернуться.       Он мчался по заснеженным холмам, петлял, забегая в пролесок, меж деревьями, метался то в сторону леса, то к деревне, хитрил, пока не удалось совсем оторваться от его «нянек». И только тогда, когда потеряли его из виду, он перешёл на рысцу, выпрямился, оглянулся и столь задорно расхохотался, как не позволял себе на протяжение всей этой проклятой зимы. Лёгкость и озорство пленили всё тело его, унося разум далеко-далеко за пределы адекватности. И стоило лишь представить, как испуганные солдаты придут отчитываться перед государем своим, как растеряны будут выражения их лиц… «Упустили, Ваше Величество, помилуйте!» А Николай? Подумать только, что с ним будет. А Серёжа тут как тут, придёт сам, покажется, чтоб насладиться минутой триумфа над обязательно злым Романовым. Пусть то будет местью за слова резкие, за унижение остатков его, Муравьёва, чести. Пусть хоть так эта непробиваемая рыбья голова почувствует хотя бы что-то кроме своей правоты и господства.       И ведь подумать только! Как же сильно он не доверяет ему, Сергею, что приставил к нему сопровождающих. Глупость какая! Значит быть с ним один на один, спать в одном доме, не запирая дверь покоев, есть наедине он не боится. А отпустить без присмотра в окрестности этого не знамо кому известного места — извольте. Словно Серёже есть куда — и к кому — бежать. Он же везде преступник сейчас. Быть может, найдутся верные друзья, которые смогут его принять и спрятать, однако долго по домам и погребам чужим ему не просидеть. Сдадут иль выгонят его. Это дело гиблое, рот чужой кормить. И нет у него как у Трубецкого покровителя в лице иностранного посла. Некому его спасти и прикрыть от верной смерти. Кроме, разве что, самого Императора.       Сергей вывел жеребца на небольшой холмик, укрытый пушистыми елями, и остановил его, предавшись раздумьям. Всё ещё неясны мотивы Николая. Почему он пошёл на такое противозаконное деяние? Почему именно Серёжа? Спасти одного мятежника от казни, чтобы очистить душу перед Господом? Быть может, здесь стоит уж совсем нечто личное и недоступное пока для понимания. Интерес? Влечение?       Фаворитизм?..

***

      Николай расположился в своём кабинете: не столь просторном, как в Петергофе, но всё же довольно удобном. Рядом с ним стопка неизученных дел мятежных солдат, привезённых ещё утром, да вот только всё никак не выходило уцепить взглядом хотя бы строчку. Вернее сказать, выходило, однако смысл этой самой строчки совсем не хотел доходить до его ума. И в этот раз не от того, что чересчур мудрённо высказывается очередной просвещённый офицер, а от того, что мысли его совсем не об этих подшитых листах. И всё его беспокоило: и эти отчего-то слишком громкие часы на стене, и ноющий зуб, и то самое злостное сенаторское письмо, которое он спрятал в самый дальний и тёмный ящик письменного стола. Да вот только знание о том, где оно находится вызывало зудящее желание уничтожить эту грязную бумагу.       Чувственное состояние Сергея его беспокоило в последнее время неимоверно. После такой вести — уж точно. Муравьёв и без того не изъявлял пламенного желания с ним лишний раз разговор заводить, хоть и лёд тронулся с недавних пор. Но теперь этот не святой Апостол стоял особняком, закрылся от него совсем. Рядом находился, но точно изваяние, а не человек; протяни руку — обожжёшься холодом могильным. Вот и всё его деланное безразличие по отношению к отцу. А Николай видел. И этот болотный взгляд, выражающий страдание раненной собаки. И каждый остающийся нетронутым на тарелке кусочек десерта. И обкусанные губы вкупе с заломленными пальцами. Подмечал, каждый тихий вздох мученика, каждую слезинку, скопившуюся в уголках глаз, но так и не явившуюся на свет. По чём же вы себя так мучаете, Сергей Иванович?       Идея с прогулкой показалась ему сначала сумасбродной, но после — замечательной. Всё же даже его верного Гусара выводят гулять куда чаще, чем его пленника. Сергей как-никак довольно долго уже не видел неба голубого не из окна дома или кареты, не во время короткой прогулки от порожков повозки до дверей, а вот так, почти вольно. Конечно, первым порывом было отказать. Нечто почти животное, тяжёлое, связанное со страхом, подняло в нём голову. Романов был уверен, дай волю он этому страшному и бесчинному нечто взять над ним верх, он бы не то, что отказал Муравьёву, а так вообще оставил его под замком. Чтоб никто его не видел, никуда он не выходил, а был только с ним рядом. Утаенный, укрытый, как драгоценность или самый грязный секрет. Однако Николай и сам испугался подобного порыва и поспешил согласиться.       