your last and our first Christmas: lucemond

Эймонд крупно вздрогнул, широко раскрыв глаз, и громко схватил воздух ртом. Люцерис мягко улыбнулся, найдя это забавным, хотя очевидно, что Эймонду снился не самый сладкий сон. И из хорошего тут только то, что он наконец проснулся. Быстро проморгавшись, парень, словно боясь упасть, схватился за край кровати, но вместо холодного дерева наткнулся на теплую руку племянника и вздрогнул ещё раз. Тогда-то он повернул голову и его взору предстал сидящий подле него Люцерис. Острый, возмущённый, со смесью мольбы о чем-то взгляд Таргариена впился в повязку на лице юнца. Дыхание сперло и ни одного приличного слова не шло на ум. Сначала это показалось настолько потрясающим рассудок и непривычным, что Эймонд усомнился в том, что всё-таки проснулся. Затем какая-то глупая, детская обида окатила с ног до головы: «повязка это мой атрибут, символ моей скорби и потери». Как тот, кто стал причиной его бед, смеет теперь носить её тоже. Но в конце концов он понял, как все это было незначительно по сравнению с тем фактом, что Люцерис повредил свой глаз. Красивый, гордый и подающий надежды мореплаватель предстал перед ним изувеченным. Ему бы хотелось радоваться тому, что теперь они оба ни на что не годные уроды, и что вообще, пусть не от его руки, а Люк расплатился за свой грех... Но не получалось. Изумлённый Эймонд поднялся на руках и упёрся о спинку кровати. Люк выровнял осанку и продолжил пристально рассматривать лицо дяди с сжатыми в лёгкой улыбке губами. Когда их взгляды встретились, Веларион нарушил тишину: — Что, дядя, недоволен, что не ты нанес мне увечье? — Что случилось? — стараясь изо всех сил не выглядеть заинтересованным, но и злорадствующим тоже, ровно вопросил Эймонд. — Пираты, — пожал юноша плечами. И затем со сдержанным смешком снял повязку, под которой оказался вполне себе здоровый глаз. — Пираты используют свои повязки, чтобы тренировать зрение. Увеличивают скорость привыкания глаза к темноте. Я решил, что это разумно, и мне тоже пригодится. После того, как Люцерис умолк, слишком громко прозвучало в тишине, нарушаемой только свистящим со стороны окна ветром, как сглотнул Эймонд. Юноша был удивлен, что никакой иной реакции не последовало. Но быстро нашёлся, как и собирался — засмеялся громче и в молящем о прощении жесте вскинул брови. — Извини за эту шутку, — так как стыдно ему не было от слова совсем, "извини" для Эймонда звучало ещё более издевательски, чем смех. — Просто хотел увидеть твою реакцию. — Это какую? — сердито уточнил белокурый, отведя взгляд к окну. — Эту самую, — блаженно вздохнул Люцерис и в нежном жесте коснулся ног дяди, укутанных покрывалом. Тот не подал виду, но взглядом вернулся к постели, на которой проводил большую часть времени. — Мне рассказали, что ты отвратительно себя вел, Эймонд, — покачал головой парень. — Не всегда ли я?.. — Нет, в этот раз совсем не годится. — Люк отвернул покрывало и внимательно всмотрелся во влажные повязки на одной из ног дяди, пока не решаясь трогать. — Ты не даёшь никому помочь тебе... — Склонившись к ногам, все ещё сидя на стуле, Люк повернул голову на Таргариена и требовательно взглянул на его непроницаемое лицо, пытаясь пристыдить. — Но пока меня нет, все равно нужно это делать. Иначе ты не пойдешь на поправку. — Не трогай. — Прерывая его попытку заглянуть под бинты, Эймонд отдернул ноги в сторону, что стоило ему резкого укола боли в обеих конечностях. Следом маленькая точка очага разрослась так, что болью окутало все тело. Эймонд почувствовал слабость и онемение. Во взгляде отразился испуг, что период действия обезболивающего снова уменьшился. Люк раздосадованно цокнул и снова выпрямился. Попытка взять дядю измором, сверля его какое-то время недовольным взглядом, не увенчалась успехом. Тогда Люк, привыкший к капризам дяди после каждого его путешествия, пребывая в преспокойном состоянии, поднялся и обошел