Записки о силе вины

«Мы говорим с тобой на разных языках… но вещи, о которых мы говорим, от этого не меняются.» Воланд М.А. Булгаков «Мастер и Маргарита», глава 29 — Отвечай, старый хрыч, — начальник крепости внезапно повысил голос, и какой-то поросячий визг вырвался из его дурно пахнущего дешёвым табаком рта. Арестованный капитан, коренастый мужичок лет пятидесяти, крупно вздрогнул, жалостливо вжал голову в плечи и сразу весь уменьшился. Быть честными, у самого Николая, стоявшего поодаль немного ссутулившись — уж больно низкие потолки в некоторых тюрьмах — сжалось нутро. Стало ясно: таким образом добыть информацию не представляется возможным.       Николай достал скромные серебристые карманные часы с искусной резьбой на круглой крышке и поглядел на время. Челюсти его сжались так, что все зубы заскрипели. А от того и больной, мучивший его с самого утра тоже. Он отдался новыми острыми импульсами, и Романов едва удержался от того, чтобы поморщиться. Шесть часов. Шесть невыносимых часов он стоит в этой промозглой, сырой крепости и наблюдает за жалкими потугами коменданта выслужиться! — Довольно, — Николай выступает из тени и гордо поднимает подбородок. — Михаил Тимофеевич, — он мельком глядит в раскрытое дело на столе, чтобы узнать имя арестанта. — Держите ответ на вопрос и не смейте юлить. Да или нет? — Романов наклоняет голову и смотрит исподлобья коршуном. — Да, — осипшим голосом отвечает старик, напуганный, совсем не понимая, в чём он раскаивается. Николай, слабо удовлетворённый ответом, поднимает гордо подбородок, сверкает голубизной глаз, и всю комнату сразу словно мертвенным морозцем обдаёт. Комендант по левую руку от государя притихает, воровито косясь на него исподлобья. Романов же спешит покинуть помещение, боль стала совсем невыносимой.       Ему потребовалось срочно вернуться домой. Однако ноющий, совершенно здоровый зуб не освобождал его от обязанностей заниматься бумажной волокитой. Придворный лекарь сообщил, что это, должно быть, нервное и чересчур сочувствующе глянул на него. Николай удручающе вздохнул, вспомнив взгляд, которым Сперанский проводил его из Зимнего. Этот человек вызывал в нём крайней степени чувства противоречивые. Пугающе внушительный ум его был, что говорится, как нельзя кстати в сложившейся ситуации. Однако то, как он смотрел временами на государя, заставляло того относиться к нему со всей осторожностью и мнительностью. Не просто же так его покойный старший брат отправил Михаила Михайловича в ссылку.       Сейчас, сидя за привычным ему письменным столом и перебирая дела арестантов, которые распростёрлись на сотни печатных страниц, Николай периодически тёр пальцем аристократичную горбинку на переносице. Многие из допрашиваемых были люди образованными, хваставшимися глубокими познаниями в философии и прочих гуманитарных науках, и это всё больше вводило Романова в ступор. Он то и дело прикладывал раскрытую холодную ладонь к щеке с больной стороны его челюсти, боролся с отвлекающей от мыслей болью, откладывал в сторону стопки документов, брал новые, снова бездумно откладывал, возвращался к старым. На всегда аккуратно убранном столе образовался бардак. Шкапы кабинета на четверть опустели, и книги, до этого одиноко пылившиеся на их полках, теперь возвышались, сложенные друг на друга, на дубовом резном столе. Николай откинулся на спинку удобного мягкого кресла и провёл по шее, нырнув под высокий воротник мундира длинными тонкими пальцами. Как не бейся, не дано ему понять всю эту философию, ровно как и истинные мотивы молодых политических преступников.       