Отпускать Сергея было страшно. Он стоял там, у дверей, снова чем-то недовольный и без головного убора, нахохлившийся, в окружении его подчинённых. Глядел исподлобья на них, как загнанный в клетку зверь. Глядел зеленью своих невозможных глаз, своим лисьим взглядом. Спонтанное желание отдать свой бикорн ему смутило самого Романова. Это было похоже на отеческий порыв, нелепую попытку заботы. Обычно такое он позволял только лишь по отношению к собственным детям. Даже Александра не вызывала в нём столь щемящего душу необузданного чувства. Не то что этот не святой Апостол.       Солнце за окном плавно двигалось к центру небосвода, слепя своим светом, отражающимся от снежных сугробов. Некоторые особо проворные лучики проникали сквозь неплотные занавески, приземляясь на тёмное дерево письменного стола, совсем немного нагревая поверхность. Настенные часы только-только отбили одиннадцатый час. Их позолоченный маятник мерно раскачивался в такт тихому тиканью. Приоткрытая дверь кабинета поскрипывала, раскачиваясь от несильного сквозняка. Внизу слышалось позвякивание посуды и столовых приборов: сервировали стол к обеду. В целом, обстановка была что ни на есть располагающей к работе. Николай по старой детской привычке лизнул мягкий кончик пера и занёс его над чернильницей, намереваясь обмакнуть. В передней хлопнула дверь. Тонкая рука дёрнулась от неожиданности, и чернильница опрокинулась. Чёрная жидкость стремительно заливала собой стол и лежащие на нём бумаги.       Быстрые широкие шаги в коридоре — их владелец перепрыгивал через ступени, напугав горничную — и после короткого стука дверь распахнулась. В блестящей от растаявших снежинок шинели, держащий в руках двууголку, припорошённую горстками снега, раскрасневшийся, перед ним предстал Сергей. Его широкая лисья улыбка, казалось, могла порвать его тонкие губы. — Сергей? А где…? — Николай растерянно заглянул за плечо дворянину, поднявшись со стула.       Муравьёв машинально обернулся через плечо, оглядел пустой, освещённый ярким дневным светом, коридор и воротил взгляд к Романову. Совсем по-детски он дёрнул плечами в неоднозначном жесте и улыбнулся ещё более открыто, оголяя белёсые верхние зубы. — Там. — Где «там»? Вы что же…? — Романов не смог подобрать слов. Он почти беспомощно зажестикулировал руками, приоткрыв рот и неотрывно глядя на Сергея. — Я — да, — Муравьёв так и замер, когда внизу, в передней, вновь хлопнула дверь.       Послышались негромкие мужские голоса, короткие переругивания и торопливые шаги, сопровождавшиеся позвякиванием шпор на сапогах. Две пары ног взбежали по лестнице и притормозили неподалёку от всё ещё вольно раскрытой деревянной двери.       Неразборчивый шёпот, больше походящий на шипение, отразился от стен коридора, и послышался короткий стук в дверной косяк. Первым в проёме появился тот горделивый юноша. Подобравшийся и нахохлившийся, он выпятил широкую грудь и сложил руки по швам. За ним выглянул усатый. Его взгляд был опущен, как у пристыженного ребёнка, а руки сжимались в мелко подрагивающие кулаки. Усы-щётки на его лице так и плясали от постоянных шмыганья и подёргивания красным, как у пьяницы, носом. — Ваше Величество, просим вас выслушать… — начал было подпоручик, но осёкся, стоило его взгляду зацепиться за совсем не сбежавшего Сергея. Вольный офицер с силой удержал лицо, глядя свысока на младшего по званию. — Вы…! — протянул тот. В тоне юнца прозвенела злость вперемешку с облегчением. — Подпоручик Хорёв, попрошу вас объясниться, — Николай, заложив руки за спину, обратился к нему так резко, как умеют ротные командиры. — Ваше Величество, вышло недоразумение. Мы потеряли Сергея Ивановича из виду, как только выехали из деревни и долго искали его по кромке леса. Но, как видно, он в добром здравии и решил поступить мудро и вернулся ко двору, — в тоне молодого офицера едва-едва сквозило тщательно прикрытое пренебрежение. — Как это «потеряли»? Я приставил вас двоих не просто так. Чему вас учили ваши командиры? — тон Николая с каждым словом становился жёстче, но при этом едва ли повысился. Притихшему у стены Сергею это показалось сравнимым с набирающей силу майской грозой. — Вы не смогли справиться с такой простой задачей, а зовётесь элитными войсками. Завтра же получите уведомление о переводе. Будьте уверены, на ваше место предостаточно желающих. Вы поняли меня, подпоручик Хорёв? — Романов немного склонил голову вперёд, как делал это на допросе, зная, как влияет его пронзительный взгляд из-под густых тёмных бровей. — Так точно, Ваше Величество, — названный солдат вытянулся по струнке. Усатый позади него закряхтел, раздувая часть волосков над губой, и тоже прижал руки по швам. — Свободны, — Николай опустил обжигающе ледяной свой взгляд на залитые листы, не считая нужным смотреть на то, как удаляются неудачливые «няньки». Сергей метнулся в сторону двери. — А ты куда собрался? — В покои, — мятежник предпочёл пропустить фривольное обращение мимо ушей. — Я не отпускал, — Николай безуспешно попытался стряхнуть ещё не засохшие капли чернил, однако, поняв, что это дело гиблое, отложил испорченные листы в сторону. — Мне тоже приговор вынесете? — совсем недавно разрумяненный от забавы Муравьёв вновь ощетинился. — Надо бы. Припишу к вашему личному делу, как «неповиновение», — Романов вытер испачканные пальцы белым тканевым платком и, обойдя стол, швырнул тряпку на край. Он остановился перед скрестившим руки и волком смотрящим на него офицером. — Но это я сделаю позже. Вы не замёрзли? До обеда ещё полтора часа, но я могу приказать подать горячий чай.       