кровать. Коснулся ног, несмотря на возражения больного, и вернул их на место. Аккуратно поднял и бережно уложил, а затем решил, что приступит к перевязке позже, когда Эймонд перестанет вредничать. Но намерения Велариона неверно расценили, и к его руке, что пыталась вновь укрыть больные конечности, потянулся Эймонд. Парень хлестко шлёпнул по руке племянника и затем крепко сжал её. Но уже в этом жесте Люцерис не чувствовал злобы и желания сделать больно. Этот жест был диаметрально противоположен выдаваемому за попытку остановить. Эймонд изможденно вопил о том, как хочет близости, как хотел все эти месяцы. Как ему было одиноко. Эймонд хотел притянуть, не оттолкнуть, но не умел изъясняться ни словами, ни тем более без них. Люцерис умиленно улыбнулся и, освободившись из крепкой хватки, накрыл ладонью руку Эймонда, а снизу подсунул вторую. Парень был вынужден присесть на край кровати, чтобы не разорвать контакта. Эймонд все ещё не смотрел на него. — Никто не делает это лучше тебя. Кроме меня самого. — Какой же ты, наверное, невыносимый тут все эти месяцы, — что бы ни произносил Люк, интонация его ни разу даже не дрогнула в сторону осуждения или упрека. Эта безграничная любовь и ласка, которую он впитывал, когда вдыхал воздух морских просторов, теперь вся целиком предназначалась его родным. Эймонд был одной из тех персон, кому повезло быть дорогим для бескрайне воодушевленного и терпеливого принца Люцериса. — Тебе стоит принимать помощь, пока её предлагают, а не мучаться самому, сгибаясь в три погибели. — Сам разберусь, — лениво пробормотал Эймонд. — Ладно, — отвлечённо произнёс Люк, решив отложить это и наконец начать то, с чего планировал. — Дядя, я тебе вообще собирался рассказать об интересном празднике, о котором мне поведали обитатели места, где мы останавливались… — Грубые, — задумчиво проговорил Эймонд и опустил глаз на руки Люка, чтобы тот закончил уже недоуменно хмуриться. — Да, такое случается, когда... Ты не слушаешь. — Он обратил внимание, что все это время поглаживал нежную, тонкую кожу дяди, вот как тот почувствовал все многочисленные затянутые ранки и мозоли на его пальцах. — Я кое-что привёз. — Почему мне должно быть дело до диких праздников каких-то там обитателей островов? — В нем нет ничего дикого, — мягко возразил Веларион, уже ковыряясь в принесенном с собой холщовом мешке. — И потому что я хочу разделить тепло этого обычая с тобой. — Ты... что? — изумился Эймонд и даже не смог сдержаться. Люцерис, который произнес фразу как будто невзначай и даже после такой реакции не увидел в ней ничего поражающего сознание, поднялся с колен, выудив наконец-то из мешка нужную вещь, и непонимающим взглядом уставился на Таргариена. — Хочу с тобой… разделить, — повторил он слова с полунервной-полуумилительной улыбкой, медленно двигаясь к стулу. — Дядя, ты что, до сих пор не понял, что ты мне важен? Почему моя фраза застала тебя врасплох? — Врасплох, — усмехнулся Эймонд. — Не льсти себе. Просто показалось странным. — Что именно? — Тебе не с кем разделить больше твой дурацкий праздник? — он начинал закипать и будто на пустом месте, но Люка это не удивляло, потому что он знал, какой хаос был у дяди в голове, и ни одну его реакцию не причислял к несоответствующей или чрезмерной. Люк знал, что крылось за каждым его взглядом и вздохом. Но ему нравилось играть. — Если ты имеешь в виду мою привезенную из дальнего плавания экзотическую невесту, то я не понимаю, почему тебя так волнует, что я не с ней? — Он хихикнул. — Маме и братьям я тоже привёз подарки. — И не увидя больше на лице Эймонда показушной незаинтересованности, он начал рассказ. — В этот день они празднуют рождение своего бога. Плод непорочного зачатия, который позже пострадает за их грехи. Умрет и воскреснет. Предполагается ещё снег и хвоя, которую они украшают игрушками из стекла и ягодами. Шишки идут по умолчанию... Камин зажжем и разные яства