my pain fits in the palm of your freezing hands | моя боль поместится в твоих ледяных ладонях

Одиночество дало Уэнсдей возможность собраться с мыслями и успокоиться. Её эмоции били через край, и всё это истощило её, полностью высосало из неё жизнь. В теории это звучало замечательно, но сейчас Аддамс предпочла бы обойтись без этого. Тело болело, ей хотелось лечь в постель и проспать остаток дня. Тупая головная боль возникла в тот момент, когда правая рука начала застывать. Провидица была вся в синяках, но, к счастью, ничего не было сломано. Как бы это было неловко. Ударить кого-то только для того, чтобы сломать себе руку — звучит жалко. Мягкое закрытие двери привлекает внимание брюнетки, и Энид засеменила к ней с аптечкой в руках. Аддамс открывает рот, чтобы запротестовать, но Энид смотрит на нее умоляющими глазами, и брюнетка уступает. Боже, какую же власть эта девушка имеет над ней. Они сидят в тишине — обычно это успокаивает, но сейчас Уэнсдей чувствует, как воздух становится удушливым. Невысказанные слова сталкиваются в их головах, и провидица не может сформулировать, что именно нужно сказать. Она слишком отвлеклась на оборотня. Уэнсдей прослеживает каждый дюйм лица Энид. Наклон носа, симметричные скулы и острый край челюсти заставляют все скульптуры Праксителя выглядеть мрачно. Глаза волчицы избегают взгляда Уэнсдей и остаются прикованными к её кровоточащей руке. Она деликатно очищает место, прикосновения, похожие на касание пера, оставляют мурашки на руках Уэнсдей. Мягкие касания пальцев вызывают у молодой Аддамс желание прижаться к соседке. Это почти невозможно вынести. Сердце замирает, когда глаза Энид смотрят на её собственные. Черный цвет — её любимый цвет, но синий становится вторым в этом списке. Ей нужно снова взять себя в руки, иначе чувство, когтями впивающееся в горло, вырвется наружу. — Я правильно ударила, — её голос слишком тих и слегка дрожит. — И немного оскорблена тем, что ты считаешь, что я сделала это неправильно, что-то себе сломав. Она добавляет слабую улыбку в конце, надеясь получить легкомысленный ответ. Энид на мгновение замирает, и Уэнсдей понимает, что в белокурой голове проносятся миллионы мыслей и слов. Так много всего произошло, и провидица будет терпелива к ней. По крайней мере, Энид этого заслуживает. Начинаются небольшие взрывы, когда Энид потирает большим пальцем костяшки пальцев. Её руку покалывает, а затылок захлестывают приливы эйфории. Движения медленные и рассеянные, она то и дело делает паузы, и каждое прикосновение приятно жжет Уэнсдей. — Аддамс, ты ударила оборотня, старого вожака стаи, моего отца, — начинает Синклер, и её тон наполнен изумлением и замешательством. — Конечно, твоя рука может быть сломана. В голосе слышится легкое раздражение, но Уэнсдей знает, что Энид ненавидит, когда она подвергает себя опасности. — Я знаю, как правильно наносить удары, с трех лет. Рука не сломана. Энид хмыкает и закатывает глаза. — Это не имеет значения. У оборотней кости крепче, чем у людей, — голос затихает, когда она продолжает накладывать пластыри на открытые раны Уэнсдей. Что-то грызет нутро Аддамс, глубокая интуиция. То, как Энид сказала "оборотни", было похоже на то, что она имела в виду отдельный вид, не включая себя. Уэнсдей поняла это, потому что знала голос Энид, её тон, интонацию, малейший акцент, она знала всё это. — Почему ты так сказала? — шепчет она со слишком большим интересом к собственному тону. — Сказала что, Аддамс? — бормочет она и заканчивает, избегая зрительного контакта. Она держит свои руки на раненой руке Уэнсдей, поглаживая её. В светлой голове роятся бурные эмоции, и она чувствует, как нежелательные признания лезут вверх, отчаянно пытаясь вырваться из рта. Мысли затуманиваются, и девушка снова чувствует, что теряет контроль над собой. Рука брюнетки сама собой сдвигается и переплетает их пальцы. Грудь вздымается, а губы поджимаются, когда Энид делает небольшой вдох. Она напрягается на мгновение, прежде чем расслабить свою руку в руке Уэнсдей. Её рука теплая, сильная и какая-то... безопасная. Она удивляется тому, как красиво рука Энид дополняет её собственную. Их контраст — в цвете кожи, в цвете ногтей, в гладкой идеальной коже оборотня