Романов встрепенулся, и несколько выбившихся завитков его каштановых волос упали на лицо. Зачем и для кого он мучается, пытаясь познать то, от чего бежал ещё в раннем детстве, если есть рядом с ним человек знающий? — Федорыч! — крик императора громом пронёсся по помещению, и через несколько секунд в кабинет со стуком вошёл верный личный слуга его. Это был низкий, сутулый старичок в изношенном фраке, косой на левую сторону, с свойственными многим людям его лет добрыми глазами. — Звали, Ваше Величество? — крякнул Федорыч, топчась у самого входа и склонив седую голову. — Приведи сюда Сергея Ивановича, — Николай вперился в слугу тяжёлым и острым, как бритва, взглядом. Таким, который можно было почувствовать не просто эфемерным шестым чувством, а самой кожей. — Ваше Величество, смею известить, что Сергей Иванович изъявил желание почивать и просил не будить его, — голос старика на фоне императорского звучал прискорбно тихо и едва различимо. — Разбуди его и скажи, что это дело государственной важности. Он поймёт, к чему я веду, — Романов не стал дожидаться покорного кивка и опустил взгляд в тоненькое в сравнении с остальными дело некоего Орлова.       Сергей явился к нему лишь через четверть часа, помятый и хмурый. Он влетел без стука и сообразил, что сделал это, только когда уже прикрывал дверь. Николай деликатно изогнул бровь, исследуя взглядом этот престранный инородный субъект в его личном кабинете. Апостол ловко провёл по смольным волосам пятернёй, зарылся в них пальцами, чтобы привести их в более-менее приличный вид, вытянулся по струнке, поправил непослушно сползающую лямку подтяжек и весь подобрался, как на военном смотре. Но вид его всё равно не вписывался в образ того самого храброго подполковника, которого Николай увидел на допросе несколько недель назад. Сейчас перед ним был не мятежный военачальник Сергей Муравьёв-Апостол, на него дезориентированным взглядом болотных глаз смотрел Serge. Губы Романова дрогнули, не позволив улыбке вырваться и украсить собой лицо императора. — Добрый вечер, Сергей Иванович, — Николай поднялся и выпрямился, являя собеседнику весь свой величественный рост. — Никак снова полночи не спали? Я ведь видел вас тогда, в библиотеке при свете свечей, вы ходили меж стеллажей и искали чего-то. Нашли что дельное? Признаться, я не помню, когда последний раз заглядывал в библиотеку здесь. — Добрый, Николай Павлович, — Сергей прокашливается, прогоняя сонную хрипотцу из медового голоса, опускает плечи, вольно проходит по кабинету и останавливается супротив Николая. — Нашёл только лишь сочинения Байрона, чему я очень был удивлён, знаете ли. Их я вдоль и поперёк знаю, но не мог пройти мимо. Среди Державина да Фонвизина он показался мне звездой. — Чем вам наши литераторы не нравятся? — Николай склонил голову, чтобы заглянуть в глаза своему гостю. — Не терплю классицизма, Ваше Высочество, нахожу его скучным и однобоким. Другое дело романтизм… — Муравьёв, не найдя взглядом иного места, присаживается на противоположный от Романова край стола. — Что мы всё о книгах да о книгах? Зачем звали? Слуга сообщил, что во мне срочным образом нуждается государство, — он фыркнул от воспоминаний о неожиданном пробуждении. — Что, прямо так и сказал? — Да! Срочно вставайте, Сергей Иванович, дескать, без вас никуда. Государь-император рвёт и мечет, требует вас к себе, скорее-скорее, — Муравьёв опускает голову, пряча улыбку, видит, как в глазах напротив блестит забава. — Да ладно, в чём же там так государство нуждается, что мятежных зовёт? — Ваши мотивы знать ему нужно, — Николай присаживается обратно на кресло, обледеневшим вмиг тоном разрушая этот хрупкий момент. — Понимаете ли, Сергей Иванович, я… далёк от вашей философии. Для меня жить — значит служить, в этом вся моя философия. Прошу пояснений вашей, — Романов закрывает глаза на апостольскую хулиганскую выходку со столом — незачем им нарушать хрустальное перемирие таким пустяком. Он пододвигает к подполковнику стопку отложенных листов и не даёт себе смотреть в глаза офицеру. Только в узор дубового стола. Стыдно ему своей необразованности и крайней непросвещённости. — Вам нас понять просто, если постараетесь. Наши идеалы недалеки от ваших. Служение свободе для нас значит служение Родине, Николай Павлович, — Сергей берёт в руки один из листов и не может поверить, что он касается той вещи, которая определит судьбу человека, сражавшегося бок о бок с ним.       