мы с тобой раздобудем, я думаю. А самое главное — это упакованные в цветастые ткани дары. Это, как я понял, может быть что-то крайне бессмысленное и ненужное владельцу, но этим подарком ты напоминаешь ему, что он всегда в твоих мыслях. Протянутая рука осталась на некоторое время без внимания, но Люк уже не понимал, Эймонд снова издевался или так заслушался его, что погрузился в размышления и не смог сразу среагировать. Затем дядя все же принял нечто обернутое в красно-зеленые ткани, сверху закреплённые атласным бантом. По мере того, как Эймонд раскрывал слой за слоем, Люк продолжал. — Я замечал, что ты не всегда носишь одну и ту же повязку, так что я решил, что тебе понадобится ещё несколько на разные случаи. Раз ты это любишь. Внутри действительно терпеливого только снаружи Эймонда ожидали несколько повязок на глаз разных по строению и материалу, какие-то отличались и по оттенкам. Он почему-то обратился взглядом к повязке, в которой Люк предстал перед ним ранее. Юноша покрутил ею в воздухе. — А, это действительно для тренировки глаза, она из самого дешёвого материала, забудь. — И затем добавил чуть тише: — Но все равно напоминает о тебе в плаваниях. Эймонд и сам себе бы не смог описать, какая дикая смесь разных чувств привела его в итоге к тому, чтобы все тело содрогалось в приступе нежной благодарности. За этот кажущийся издёвкой поступок он бы мог ударить его. Но дело в том, что он никогда и не хотел. Каждый раз, когда видел его, каждый раз, когда бесцеремонно сверлил его взглядом, убеждал себя в обратном. Что действительно желает пройтись кулаками по его смазливому лицу. Коснуться остриём кинжала его мягкой розовой щеки и провести линию прямо до глазницы. И вот Люк, без капли злорадства, без попыток унизить, дарит ему то, что и без богатого ассортимента в единственном экземпляре каждый день напоминает ему об изъяне, о возможностях, что были потеряны после этой травмы. О днях, что он не успел прожить. Но то, как племянник преподносит этот подарок, заставляет его в очередной раз задуматься, что те якобы потерянные дни, которые он мог бы провести здоровым и весёлым ребенком, он уже и не помнит. Не помнит эту боль потери. Потому что его память полнится теми днями, что он провел с Люцерисом. И Люцерис, кажется, быстрее него смирился с потерей глаза, хотя это не была его драма. Племянник принимал его и такого, в отличие от остальных, не избегал якобы оскорбительных тем, внимательно смотрел на изувеченный глаз, будто в звёздное небо вглядывался. И даже дарил чертовы сменные наряды для его самой уродливой части лица. Люк исцелял его боль, заставляя эту откровенно мерзкую рану затянуться в аккуратный, ровный шрам. И уже в своих собственных глазах Эймонд мог видеть эту красоту. — Эймонд, ты плачешь? Дядя... — Чего ты несёшь?! — отвлёкся от своих мыслей Эймонд с громогласным бурчанием. И когда, подняв глаз на племянника, моргнул, то почувствовал, как скопившиеся слёзы хлынули горячими струями на щеку. — Ну плачешь же, — уже менее оторопело и более задорно протянул Люк, касаясь кончиками пальцев влажных дорожек на лице дяди. Юноша никогда бы не смог описать, насколько ему нравится видеть такого уязвимого, мысленно уничтожающего себя за слабость, но настоящего Эймонда. Так что он даже и не пытался, оставив более без комментариев продолжающие тихо стекать по уже вновь напряжённому и угрюмому лицу остаточные слёзы. Люцерис поднялся и встал чуть за спину дяди, присел на краешек кровати и запустил пальцы в серебряные волосы. — Давай сделаем тебе праздничную прическу, — влюбленно вздохнул Веларион, глядя на роскошные волосы дяди, за которые бы в свое время все отдал, лишь бы на него не косились при дворе. — У тебя такие прекрасные волосы, дядя. Эймонд вскоре почувствовал, как тонкие волоски за что-то цепляются, будто в косички, которыми Люк разделил верхнюю часть волос и распущенную нижнюю, что-то вплетали. Без