Completely destroyed

      Шаг. Ещё шаг. Медленно, но до невозможности уверенно приближается тёмный человеческий силуэт. Он придаёт свою решительность ступням, ступни с аккуратностью переправляют её в пол, а тот становится как никогда твёрдым, твёрдым и холодным. Про такого человека никогда не скажешь, что у него из-под ног земля уходит, даже если он того не захочет – земля всё равно поддержит его, придаст уверенности в силах, направляя решимость обратно.        Всегда уверенно шагающий вперёд, ни разу не оглянувшийся ребёнок, что каждый раз, стоя перед противником, хищно облизывает острые клыки и прищуренными глазами заглядывает врагу прямо в душу, выискивая там глубоко личные острые ощущения ужаса. Это чувство, эта пронизывающая сердце тёмная атмосфера: от человека веет замогильным холодом, веет смертью, кровавым убийством и неизмеримой жестокостью. Ребёнок мал и безжалостен, ни капли пощады не скрывается в этом уверенном решительном сердечке, осторожно подрагивающем в груди (вероятно, от нетерпения) при каждом твёрдом шаге, только безграничная жестокость, потоками воздуха разносящая прах по коридорам локаций. Словно давнишний мастер владения ножом, он без колебаний и лишних диалогов, лёгкими взмахами будто порхающей ладони вырезает каждого монстра, с удовлетворением прислушивается к предсмертным крикам и с наслаждением купается в удовольствии ощущений власти, ласкающих, будто могильным ветерком, нежную детскую кожу. Истинное чудовище, без моралей и ценностей и без малейшего намёка эмпатию, он не скрывает истинное лицо под неуклюже сделанной кривой маской, а взгляд его пробивается прямо в душу, змеиными клыками терзая её и раздвоенным языком слизывая свежую кровь, мешающуюся с отделяющимися кусочками праха.       Чудовище любит своё дело, и от этого оно так просто ему даётся, любит сильно, настолько, что даже решающий выбор между жизнью и смертью совершает в мгновение ока. Ребёнок не считает себя Богом, не считает и Дьяволом, он не преследует собственные морали или кодексы чести, он лишь пытается окунуться в эту манящую зависимость, нет вещей, которые он бы себе запретить, нет и тех, которые могли бы запретить другие. Фриск силён, и знает это, и пока это знание подпитывает всю ту кровавую жестокость, тянущую свои пакостливые ручонки к ржавому лезвию и смеющуюся над попытками сопротивления жалких никчёмных существ, он будет непобедим. За всё то время прохождения локаций на лице не выступило ни капли пота, это ли не знак его лёгкости в движениях? И это ли не повод свыше попробовать свои силы?              А что же таится здесь? Пространство окутано лёгким ветерком из небольших кондиционеров, так заботливо установленных прямо под потолком. Пока ещё сюда не забралась вся та белая пыль, помечающая уже пройденные человеком места, точнее сказать, её тут в разы меньше, чем в остальных печальных районах. И тот, кто сейчас стоит на охранном посту этого места, этого светлого храма, не может позволить белой дымке охватить и здешние местности тоже.        Никого нет, ни души, кроме одного единственного робота. Тишина окутала пространство и с выжиданием готовится к чему-то грандиозному, прищуривая алые глаза и с интересом перелистывая страницы жизни. Что-то произойдёт, и это странное возрастающее с каждой прожитой секундой предчувствие не давало покоя высоченному роботу, сидящему, склонив железную голову, напротив огромного до блеска вылизанного зеркала. Меттатон со всем своим всегдашним самолюбием и безграничной привязанностью к восторженным фанатам сейчас выглядел до жути уставшим и поникшим: два глаза-камеры устремились куда-то в пустоту, в огромную необъятную пустоту, пожирающую душу глубоко изнутри, волосы давно уж растрепались и сейчас выглядели не очень-то презентабельно для звезды, а силуэт казался сгорбленным, словно маленький гоблин. Тяжкие размышления острой иголкой впивались в самые болезненные точки и, наполняя прозрачный шприц чем-то вязким, стремились высосать всё до последней капли, тело всё больше тяжелело, словно вместо этой вытащенной субстанции по телу начинало медлительно и неторопливо растекаться нечто намного более ужасное. Оно заполняло железные пластины, а те, повинуясь столь могучей силе, послушно разбухали. По крайней мере, именно это представлял робот, когда пытался сообразить, что вообще творится с металлическим телом.        