Николай открыл рот, готовый было уже что-то сказать, но так и закрыл его, как рыбина, выброшенная волной на песок. Споры с этим упёртым до невозможности человеком требовали затратить немало сил, потому Романов молча слушал его комментарии, тяжело вздыхал из-за карандаша, вырываемого из-под самого носа для пометок и, честно, пытался вникнуть. Но инженер по призванию, он тяжело понимал и половину того, что пояснял ему Муравьёв.       Апостол, хоть и далёкий в этом качестве от Рылеева, вслух рассуждал о насущном, соскальзывал с темы, пояснял. Сначала он украдкой поглядывал на Николая, как бы прощупывая почву, делал выводы: что позволительно говорить, а что стоит утаить. Однако вскоре Сергей настолько втянулся в свои же мысли, что совершенно позабыл о присутствии в комнате его политического оппонента. Романов поднял взгляд, чтобы поумерить чужой пыл, не дать соскользнуть с темы, но не смог. Он замер, глядя на точёный профиль офицера. Сергея невозможно сравнить с греческим богом, как сравнивали при дворе Николая. Однако в этом человеке крылась особенная, ни на что не похожая красота. Романов не мог уловить, чем именно этот офицер, этот преступник, изменник приковал его взгляд. Острым ли носом правильной формы, тонкими ли бровями, густыми ли волосами, беспорядочно выбивающимися из короткой стрижки, гордым ли взглядом — загадка. Весь он был живым и лучезарным, к нему хотелось тянуться, чтобы только пальцем коснуться. Пригладить те выбившиеся прядки волос, поправить завернувшийся воротник блузы, как поправляет время от времени Саше, когда тот во время игры портит свой внешний вид. Сейчас, как тогда, в крепости, его манит взгляд честных зелёных глаз, горящих тем огнём, который самому Николаю был недоступен всё то время, сколько он себя помнит. Перед ним человек-загадка, притягивающий к себе внимание; что там, он за считанные недели сумел получить любовь слуг в этом доме. Человек-свобода, человек-принцип, человек-идея. Романов опускает голову и прячет под стол вспотевшие ладони, незаметно проводит ими по одежде под видом того, что одёргивает полы мундира. Нет, это сумасшествие… — Николай Павлович, вы здесь? — Сергей склоняется к нему, держит дистанцию, но Романову, вырванному из мыслей, кажется это непозволительно близким, и он резко откидывается назад в кресле. Испуг читается в больших глазах Его Величества. — Простите, Боже, я не хотел вас напугать. — Это вы меня извините, Сергей Иванович, задумался и совершенно не слышал вас, — Николай поднимается, огибает стол, а вместе с ним и удивлённого и насторожившегося Сергея. — Мне нездоровится. Лекарь посоветовал мне покинуть столицу на некоторое время, — он остановился у самой двери и схватился за резную ручку её так, как утопающий хватается за спасительную корягу, свесившуюся над ним. Отчаянно крепко. — Вы поедете со мной. Это не обсуждается. — Погодите! — Муравьёв легко соскользнул с края и подбежал к нему. — А как же наше дело? Вам стало известно хоть что-то о посыльном?       Николай ничего не ответил. Но неожиданно резкий и обдающий стылым холодом могилы взгляд вызвал мурашки на теле Сергея. Так он смотрел на него в первую их встречу. Апостол произвёл над собой усилие, чтобы не отвернуться.