его ведома. — Что ты там делаешь? — возмутился он. — Это веточки омелы. — Что за омела? — Также один из символов их праздника. Рождество, кстати, он называется. Здорово, что ты спросил. — Эймонд хмурым молчанием требовал больше пояснений. — Они развешивают их над входными дверьми. Раньше это делали для отпугивания злых духов. А сейчас такая традиция: те, кто встретились под нею, обязаны поцеловаться — или год несчастий обеспечен. — И какого седьмого пекла ты на меня её вешаешь?! Люцерис спокойно закончил работу, убеждённый, что Эймонд со своим негодованием подождёт. А затем поднялся и резко развернулся вокруг дяди, оказываясь в сантиметре от побелевшего от неожиданности лица. — Чтобы уж наверняка мы оказались рядом с омелой и были вынуждены следовать традиции. — Люк не мог поверить глазам, но, кажется, всегда такой собранный и непоколебимый Таргариен, залился краской. После того, как юноша моргнул, цвет с его лица ушел, выражение замешательства пропало — и Люку все показалось просто фантазией. Он выпрямился и мягко засмеялся. — Шучу. Конечно же, чтобы отогнать дурные силы от тебя, дядя, а то на тебе лица нет. — Хочу посмотреть, что ты там наделал. — Не способный пересилить себя, Эймонд всегда просил как-то так. И обязательно с уничижением — вот это вообще его отдельное удовольствие, когда выпадает шанс. Но Люку несложно и не принципиально. Так что он тут же подхватил дядю, который изъявил желание прогуляться, закинул его руку себе на плечи, поддерживая у талии. Они поднялись и медленно пошли к цели. Когда они приблизились к холлу, где у центральных дверей ожидали стражники, Эймонд спотыкнулся о воздух и чуть не полетел вниз. Конечно, Люку более чем хватило сил его удержать, но стражники на рефлексе подбежали ловить одноглазого принца. — Не надо, не надо, я сам, — мягко, но предостерегающе указал им Люк, зная, что дотронься кто до Эймонда, кроме него, в попытке помочь — настроение у него испортится раз в десять. Охранники тут же отступили, переглянувшись, и поспешили открыть массивные двери, запуская парочку. Люк действительно не соврал: он горел неистовым желанием отметить этот чужеродный, но такой интересный праздник с потрясающей идеей и оригинальными для их климата декорациями. На стенах красовались ветки винтерфелльских елей с наскоро выдутымм из стекла шаров — кривых, причудливых форм, но не лишенных своего шарма. Разноцветные бусы, до анализа материалов которых Эймонд ещё не дошел, дополняли, скрепляли и позволяли разрозненным по залу элементам играть друг с другом и перекликаться. — Снег тоже притащил со своих путешествий? Ему понравилось, заключил для себя Люк. Если он вновь не подобрал какого-то изысканного не пытающегося замаскироваться оскорбления для украшений, а по классике пренебрежительно отозвался о поездках Люка, которые просто ненавидел, значит, с декором все было в порядке. Ему точно понравилось. Возможно, и сам рассказ и праздник ему показались интересными, но Эймонд, конечно, никогда в этом не признается. — Местные детишки обещали подсказать мне рецепт искусственного снега, который они придумали для своих игр. — Люцерис покосился на Эймонда, чтобы не привлекать его внимание, подметил, как тот продолжал разглядывать украшения без брезгливости во взгляде. — Ну, пошли? — Нет, подожди ещё немного... — Ладно, дядя, — кивнул юноша понимающе и довольно улыбаясь. По возвращению в комнату Эймонд снова притих. Можно было подумать по его взгляду, сосредоточенному исключительно на том, что происходит за окном, что он устал или рассержен, что Люцерису пора оставить его отдыхать. Но Веларион знал наверняка, что как только он соберётся уйти, Эймонд воспротивится. Так что юноша молча и терпеливо ожидал, сидя рядом. Ему и в тишине с дядей сидеть было не в тягость. И едва Люк дернулся, рука Таргариена тут же накрыла его руку, что до этого покоилась рядом на кровати. Парень подождал и затем разорвал