Что же он, этот задумчивый призрак-робот, готов сотворить ради мира? Впрочем, нет смысла гадать, ведь ответа нет даже у самого механического создания. Тихие подобия вздохов то и дело вырывались изо рта, опущенные железные веки скрывали уставшие «радужки» и зрачки-камеры глаз. Он был неподвижен, сидел, с явным неудовлетворением вслушиваясь в пелену тишины, гордо нависавшую над железным черепом. Но стрелка суетливых часов продолжала двигаться, а усталость, будто игнорируя этот факт, только продолжала давить в металлических «висках». Безысходность пожирала эту комнату медленно, но беспощадно и стремительно приближалась к самому сокрытому за железной оградой призраку.              Но вот, Меттатон встал, медленно поднялся, словно пробираясь сквозь несколько рядов колючей проволоки. Он нашёл в себе силы, где-то далеко в душе после долгих изнурительных поисков он всё же смог разглядеть то слабое сияние, нужное для финальных решительных действий. Ноги покачивались, а в голове не прекращали речными потоками проскальзывать странные неразборчивые мысли. А времени оставалось мало, его совсем не хотелось тратить на бесполезные раздумья, человек прибудет уже вот-вот, а декорации ещё не установлены, как же так? Звезда не может позволить себе не встретить гостя, нового участника телешоу, да и встретить его в таком виде – никуда не годится. Что же скажут зрители? Спина робота выпрямилась, стоит ли говорить, что ростом его дорогая Альфис не обделила. Этим движением Меттатон вырос раза в два, ей-богу, и теперь казался более статным, его силуэт угрожающе возвышался бы над обычным среднестатистическим монстром. Металлическая ладонь с грацией провела по чёлке, материал, из которого так скурпулёзно сделаны эти странные волоски, был очень придирчив к уходу. Впрочем, пара лёгких движений расчёской всё исправили довольно быстро. Грация, сияющее в свете металлическое лицо, прикрытые бездонные глаза – всё было идеально. Некое подобие глубокого вздоха помогло собраться с силами. Тяжёлой рукой Меттатон провёл по лицу, проверяя на наличие пыли, ладонь осталась чиста. Всё, теперь можно выходить, выходить и сиять своими сногсшибательными позами и грациозными ударами.              Человек появляется на арене. Его искривлённое злорадной ухмылкой желтоватое лицо, руки, упрямо сжимающие поржавевший нож, чуть порванный во всех этих безжалостных сражениях свитер, до краёв пропитавшийся мерзотной слизью – тем, что осталось от жертвы, героической жертвы Андайн, - всё это медленно, будто вылезая из укрытия, появляется из-за кулис, открывается тысячам камер. Ребёнок, уверенно позируя уже мёртвым зрителям хищными движениями, отшагивает по сцене так, словно делал это не менее чем сотню раз, его львиная ухмылка открывает хищный голодный оскал, глаза беспорядочно бегают по сцене, упрямо выискивая следующую жертву, они наполняются кровью, зверским желанием уничтожения, из уст срывается хриплый выдох, постепенно смешивающийся с животным рычанием, а руки, словно в ожидании очередной дозы наркотика под названием «смерть», напряжённо трясутся. Сейчас этого ребёнка едва ли можно было отнести к виду Homo Sapiens. Изо рта вот-вот выпадет голодная до страданий слюна и, отдаваясь эхом по периметру сцены, коснётся до блеска вылизанного пола.       Воздух наполнен прахом, пыль витает в воздухе, кружится в лёгких дуновениях ветра, цепляется к одежде, волосам, становится приправой к изысканным блюдам, расщеплённые в потоке времени лезвием ржавого ножа тела монстров уже давно стали частью этого оставленного в тиши глухого мирка, неотъемлемым его компонентом.       Меттатон делает осторожный дрожащий выдох, стараясь издавать как можно меньше звуков, и с отвращением кривится, глядя через монитор на столь обезумевшее существо. В глазах робота читается неуверенность, страх, в первый раз за всё то время Меттатон не чувствует того манящего комфорта, той блаженности от сотен взглядов, выходя на сцену. Может, потому что это уже давно не сцена? Это ринг, ринг безжалостной бойни, кровавой, двое существ, словно натравленные друг на друга разъярённые собаки, ради выживания станут врагами, ради своего счастья они готовы принести в жертву оппонента, перегрызть ему глотку, кто-то из них будет слизывать кровь или же моторное масло с врага, уверенно пялясь прямо в душу сквозь одну из всё ещё рабочих камер. А может и потому, что и зрителей сейчас далеко не сотня? Впрочем, лучше уж один живой монстр, наблюдающий с неподдельным страхом и волнением