и руке Уэнсдей, покрытой старыми шрамами. Всё это так эстетично, и она удивляется, как она не замечала этого раньше. — Как ты говорила об оборотнях. Как будто ты им не являешься, — глаза Энид, наконец, встречают её взгляд, и Уэнсдей не прочь утонуть в них. — Разве ты не слышала? Я недо-волк. Лучшее, на что я способна, это когти, — глаза блондинки опускаются вниз в смущении, а лицо заливает румянец. Она пытается вырвать руку, но мысль о том, что рука Энид не в руке Уэнсдей, заставляет желудок скрутиться, а сердце — рухнуть. Аддамс крепче сжимает руку Энид. Это привлекает внимание, и волчица смотрит на Уэнсдей сквозь ресницы. Нечто более смертоносное, чем бабочки, колышет её желудок, и ей приходится сдерживаться, чтобы не сказать что-нибудь слишком ласковое. — И с этими когтями ты всё ещё можешь разорвать горло и заживо содрать кожу с человека. Ты можешь вызвать хаос и разрушения. Как привлекательно. Она отгоняет эту мысль на время. Энид поднимает бровь, но это всё равно вызывает улыбку на её лице. Её сердце уже выше головы, а вены перекачивают кровь слишком быстро, чтобы это было нормально. — Вау, это был комплимент от той самой Уэнсдей Аддамс? Должно быть, я просто сплю, — она изображает обморок, и если это не вызывает у Уэнсдей желания поцеловать ее. Ох. — Ты не недо-волк. Ты — оборотень. Самый храбрый и великолепный оборотень, которого я когда-либо видела. Никогда больше не позволяй им отнять у тебя этот титул. Улыбка Энид слегка дрогнула, и Уэнсдей уловила, как что-то мелькнуло в её глазах. Но это что-то промелькнуло и исчезло слишком быстро, чтобы Уэнсдей успела понять, что это может быть. Голубые глаза изучают чужое лицо, и это кажется слишком интимным. Что-то в её глазах, в том, как они медленно проводят по лицу Уэнсдей, заставляет ту чувствовать себя незащищенной. Как будто кожа была содрана, и Энид работает с её органами. Возможно, это не самая лучшая аналогия. Блондинка хмыкает. — Значит, ты тоже считаешь меня великолепной? — она поддразнивает, когда начинает хихикать, и Уэнсдей чувствует, как её лицо начинает гореть. Внутренне девушка ругает себя за то, что проговорилась. — Я ненавижу тебя, Синклер. Ее смех затихает, когда она пожимает плечами. — Не думаю, что я всё ещё Синклер. Уэнсдей задумчиво кивает. Нет, конечно, нет, больше не имеет смысла называть Энид этим именем. Хотя Уэнсдей будет скучать по нему. Это была часть танца, который они исполняли каждый день. Но, возможно, можно добавить новый шаг. — Тогда ты должна быть просто Энид Аддамс. Эта мысль вырывается из головы еще до того, как Уэнсдей успевает её полностью обработать. Она просто благодарна своей соседке за то, что иногда она может быть глупой. Волчица ахнула и притянула их всё ещё соединенные руки к своей груди. — Это твой способ сделать мне предложение, Аддамс? — девушка ухмыляется, и Уэнсдей не может понять, хочет ли она уколоть её или поцеловать. — Нет, конечно, нет, — брюнетка закатывает глаза на шутку, но не может признать, что борется со своей ухмылкой. — Однако... — у неё пересохло во рту, и слова застряли в горле. Впервые в жизни она не продумала всё до конца. Она не планировала заранее и не продумывала каждое слово. Она не продумала каждую мысль и не составила запасные планы на случай, если Энид что-то ответит. Рот экстрасенса слегка приоткрыт, и она застывает на месте. Энид чувствует внутреннюю борьбу, и сбрасывает свою маску язвительности в пользу заботливых глаз и ободряющей улыбки. — Однако, что? — теперь оба её больших пальца поглаживают руку Уэнсдей, создавая бездумные узоры и оставляя следы мурашек. Блондинка слегка наклоняет голову, несколько прядей волос падают на скулу, и Уэнсдей полностью убеждена, что её сердце находится в руках Энид. — Это открывает моё предложение о свидании, — бросает она четко и уверенно. Всё тело Энид выпрямляется. Её руки падают с рук Уэнсдей, а глаза увеличиваются вдвое. Она выглядит как олень, попавший в свет фар, и Уэнсдей находит это…. Милым. Болезненно милым. Боже, её тошнит от самой себя. — Это что, шутка? Я неправильно тебя поняла, и "свидание" означает ещё одну ночь охоты на монстра? Брови Аддамс нахмурились. Ей казалось, что она довольно ясно выражает свои мысли. — С