контакт, чтобы напоследок уложить в ладонь Эймонда пергаментный свёрток, перевязанный полосатой красно-белой веревкой. Мужчина из-за не совсем плотной упаковки углядел печенье внутри. — Это имбирное печенье. — Тоже с твоего Рождества? — вопрос звучал как утверждение; понятное дело, что да. Ведь Люк так воодушевился этими элементами неизвестного доселе празднества, все сделал по правилам, и, как и всегда, казался Эймонду чрезмерно восторженным. — Оно могло бы быть нашим. Эймонд задержал шокированный, но хорошо, по его мнению, скрывающий удивление взгляд на нём после очередного заявления, а после отвернул голову, то ли чтобы скрыть следы смещения, то ли так выражая свой гнев. Эймонд по жизни был противником веселья и расслабления. Привыкший с детства к страданиям и с годами сделав выводы, что ничего кроме них не достоин, он уже не мог отвязаться от такого мышления. И Люк своей настойчивостью только раздражал поджившую рану. Раздражал тем, что не сдавался до последнего. — Передай благодарность кухарке. — Я сам его сделал, — наконец впервые за все время можно было услышать в голосе парня едва уловимое недовольство, но он быстро исправился. — Испек для тебя. Так гораздо праздничнее и интимнее. Я замешивал тесто этими руками, — он продемонстрировал свои мозолистые ладони, подняв руки перед собой. И когда только успел, подумал Эймонд. Когда успел так вырасти? Когда его маленькие нежные руки стали такими? Эймонд не поспевал за временем, но с другой стороны был рад его быстротечности, потому что разлука, пока племянник пребывал в плаваниях, была невыносима. — Ты как будто ешь прямо с моих рук, — криво разулыбался племянник. — Хм. Трогательно. — Почему ты такой, дядя? — без агрессии вопросил Люк. Да, верно, упиваясь своей победой, подумал Эймонд, выскажи мне все наконец. Люцерису давно было пора разъяриться после всех его выступлений. Ему пора было понять, насколько Эймонд брезглив, жесток, отвратителен. В конце концов, ни у кого нет вечного запаса терпения, даже у сердца полного до краев безусловной любви... почему-то. Теперь он прекратит свои попытки, оставит его одного в этой комнате, где ему и положено проводить свои дни до самой смерти. Которую не так долго придется дожидаться, учитывая ухудшения по болезни ног. — Какой? — Невыносимый. — Нежная улыбка Люцериса — теперь он готов был признать — действительно застала врасплох. Парень поднялся, наклонился к дяде и обнял его так крепко, что Эймонду пришлось лишний раз заключить для себя, насколько Люк вырос. Ещё с какое-то время тот не отлипал от него, ничего не произнося. Поигрался с волосами, глубоко выдохнул, сжал крепче напоследок и выпрямился. — Пойду вручу подарки остальным. — Не... уходи. — Дядя, — усмехнулся Люк, — не хочу более тебя утомлять. Люку не нравилось издеваться над Эймондом, особенно когда это касалось таких важных и травмирующих вещей для него. С одной стороны он понимал, что даже эта мелочь может разбить его, на несколько дней лишить настроения или изничтожить самооценку в пыль, но с другой — Эймонд взрослый мужчина, который должен нести ответственность за свои поступки. За свою угрюмость и показушную холодность. Люк готов был смиряться с этим, наверное, до конца жизни. Но дело в том, что Эймонду тоже пора куда-то расти. Жестокости во взгляде и неприязни в голосе не было, но сам этот уход Люцериса выглядел мрачным актом мести. Эймонд очень бы хотел, чтобы племянник разочаровался и навсегда покинул его, чтобы он перестал гадать, чем заслужил его любовь, чтобы снова начал упиваться своей болью и одиночеством. Но более того он хотел поверить, что заслуживать эти вылепленные вручную печенья не нужно. И до трясучки боялся, что Веларион не вернётся. Но Люцерис вернулся на следующее утро. И застал Эймонда стоящего у окна, перекрывающего тонкие лучи солнца, пытающегося пробиться в комнату. Несмотря на неровное освещение, юноша однако заметил