my pain fits in the palm of your freezing hands | моя боль поместится в твоих ледяных ладонях

Тишина — это то, что нравится Уэнсдей. Она дает ей возможность разобраться в своих мыслях, спланировать любое убийство и просто побыть в покое. Тишина никогда нисколько не беспокоила её, как старый друг, спокойный и надёжный. Она никогда не понимала тех, кто не может сидеть в тишине, полагая, что они не хотят слышать свои собственные мысли. Её соседка по комнате не любит тишину. Каждый божий день Уэнсдей вынуждена терпеть поп-музыку, звучащую из ноутбука Энид. Если не музыку, то постоянную девичью болтовню. Она болтает без умолку, на самые обыденные и бессмысленные темы, и Уэнсдей чувствует, как падает её IQ. И всё же её голос прирос к Аддамс, как инфекция. Он стал привычным настолько, что Уэнсдей нравится, когда соседка говорит, и Уэнсдей даже слушает, что она говорит. И, что ещё ужаснее, Уэнсдей помнит всё, что говорила ей Энид. Как же это тошнотворно для Уэнсдей. Уэнсдей ценит то, что у Синклер есть способность знать всё обо всех. Это постоянно пригождается в их расследовании - нет, в расследовании Уэнсдей. Только её. Определенно не для них обеих. Энид в этом не участвует. Нет, Энид просто не может помогать Уэнсдей. Она просто отвлекает её. Так же, как сейчас. Но это отвлечение... другое. В ушах Уэнсдей не звенит какая-то попсовая песня. Ей не приходилось отвлекаться на этот злосчастный мобильный телефон, вечно пиликающий случайными звуками. Она даже не помнит, как Энид приветствовала её сегодня утром, что само по себе привело Уэнсдей в состояние повышенной готовности. Энид молчит. Эта тишина абсолютно ненормальная. В комнате настолько тихо, что Уэнсдей может слышать, как Энид делает маленькие и контролируемые вдохи. Вдох. 1, 2, 3, 4. Выдох. 1, 2, 3, 4. Уэнсдей медленно печатает на машинке, изо всех сил стараясь приглушить щелчки клавиш. Она с неудовольствием обнаруживает, что не написала ничего выдающегося, только свои внутренние мысли, и видит слишком много "Энид" по всему тексту. Она сжимает челюсть, разглаживая юбку. Она бы скорее разбила себе лицо в медвежьем капкане, чем признала, что большинство её работ, похоже, написаны под влиянием некоего оборотня. Её ещё больше раздражает, что на этот раз она действительно написала её имя на бумаге. Провидица старается быть незаметной, когда встаёт со стула и бросает взгляд на Энид. Энид неподвижно стоит перед зеркалом, ни на сантиметр не шелохнувшись. Её дыхание настолько поверхностное, что Уэнсдей не может видеть, как поднимается и опускается её грудь. Она почти верит, что её превратили в камень. Но Уэнсдей замечает, что ярко-голубые глаза кажутся тусклыми. Они не мерцают, как обычно, в них нет того блеска, наполненного любопытством и озорством. Нет, они выглядят просто невероятно простыми, обычными и скучными. Что-то не так, и Уэнсдей не получает от этого удовольствия. Её внутренности переворачиваются, а горло сжимается, и не хочется этого признавать, но она беспокоится. Какой ужас. Она контролирует выражение своего лица и надевает нейтральную маску. Уэнсдей не может сегодня беспокоиться об Энид, нет, у неё слишком много забот, ведь сегодня приезжает её семья... Родительский день. О боже, как Уэнсдей могла забыть! Она просто дура. Она целенаправленно идёт к Энид. Уэнсдей не хочет задумываться о том, что её собственный взгляд стал нежным для оборотня. Она презирает собственное отражение. Это не Уэнсдей Аддамс. Двойник, смотрящий на неё сзади — это кто-то более человечный, полный эмоций, в которых она не хочет разбираться. И она не хочет, не может признать, что та Уэнсдей, которую она видит, предназначена только для одного человека. Энид Синклер. — Энид. Ей хочется