чего бы мне шутить о том, что я заинтересована в романтических отношениях с тобой? И я также никогда не называла наше расследование "свиданием", — даёт больше пояснений. Но Энид продолжает пристально смотреть, её взгляд перемещается туда-сюда между левым и правым глазом Уэнсдей. Ей позволено смотреть и изучать, Уэнсдей понимает, что, возможно, Энид шокирована и смущена, но разве не было никаких признаков? Разве они не ухаживали друг за другом? Конечно, Уэнсдей только несколько минут назад заметила это. Но можно предположить, что волчица знала об этом. Конечно, сухие замечания Уэнсдей и ее "нелюбовь" могут быть вырваны из контекста, но она была уверена, что её соседка, возможно, нравилась ей все это время. Уэнсдей всегда наслаждалась тишиной, но эта тишина была оглушительной. В горле образовался комок, и она вдруг почувствовала себя семилетним ребенком, который только что сделал что-то постыдное и понимает, что это постыдно. Она прочищает горло и проглатывает свою гордость. — Я прошу прощения, если я все неправильно истолковала. Твоего молчания достаточно, и я могу передать себя другому... Энид быстро, но нежно берет лицо Уэнсдей в свои руки. Её рука липкая и слегка дрожит, но это не останавливает бабочек в животе Уэнсдей. На лице волчицы появляется медленная улыбка, и её глаза, наконец, вернулись назад, глубоко заглядывая в глаза Уэнсдей. Её рука начинает ласкать лицо, ногти слегка царапают его. — Ты бы хотела встречаться с каким-то солнечным оборотнем? — её голос едва слышен как шепот, скорее это вопрос к самой себе. — σε λατρεύω, — Уэнсдей шепчет в ответ, хваля себя за правильное произношение. Она определенно знает, что правильно, так как рука Энид замирает, а дыхание перехватывает. — Т-ты знаешь греческий? — блондинка пискнула, и красный румянец пополз по её шее. — Я начала учить его в ту ночь, когда ты сказала мне, что ты наполовину грек, — голос Аддамс полон ласки, и она пытается взять себя в руки. Энид ещё даже не согласилась на свидание. — Я всегда хотела знать еще один язык, — добавляет она, её голос стал более ровным. Дыхание Энид сбивается, и каждый вздох омывает лицо Уэнсдей. Их близость почти поразительна. Она совсем не замечала этого, она была слишком очарована Энид. Воздух вокруг них словно сжимается и лишает Уэнсдей кислорода. Она делает более длинные и глубокие вдохи, а делает ли Энид то же самое? У неё всегда были зеленые глаза? Так интересно. Энид набирается смелости и направляет челюсть Уэнсдей к себе. Её пальцы нежно обхватывают лицо, и Уэнсдей никогда не чувствовала себя более преданной кому-то. Она останавливается, её губы едва касаются губ Уэнсдей. — И... что еще ты знаешь? —Все, что хочешь, αγάπη μου, — это всё, что требуется, и Энид сокращает их разрыв. Пироманьяк не может произвести большего взрыва, чем тот, что переживает сейчас Уэнсдей. Её сердце болезненно сжимается и грозит разорваться в груди. Озноб холоднее гипотермии пробирается по позвоночнику и проникает в каждый дюйм ее тела, но он превращается в приятное тепло. Её легкие начинают гореть, и Уэнсдей не уверена, когда отстраниться и... Энид улыбается, целуя Уэнсдей. О, вау. Это так заразительно, и прежде чем она успевает остановить себя, у Уэнсдей появляется собственная улыбка - её настоящая улыбка. Улыбка, которую она бережет только для своей семьи, та, которую не испытывал никто в этой адской дыре. Кроме, теперь уже, Энид. Уэнсдей первой отстраняется и открывает глаза. Какая честь - видеть, как глаза Энид открываются, в них появляется слегка ошарашенный взгляд. Только через секунду ее взгляд проясняется и фиксируется на новой черте лица Уэнсдей. — Боже мой, у тебя ямочки на щеках, — удивление звучит в её голосе, и Уэнсдей жалеет, что не показала Энид свою улыбку раньше. Её большой палец ласково поглаживает ямочку, пока взгляд блуждает по лицу Уэнсдей. — Кто бы мог подумать, что Уэнсдей Аддамс полна блёсток, — говорит она, проводя большим пальцем по переносице, — и ямочек. Мельчайшая усмешка покидает Уэнсдей. — Блёсток? — Твои веснушки, — волчица восхищается. — Я всегда их любила. А теперь я вижу их вблизи. Её пальцы обводят каждую из них, и Уэнсдей задается вопросом, не считает ли Энид их мысленно. Огонь