у стоящего к нему спиной дяди кардинальные изменения во внешности. — Зачем ты отрубил волосы, Эймонд?! — Это жертва, — по-театральному мрачно начал он, — на которую я готов пойти. — И затем развернулся. — Как этот Иисус. Для тебя это бессмысленно, но для меня мои волосы — моя гордость. Но с тех пор, как ты вернулся… я снова чувствую себя полноценным, и не нуждаюсь в компенсации за счёт всех этих внешних атрибутов... — Лицо Люцериса озарилось широкой улыбкой. Вскоре комнату сотряс невероятной чистоты и звонкости смех. — И я преподношу... Смех у Эймонда ассоциировался с издевательствами и злыми розыгрышами, зачинщиком коих всегда был — как иронично — самый близкий для него когда-то человек. Потому и себе Эймонд редко позволял смеяться. И уж точно никогда — от радости, только если позлорадствовать. Такому применению этой эмоции его научили ещё в детстве. Люк сейчас смеялся над ним. Почти таки заливался и чуть не удох. Но в этом звуке не было ничего мерзкого, неприятного и оскорбительного. Эймонд даже не сумел разозлиться, только умолк, потому что потерял мысль, которую в голове, однако, репетировал все утро. — Ты действительно подарил мне свои волосы? — В яркой упаковке в свертке на кровати именно серебряные пряди и лежали. Линия кончиков волос Таргариена теперь проходила где-то посередь лопаток. — Это невероятно! Почему ты такой, дядя? — К-какой?.. — Потрясающий. — Люцерис приблизился к Эймонду, придержав его за плечи и уронив мимолётный взгляд на его ноги. — Но, кракен подери, тебе они так шли, я бы мог часами возиться с ними. Было бы здорово, если бы я смог забрать их себе, но ты же понимаешь, что они не приживутся, — усмехнулся он. — Ты можешь вплести прядь в свои кудри, — предложил Эймонд и сам только после этого осознал, как прекрасна была эта идея. Как прекрасен будет Люк с тонкой прядкой его волос в своих. Как это будет трогательно, символично и интимно. Все, как племянник любит. Все, как любит он сам. — Мне нравится эта идея, — полный искренности отвечал Веларион. — Только не будет ли это смущать?.. — Кого? — Да тебя же, дядя. — Переживу, — хмыкнул Таргариен. — Тем более ты большую часть года проводишь в море. Люцерис расширил глаза, когда в его голове возникло осознание, и довольный раскрыл рот. — Ты хочешь меня пометить! Пришлось упорно делать вид, что его не раскусили, а он сам позволил его раскусить. — Ну, ты это сделал, почему я не могу? — Это мило. Но совсем необязательно, я и так никуда не денусь. Ты попробовал печенье? — А как же твои экзотические невесты с дальних берегов? Кстати, печенье отвратительное. Тебе лучше плавать, чем готовить. — Ладно, если я заберу слова о невесте — как печенье? — И об изголодавшихся по ласке моряках, которые круглосуточно тебя окружают, — сердито потребовал Эймонд. — И об изголодавшихся по ласке моряках, которые круглосуточно меня окружают. — Люк узнал ещё одну свою старую шутку и еле сдержал улыбку. Эймонд запомнил. И Эймонд припомнил. — Как печенье? — Ничего вкуснее не ел, — безэмоционально бросил белокурый и внимательно взглянул на счастливое лицо племянника. На душе стало спокойно: Люк понял в этот раз. Да он и во все остальные разы справлялся неплохо. Его терпению и проницательности можно было позавидовать. Люцерис вернулся к кровати Эймонда, на тумбу рядом с которой поставил пиалу с фруктами. Таргариен к тому времени уже тоже приблизился и сел, лицом к солнцу. Люк, обойдя постель и присев рядом, протянул Эймонду дольку мандарина. — Опять Рождество? После кивка Люцериса мужчина наклонился к фрукту и без участия рук, в процессе коснувшись губами чужих пальцев, принял угощение сразу в рот. Он мог бы поклясться, что Веларион покраснел, но после одного моргания краска с лица юноши исчезла, тот снова выглядел спокойным и уверенным. И слегка влюбленным. Эймонд все же неохотно заключил, что померещилось. — Достаточно интимно? — Возможно даже перебор, дядя.