отрезать себе язык от того, как нежно это звучит. Её вены начинают нагреваться, а в груди разгорается дикий пожар. Сегодня от Энид исходит сильный аромат клубники, и Уэнсдей не может вытряхнуть его из своего носа. Она замечает, что вчера вечером неразборчивый оборотень не ела никакой мусорной еды. От неё не исходит ни единого запаха какой-нибудь закуски "Хостесс". Клубника прекрасна, и Уэнсдей предпочитает её, но... чёрт её побери, если бы она не скучала по затхлому запаху "Твинки". Она презирает Энид за то, что та заставляет её так себя чувствовать. Уэнсдей прочищает горло, и это выводит Энид из напряженного транса, в котором она находилась. Эти завораживающие глаза смотрят на Уэнсдей, и та понимает, что ей конец. Она не обращает внимания на то, как сердце колотится в груди, умоляя, чтобы его услышали, и жаждет услышать блондинку. Она также не обращает внимания на желание заключить Энид в объятия, когда видит чистую печаль, плавающую в её идеальных голубых глазах. За все эти часы, пока голос Энид наполнял их пространство, она рассказала Уэнсдей немало о своей жизни. И, с некоторыми уговорами, Уэнсдей рассказала Энид о своей собственной жизни. В этих разговорах речь заходила о семьях. Синклеры — ужасные люди, и Уэнсдей говорит об этом в плохом смысле. Её сердце разорвалось в клочья, оставив лишь необработанный контур, когда Энид рассказывала Уэнсдей о своих матери и отце. Она говорила всё это так непринужденно, как будто это не было самым отвратительным воспитанием в мире. — Да, она назвала меня разочарованием, потому что я не могла обратиться, — её, обычно заразительный, смех был натянутым и просто... неправильным. Аддамс почувствовала складки на своём лбе, почувствовала, как дыхание прервалось, и ощутила, как внутри разгорается и нарастает ярость. Ей пришлось сменить своё положение в кровати Энид. Ей пришлось вскочить со своего места и сесть, оставив Энид лежать на боку. Уэнсдей должна была двигаться, иначе она сошла бы с ума от гнева. Энид была миллионом вещей, но "разочарование" не входило в их число. Она прогнала воспоминания и снова сосредоточилась на текущем вопросе. Энид теперь полностью повернулась лицом к Уэнсдей и терпеливо наблюдает за ней. Провидица не могла смириться с тем, что уголки её губ опущены вниз, нет ни скрытой ухмылки, ни призрака улыбки, только поражение. Уэнсдей готова сжечь эту школу, чтобы всё исправить. — Мы можем убежать, — брюнетка начинает говорить, пока нервы не сдали окончательно. — Студенты пропадают каждый день, никто не будет беспокоиться, если нас сегодня здесь не будет. Её голос слишком мягок, слишком заботлив, но она, кажется, не может себя исправить. — Я нашла пещеру, а дядя Фестер — прекрасный декоратор, — юмор отличным отвлекающим фактором от того, насколько жалким был тон Уэнсдей. Небольшая улыбка украшает лицо Энид, и Уэнсдей готова сломать себе спину, только заставить Энид снова улыбнуться. Девушка хихикнула, отводя взгляд. Уэнсдей начинает преследовать её глазами, но моментально одёргивает себя и заставляет снова надеть маску. — Спасибо, Аддамс. Но мои родители точно бы заметили моё отсутствие, — она качает головой, прежде чем уйти и направиться к своему рюкзаку у двери. — Кроме того, я — их дочь. В конце концов, я Синклер. Последнее предложение она произносит с придыханием, в её тоне слышится яд. Это очень привлекательно, но сейчас Уэнсдей не может сосредоточиться на этом. — Увидимся позже, Аддамс, — слова застревают в горле и борются друг с другом, чтобы вырваться и найти правильную комбинацию, пытаясь заставить Энид убежать с ней. — И спасибо за заботу. Дверь захлопывается, и Уэнсдей чувствует, как облако ужаса опускается на Невермор. Это будет жутко интересный день.