и с отчаянием вытирающий с глаз капельки солёных слёз, чем десятки тысяч мёртвых взглядов душ, с каждой секундой всё больше заполняющих собой одинокое пространство арены. Меттатон слышал их жалостливые стоны, шёпоты, отдающиеся лёгким мерцанием света в процессоре и в душе, слышал и чувствовал, чувствовал то необъятное желание мести, чувствовал их бьющиеся как одно целое мысли, чувствовал ту окутавшую пространство злобу, и это наполняло металлическое тело той живостью, уверенностью в победе, словно звучали не приглушённые мольбы о пощаде, а крики и овации зрителей. Воздуха становится мало, когда Метта своей железной, только месяц как сделанной ступнёй делает короткий твёрдый шаг на ринг, человек хищно дёргается, оборачивается, с неподдельным азартом ожидая момента битвы. Это животное проводит языком по суховатым губам, дыхание предвкушающее и глубокое струится из распахнутого рта. Меттатон произносит вступительную речь, безупречный подбор слов, истинный мастер своего дела, звезда не опустится в глазах даже последнего выжившего зрителя.       А стоит ли оно того? Разве есть у робота шансы победить столь жаждущее крови существо? Этот человек не просто монстр, он намного хуже в своих намерениях. Намного кровожаднее, чем показывает сначала, хотя даже сейчас на лице существа читается неутолимое желание убийств. Не подумайте, Меттатон тоже уверен, уверен в своих силах, уверен в этом теле, но что-то продолжает колоть изнутри. Он идёт на жертву, и нет смысла отрицать это, никаких причин пытаться доказать обратное ни себе, ни другим. Чем бы он сейчас ни жертвовал, к какой бы потере отточенные движения ни привели, это станет шоком, это будет больно, это разорвёт душу на куски, в каком-то из возможных смыслов этого выражения. Он мог бы просто уйти, так? Но что же это такое? Разве так может поступить хороший кумир? Слишком многое он уже потерял и слишком многое оставил позади, чтобы вот так вот сбегать, и если сбежит – потеряет в разы больше. Нет, Меттатон знал чётко и ясно, несмотря на отсутствие этих строчек кода, – он не имеет права бросить, он обязан сделать всё, иначе, даже оставшись в живых, не сможет смириться с собственной трусостью. В конце концов, его фанаты хранят в себе часть души робота, его мыслей и чувств.       Новая форма, сделанная моей дорогой Альфис позволит мне победить, убеждает себя робот, проводя надменным взглядом по своему противнику, тот же, временами дёргаясь и в ожидании слабо извиваясь, принимает боевую позицию. Эта улыбка. На неё страшно смотреть, страшно и всё тут. Она заключает в себе те слабые последние вздохи и возгласы обречённых существ, павших от резких движений рук существа. Вся эта показушность, ухмылки и неоднозначные взгляды в камеры дают понять: мозг у биологического Homo Sapiens’а ещё остался, и, рассчитывая действия, нужно принимать во внимание и факт наличия потенциально не глупого разума у врага. Ребёнок снова облизывается, противно хихикая над борьбой Меттатона с самим собой, кому же победить из этих двух частей одной металлически холодной личности? Очевидно же, Фриск(-у).       Металлические руки будто одеревенели при виде такого зрелища, а зрачки сузились, беспорядочно перебрасывая взгляд из угла в угол, пока наконец не застыли на молчаливом ребёнке. Но времени терять нельзя. Несколько мгновений, и Меттатон уже наблюдал это существо, проводящее острым лезвием по желтоватой ладони. Оно увидело, как робот колеблется и решило навести ещё больше жути в свой образ? Фриск облизнул(-а) образовавшуюся рану, впиваясь в глаза-камеры надменным взглядом и прищуриваясь от металлического привкуса собственной крови. Оно лишь сверкнуло глазами, когда... Страх. Ладони Метты сжались, а мысли наконец встали в ряд. Последняя Битва.              - !!!              Миг.              