***

      В голубоватом свете зимнего рассвета, когда на горизонте в морозный день поднимается солнце, окрашивая небо в оттенки сиреневого, сани славно скользили по промёрзлому снегу. Повозка покачивалась на спусках с холмов, сонно звенел колокольчик, и лошадь похрапывала, пуская из носа пар. Старый ямщик тихо бормотал ругательства, подёргивая поводья. Через щель приоткрытой шторы можно было увидеть силуэты мелькавших деревьев. Сергею не спалось. Его подняли ни свет ни заря, собрали, не дав даже позавтракать, и велели ждать прибытия государя. О том, что Николай вообще не сомкнул глаз этой ночью смело можно было судить по тому омрачённому хлопотами взгляду, каким он смотрел на Сергея, прибыв вместе с экипажем.       Романов тихо спал. Даже сопения его услышать было нельзя, отчего казалось, будто он просто прикрыл уставшие глаза. Однако немного поддавшаяся вперёд нижняя челюсть, отчего сухие тонкие губы приоткрылись, и сдвинутые к переносице брови свидетельствовали об обратном. Он заснул так неожиданно, что впору было бы считать этот поступок опрометчивым. Муравьёв рассматривал его аристократически правильные черты, изнурённое выражение лица, и только одна мысль крутилась в его голове: вот он, император, совсем близко, беззащитный и открытый. Забери у него шпагу и вонзи в широкую грудь, а потом точным движением проведи по белой шее. Николай бы обязательно проснулся, но было бы уже поздно. И вот, пара махинаций и план Пестеля, казалось, приведён в действие. И все те, кто был арестован в последние зимние месяцы окажутся на свободе. Однако Сергей не позволял себе даже лишний раз покашлять. Страшно прослыть трусом и подлецом. Если и лишить жизни Николая, то в честном и равном бою. Не поразить ударом в спину, не подсыпать яду в чай, совсем нет.       Между тем экипаж въехал в небольшую деревню. Тут и там уже послышался гомон, и Апостол позволил себе вольность осторожно приоткрыть ладонью занавеску и выглянуть. Деревня была обустроена значительно богаче, чем ставший ему родным Васильков. Деревянные заборы вместо плетней, ухоженные избы с дымящимися трубами и дощатыми, а не соломенными крышами. На закрытых ставнях нарисованы узоры, точно символизирующие что-то понятное крестьянину, но недоступное для дворянина. Ещё только рассвет вступает в силу, а жизнь в деревне уже кипит. Женщины с вёдрами в развалочку плетутся к колодцу. Мужики рубят дрова. Мальчишки гурьбой высыпали на улицу кататься на кривеньких санях. Весёлый свист, и за экипажем уже спешит их дружная банда. Ямщик ругается на них, а Сергей тихо-тихо смеётся и машет им рукой. Радостные визги «Барин заметил!» да «Смотри, Ванька!» греют душу.       Экипаж пересёк границу деревни, чтобы въехать в высокие ворота имения. Муравьёв откинулся на спинку скамьи и только заметил, что на него обращена пара любопытных голубых глаз. Неожиданный наблюдатель заставил окрылённого пейзажем Сергея крупно вздрогнуть и схватиться за шинель в районе сердца. — Николай Павлович? О, вы уже проснулись? Доброе утро. Извините, я нарушил ваш приказ, вы не велели высовываться, — в апостольском голосе ни капли раскаяния. — Вольно, Сергей Иванович, здесь вас никто не знает, — Николай шумно вздохнул и сам заглянул в окно. — Должен признаться, я наблюдал за вами ещё до въезда в деревню. Вы выглядели вдохновенно. Не хотел мешать.       Дом в имении показался Сергею значительно меньше того, из которого его увезли. И убранство его было несколько скромнее, нежели дворцовое. Муравьёв оставил скромные пожитки в гостевой спальне и отправился исследовать усадьбу. Солнечные лучи играли с хрустальными люстрами, отражаясь радужными зайчиками. И весь дом был такой светлый и приветливый, что Сергей невольно засмотрелся. Но его внимание тут же привлекла вещь совсем иная. Это Николай. Николай в непривычной старенькой шинели, использованной вместо халата, накинутой на плечи поверх молочной блузы проплыл мимо в столовую. Обескураженный, Муравьёв двинулся за ним. Он впервые за недели видел Романова в домашнем виде. Всегда на нём был идеально сидящий военный мундир. Сергею казалось, что он слился с ним воедино, однако, как оказалось, вовсе нет. — Для какой цели вы увезли меня сюда? — прозвучало за чаепитием. Сергей склонил голову набок и устремил взгляд аккурат на Николая. — Там, во дворце, охраны было предостаточно, чтобы оставить меня. Так зачем вы взяли меня с собой в место столь отдалённое от Петербурга? — Сергей Иванович, не находите неуместным задавать такие вопросы? Если нет, то я отвечу вам. Так будет спокойнее мне. Видеть вас, каждое ваше движение и жест и знать, все ваши действия за день