Сергей замер, подавившись невысказанными недовольствами, так рвавшимися вылететь с языка, но в результате застрявшими комом в горле. Он оглядел спокойное лицо Романова, стремясь ухватиться за малейший намёк на издёвку, но нашёл там лишь отпечаток обеспокоенности и сомнений. С тонких покусанных губ сорвался нервный смешок. Николай выразительно приподнял бровь и в немом вопросе дёрнул головой снизу вверх. — Это что, забота, Ваше Величество? — и вновь этот дерзкий тон, который вынудил молодого императора практически задыхаться. От возмущения ли? — Могли бы просто сказать «нет», если не хотите, — брови Романова тут же удивлённо взметнулись вверх, а большие глаза раскрылись в понимании, открывая вид на их завораживающую ледяную гладь. — Вы использовали верное обращение ко мне? — Это ещё не значит, что я принял вашу власть, — Сергей поморщился: ему хотелось ударить себя по губам ладонью. Николай добр к нему, но у любой доброты есть пределы. — Я уж думал, вас подменили, — Романов в ответ лишь улыбнулся уголком губ. Что-то неизменно, как не пытайся на это повлиять. То, быть может, и к лучшему. — Где же взять такого как я, но другого? Я у маменьки один такой, — Апостол отвернулся в сторону и вздохнул неглубоко, сдерживая прорывающуюся улыбку поджатыми губами. — Я, пожалуй, пойду, — он крутанулся на каблуках, не желая продолжать столь глупый диалог. Лишь бы не дать необъяснимому чувству лёгкости проникнуть глубже. — И Николай, — приостановился он у двери, замявшись. — Всё же попросите подать чаю. К обеду похолодало, а я в сапоги снегу здорово зачерпнул, — Муравьёв сбежал, не оборачиваясь, не видя довольной улыбки на лице императора.

***

      Когда Сергей ввалился в кабинет к императору, его так и распирала гордость от содеянной шалости. Так по-детски, как не полагает взрослому мужчине, военному, бывшему подполковнику. Но он так и почувствовал себя мальчишкой-шкодником, едва увидел вытянувшееся от удивления лицо Романова. Это совсем не то, что он задумывал изначально, когда ловко удирал от сопровождающих, но оно действительно того стоило.       Николай несравненно хорош собой. То неоспоримая истина. В проявлении любой из своих эмоций. Апостол заметил это за ним скорее случайно. Когда за завтраком Романов деловито помешивал сахар в чашке, изящно водя кистью, подобно художнику. Когда он склонялся над многочисленными бумагами, и на его лоб падали тёмные завитки волос, а между густыми бровями пролегали борозды морщинок. Когда изредка показывал скромную улыбку, пока ещё сдерживаемую, но уже светящуюся. Серж никогда не слышал его смеха, однако он точно должен звучать бархатно, низко и мелодично. Когда солнечные лучики играли на чертах аристократичного лица, и тогда молодой мужчина напоминал ожившую греческую статую.       Муравьёв не мог назвать и в полной мере осознать то безумное и странное чувство, которое временами охватывало его грудную клетку, разгоняло глупое сердце. Это совсем не было похоже на то, что он испытывал к Бельской. Девушка, несомненно, вызывала в нём умиротворение и пылающий интерес. Но то было спокойное пламя костерка на привале. С Николаем же внутри него разгорался настоящий лесной пожар. И Апостол боялся, бежал, вилял воображаемым лисьим хвостом, заметая малейшие следы порочности, скалил зубы. Пусть только этот чёртов самозванец Романов не догадывается. Они даже не друзья. Так, узники положения. Они всё ещё по разные стороны баррикады. Не в то время и не в том месте.       Он, провалившийся глубоко в свои мысли, схватился за чистую новую блузу, аккуратно сложенную прислугой и оставленную на кровати в его покоях. С тихим шорохом из неё выпорхнула маленькая сложенная бумажка и, покружившись в воздухе, приземлилась на пол. Выхваченный из раздумий, встревоженный, Сергей наклонился и подхватил белый листочек. Тонкие пальцы ловко развернули его, и болотный взгляд быстро пробежался по криво нацарапанной надписи: «Среда, пять вечера, чёрный вход у кухни». Муравьёв, скривив губы в недоумении, озадаченно повертел листок: ни подписи, ни намёка на то, кто его оставил. Однако кто бы то ни был, он не хотел, чтобы его заранее узнали. Серж задумчиво пожевал нижнюю губу, прикидывая, сколько у него времени на то, чтобы согласиться на риск, поддавшись интересу. Ровно три дня. Что ж, едва ли это был тот, кто представлял опасность. Не в этом самим Богом забытом захолустье.