Движение. Сдавленное рычание. И дёрганные жёлтые руки, сжимающие деревянную рукоять ножа. Человек одним шагом (а если быть точнее – прыжком) преодолел расстояние между ними, стоило Меттатону только начать переключение формы. Холодное блестящее лезвие – последний сохранившийся в памяти файл-картинка. Скрежет. Тьма. По холодному металлу текут прозрачные струи человеческой слюны. Ребёнок навис над роботом и перебирает пальцами каждую деталь на груди и лице, хищно похрипывая и выражая высшую степень удовлетворения. Меттатон не чувствует боли, но это ощущение… неужели он успел слиться с эдаким телом? Ещё не время… Камера уже вышла из строя, однако руки оставались в рабочем состоянии. Человек нагибается над куском железа сильнее, источая полный пыли, уже закравшейся в его лёгкие, воздух, он беспощаден, ему нравится видеть свою жертву такой, такой слабой и жалкой. Но ноги робота встают, рыская в темноте, металлическое создание пытается найти врага, отброшенного на несколько метров в сторону подобным движением и с непритязательным хрустом влепившегося в стену. Тянущаяся в сторону дыхания рука нащупывает тёплую человеческую шею и сдавливает железными пальцами, приподнимая чудовище, рефлекторно подрагивающее от удушения в ладони, над землёй. Фриск хрипло хихикает (по крайней мере, пытается), в правой руке продолжая сжимать покрытый прахом нож. Складывается ощущение, будто оружие уже приросло к этому куску плоти и крови и теперь, чтобы оторвать рукоять от ладони, нужно приложить недюжинную силёнку. Чёртов демон! Метта с силой откидывает не перестающее похрипывать тело в сторону. Фриск, вновь ударяясь о гладкую стену издаёт короткий стон, пока его противник опять вслушивается в исходящее дыхание, но уже подготавливая лазер – сильнейшее оружие этой битвы. Ты сдохнешь, тварь! Человек! А Фриск лишь скалится, вытирая слюни с подбородка, причём так нахально, как будто получает удовольствие от сражения. Острые зубы плотно сжаты, а губы искривились в надменной улыбке. И Меттатон чувствует эту ухмылку, даже без зрения вбирает всю ту настойчивую жестокость, впитывает телом, и страстный очаг злобы и ненависти заполняет железное тело. Для человека это игра, очередная жертва в жалких предсмертных конвульсиях, а для робота – вся жизнь, решающаяся за несколько мгновений битвы судьба целого народа, ведь он не сможет переродиться, не сможет загрузиться, лишь одна попытка, одна-единственная проклятая попытка. Будь у роботов слёзы, они бы сейчас закапали с подбородка. Твёрдая рука с готовой струёй лазера поднимается и направляется на чёткую цель: на то существо, которое сейчас издаёт эти хриплые звериные выдохи и вытирает с губ капающую слюну.              3! 2! 1!              ПУСК!               Но нет. Ребёнок, поднявшись на крепкие ступни, подпитываемые азартным желанием победы и чувством удовольствия от столь обнадёженного противника, уверенно делает два шага вправо, сгибается, накрывая ладонями затылок, и периферийным зрением следит за движениями белой энергии, с противным звуком взрыва вписывающейся в чёрную стенку.        Гулкий быстрый топот. Прыжок. Металлическое тело с грохотом проскальзывает по земле.              Что происходит, не понимает Меттатон, чувствуя человеческую тушу, нагло усевшуюся на груди. Удар. В лицо врезается человеческий кулак, несмотря на все невеликие размеры ладони дитя, та решимость, циркулирующая по венам, сконцентрировавшись в костяшках пальцев, смогла доставить серьёзные увечья даже железному телу. Неужели этот малорослик повалил двухметрового железного робота? Опять? Снова удар, уже другая щека с отвратительным звуком удара мнётся. Фриск, не переставая издавать нечто подобное смешкам, пальцами хватается за запястье робота, пыльный воздух потоками кружится над головами врагов.              Он не сделает этого сейчас! Это не конец! Он не посмеет!              - Ты действительно устроил тут бойню, - криво улыбается Меттатон, пытаясь заслонить страх. – я поражён, достойный противник.       Робот играет по правилам, так – есть шанс получить частичку времени, всё же, теперь он во власти этого ребёнка. Фриск на мгновение с удивлением наклоняет голову, переставая хихикать, но вскоре вновь возвращает прежнюю позицию. Меттатон чувствует на себе лёгкое дрожание. Что ощущает это дитя? Оно возбуждено? Расстроено? Разозлено? Или просто пытается окунуться в омут удовлетворения и сладкой власти? Впрочем, разве это сейчас важно?              Меттатон проиграл. Это ощущение конца. Ребёнок будто говорил ему, передавал неведомой силой: «сейчас ты сдохнешь, и жизнь твоих друзей наполнится предсмертными страданиями. Жалкий уродец».              