минувший. Вот что побудило меня забрать вас с собой. Не обольщайтесь моим расположением, вы не в отпуске с милой сердцу дамой, — тон Николая прозвучал неожиданно резко, и что-то страшное затаилось в глубине его глаз. Каждое слово он чеканил, а некоторые согласные выходили гаркающими, как у коршуна. — Если вы что-то задумали, а оттого и не довольны моими действиями, то оставьте сразу ваши затеи. Единственное место, куда вы можете уйти из-под моего крыла — это Петропавловская крепость, к вашим друзьям-заговорщикам. А пока этого не случилось, запомните уже, что всё для вас кончено и радуйтесь тому, что судьба благоговеет к вам. Bon appétit — Николай резким движением встал, отчего стул мерзко заскрипел о половицы и едва не упал, опасно накренившийся и подхваченный широкой ладонью. — Да как вы можете такое говорить! — Сергей вскочил вслед за ним, упираясь ладонями в край стола. — Мало того, что законным наследством как частной собственностью играете, так ещё и человеческую жизнь ни во что не ставите! Со мной, дворянином, обращаетесь как с крепостною девкой! — А кто вы такой, дворянин? Букашка на фоне Империи. Не вам судить и осуждать волю мою, — Романов метнулся вокруг стола, вмиг оказавшись рядом с Муравьёвым. — Вы такой же слуга передо мной. Знайте своё место, Сергей Иванович, — голос его враждебно снизился до шипящего баритона. — Вот против этого мы и боролись. Того, что в руках одного только человека вся власть. А чем вы от нас отличаетесь? Кто вообще дал вам право быть избранным? — Апостол вытянулся, чтобы смотреть прямиком в ледяные глаза, пылающие гневом. Высокий рост Романова не позволял ему чувствовать себя на равных. — Бог дал. — Бог проклял вас, царей, тиранить простой народ. Вы предписываете народу присяги для его же гибели. Нет в вас ничего святого. Вы противны Богу. Похитили свободу у русского народа и считаете себя законным владельцем её. Никто не должен вам подчиняться, ибо вы идёте против воли Божьей. Вы не слуга народа. Вы самозванец. Иуда… — Замолчи! — от мощного удара кулака по столу опрокинулась рядом стоящая чашка с недопитым чаем. Лицо Николая, всегда едва живое, точно высеченное из мрамора, теперь исказилось гримасой гнева. Всё длинное тело его тряслось от переполнявшего его напряжения. Он едва сдерживал себя. — Отрезать бы ваш поганый язык, чтобы вы и не смели даже думать о таком. Молчите и, может, сойдёте за умного человека. — Вы можете заставить молчать меня, но не миллионы, — Муравьёв шумно дышал через приоткрытый рот. — Заставлю, если понадобится. — Не сможете. Уйдём мы, найдутся другие. — Кто вы? Крошечный полк в Малороссии, который не смог удержать даже своих союзников, не то что дойти до столицы? Кучка предателей-философов? Вы даже не понимаете, за что боретесь. Так свято верите в дело ваше от того, что не были в тот день на Сенатской. А я был. Я видел смятение в глазах солдат. Слышал, как они кричали: «За Константина и жену его Конституцию». А всё почему? Ваши идеалы далеки от того народа, за свободу которого вы боретесь. Спуститесь с небес на землю и примите свою судьбу с честью, если она ещё осталась у вас, — сладостное чувство превосходства над ситуацией разлилось внутри Николая. Этот совсем не святой Апостол, сам того не подозревая, разжигает в нём столь особые ощущения. — Вы лжёте. — Ни в коем разе. О будущем молодёжи не беспокойтесь. Мы с Александром Христофоровичем позаботимся о том, чтобы ни одна собака ни в Петербурге, ни за его пределами не посмела допустить и мысли, подобной вашим. Мы исправим ту ситуацию, которую создал мой брат. — Вы сравниваете людей с псами! — ладони Сергея потеют и подрагивают, и он скрещивает руки на груди, чтобы спрятать их. Они с Николаем стоят непозволительно близко друг к другу, и ни один из них не собирается прерывать игру в гляделки. — В человеке есть многое от собаки. Его тоже можно выдрессировать так, как надо. Выбить лишние мысли и сделать из него достойную персону, — Романов наклоняется, сокращает последние крупицы расстояния и выдыхает в самое лицо. — Очень жаль, что в детстве вас на пороли. Глядишь, были бы покладистее.       Особое удовольствие принесло ему выражение лица Сергея. Тонкие губы приоткрылись, открывая вид на белые зубы. Острые уголки рта подрагивали. Лисьи глаза Апостола были прищурены, и зелёный зрачок в них так и бегал, словно обладатель его пытался что-то выцепить взглядом. Кадык на открытой шее дёргался, а грудь вздымалась от быстрого дыхания, щекочущего императорскую кожу. Николай гордо выпрямился, довольный произведённым впечатлением, плавно обогнул Сергея и быстрым шагом направился прочь из столовой.