Всё изначально вело к этому. Фриск наполняет своё оружие решимостью, та растекается по лезвию, и робот готов поклясться, что среди непроглядной темноты видел то алое сияние острия. Невероятно владение внутренней энергией, лишь единицы людей и монстров могут похвастаться направлением своих сил в нужные для момента точки тела, что уж говорить об их передаче посторонним предметам. Фриск издаёт хриплый, полный удовлетворения полустон полусмешок и заносит нож перед широкой роботической грудью. Страх тихими шажками наконец преодолел препятствия, он шёл быстро, тревога закрадывалась в мысли ещё с самого начала битвы, он с осторожностью, не спеша прощупывая палочкой каждую кочку для следующего шага, продвигался по закоулкам разума, изводя тело отвратительным гудением и едким шипением, и вот, болезненный ужас окатил тело. И нет, то была боязнь не за себя, но за них – тех, кто сейчас глядит в монитор лаборатории Альфис, тех, кто в отчаянии кладёт ладони на стекло и слёзно молится за жизнь робота.              - Она умрёт, я найду её и перережу глотку, - дитя подало голос, это было шипящее кряхтение, чудовище растягивало слова, словно обсасывая леденец на языке, и ежесекундно подрагивало от сильной концентрации решимости.              - Не знаю, о ком ты… - холодно проскрипел в ответ МТТ. Он знал и сдержать сейчас эмоции было невозможно, ведь ребёнок не шутил, он просто не умеет шутить...                      Это конец, всё уходит, я подвёл их, подвёл себя… недостойный, сражённый этим человеком. Отвратительный кумир.              Человек с чавканьем (даже страшно представить, что именно он жевал) и непрекращающимся похрипыванием сдавливал левой рукой запястье МТТ, сдавливал и громко рычал, показывая свои намерения.              Рывок. Метте показалось, что в глазах побелело. Что это… боль? Конечность отлетела в сторону, это стало понятно по глухому падению в конце комнаты. Фриск взял(-а) второе обездвиженное запястье робота, и поднёс(-ла) к себе.       «Стой!» - хотел было закричать Меттатон, но слова с шипением провалились обратно в горло и с болью опустились в грудь, превращаясь в очередную кашу терзаний. Пальцы ребёнка легли аккуратно, уверенно. Правая рука, откинув оружие, стискивала нижнюю часть ладони оставшейся конечности робота, а левая – держала холодное запястье. Фриск снова направил(-а) решительность в пальцы, и теперь, когда робот окончательно слился, он мог чувствовать это покалывание и жар, исходящие от красной полумагической энергии, разливавшейся по телу столь жестокого создания.              НЕТ!              Рука робота вырвалась, с размаха впечатавшись в морду человека, ребёнок согнулся, подавшись в право, но ноги его всё ещё крепко обхватывали роботическую грудь, а потому туша осталась на месте (таким ударом проще было бы сломать ему шею, но не отбросить в сторону точно)       По полу закапала горячая кровь, очевидно, из носа противника. Метта почувствовал острую ярость, так и норовящую вырваться из груди ребёнка. Он больше не хотел играть, больше не собирался терзать свою жертву противными смешками и ухмылками. Лишь голая жестокость.              Крепкий захват пришёлся крепче, снова запястье и снова ладонь. Полная фиксация, как у станка. Робот рывками задёргался, жмурясь и барахтаясь, как рыба на земле. У него не было этой силы, которая питала человека, не было решимости, размер уже не играл роли, когда речь шла о стычке с подобными существами.              СВОЛОЧЬ!              Наверное, такую боль он не испытывал никогда, если пока отлетала другая рука, МТТ ещё мог вытерпеть ощущения, так как слияние в тот момент ещё не закончилось и в силу некоторых обстоятельств значительно замедлилось, давая время находиться в «переходной форме» чуть-чуть дольше, то, когда ему заживо выкручивали ладонь, пока та с брызгами и кряхтением не отделилась от остальной руки, робот мог почувствовать каждую мелочь.              - Скотина! – глаза Меттатона горели огнём (впрочем, это не помогло ему что-либо увидеть).              Он всё это время не мог подняться, но виной ли всему был сидящий на теле ребёнок килограммов от силы 37? Вряд ли. Он просто слаб, но Меттатон не сдастся. Ноги робота налились свинцом, это ощущение было сравнимо с параличом.              Дитя заносило вновь поднятый нож, готовясь к удару. Из последних сил Меттатон предпринимает окончательную попытку встать. Ноги не слушаются, но поднимаются с неприятным скрежетанием и слабо покачиваются на скользком полу, но уже впилось в грудь отравленное чёрным ядом души человеческой лезвие ножа. Это последние секунды, осознавало металлическое создание, корчась от боли. Он сможет умереть спокойно, нужно лишь добраться до… ч-е-л-о-в-е-к-а. Лязг. Удар. И красивая пелена белого свечения где-то в конце тоннеля, а впереди - огромный силуэт.