и электричество вспыхивают на её лице. Нежные, любящие прикосновения почти слишком сильны для неё, эмоции проносятся сквозь её тело, как ракеты. Их так много одновременно, а Уэнсдей проклинает их за то, что их так трудно расшифровать. Глаза жжет от непролитых слез, и она чувствует необходимость убежать и запереться. Чтобы успокоиться и разобраться со своими эмоциями, пока она снова не сможет ничего не чувствовать. Заглушить свои эмоции, чтобы больше не слышать их и смотреть только субтитры. Но каждое нежное движение пальцев Энид заставляет Уэнсдей всё больше и больше таять от её прикосновений. Ей хочется остаться, позволить своим эмоциям управлять ею, если это означает, что она может просто быть здесь. Это кажется слишком возбуждающим, но она жаждет любого контакта с Энид прямо сейчас, и знает, что будет тосковать по ней, когда они отстранятся друг от друга. Словно прочитав её мысли, Энид поднимает вторую руку и любовно обнимает лицо Уэнсдей, большими пальцами вытирая её щеки и... О, Уэнсдей плачет. Когда это случилось? У неё включается режим "бей или беги", и ей нужно изолироваться. Она знала, что всё это слишком, она должна была прислушаться к своему мозгу, а не к сердцу. Теперь она выглядит просто жалкой. Плачет на глазах у Энид. Что она подумает? Как она вообще могла сказать "да"? Она не может хотеть быть с Аддамс, которая плачет от простой ласки. Уэнсдей должна просто... — Прости, я должна была спросить, всё ли с тобой в порядке, но ты всё еще улыбалась, и твои глаза казались такими далекими. Я просто подумала, что тебе нужна секунда, чтобы понять, что ты плачешь, — девушка говорит осторожно, в её голосе нет ни капли осуждения. Только понимание и терпение. Уэнсдей хмурит брови и медленно пытается подобрать нужные слова. Она знает, почему плачет, но как передать это Энид? Как донести до неё, что любое прикосновение приводит её тело в неистовство? Что она любит ласку, но она затопляет все её существо до такой степени, что её эмоции сталкиваются и разбиваются друг о друга. Что её тело переживает Великую войну, и она не может её сдержать, и это вытекает через её глаза. — Я поняла, что ты изголодалась по прикосновениям, — блондинка подводит итог так просто. Конечно, она знает, она же умная девушка, в конце концов. — Это может подавлять, вызывать много больших и запутанных эмоций, да? — то, как волчица это говорит, мягкий тон, понимание, заставляет грудь и горло Уэнсдей сжаться. Еще одна волна слез накатывает на её и пробивается из глаз. Комок в горле мешает ей говорить, и даже если бы она могла, ей нечего было бы сказать. Она только кивает. Энид кивает и поддаётся вперед, их лбы соприкасаются. Её руки скользят вниз, и Уэнсдей чувствует отчаянное желание удержать Энид рядом. Её собственные руки вырываются и захватывают руки соседки. Её сердце гулко стучит, когда блондинка с нетерпением переплетает их пальцы, прежде чем их спутанные руки оказываются между ними. — К счастью для тебя, прикосновения - мой главный язык любви, — её тёплое дыхание все еще пахнет зубной пастой, и Уэнсдей беспокоится, что она ещё не ела. Странно, учитывая, что Энид съедает около 50 обедов из трех блюд каждый день. Уэнсдей удовлетворенно вздохнула и кивнула, их носы соприкоснулись. — И мой тоже, несмотря на мою злобность, — Энид хихикает, отстраняясь, её глаза мерцают волшебством. — О, неужели Аддамс стала мягкой для маленькой меня? — ухмылка оборотня полна поддразнивания и веселья, и Уэнсдей знает следующий шаг в этом танце. В ответ она отпускает несколько колкостей, Энид отпускает ещё одну, и тогда Уэнсдей делает полусерьезную угрозу. Она может легко придумать тысячу различных саркастических ответных реплик, но со всеми этими новыми откровениями она знает, что лучше сказать. Она вскидывает бровь и слегка наклоняет голову. — Абсолютно точно. Это всё только для тебя, mi amor. Глаза Энид расширяются от шока, и ее лицо загорается алым. — Боже, так вот как это будет, встречаться с Аддамс? — Да. Мы, Аддамсы, очень ласковые, несмотря на то, что я пытаюсь это отвергнуть, — провидица подавила свою гордость для следующей реплики. — Думаю, мой отец всегда был прав. У нас просто запрограммировано быть такими для нашего партнера, — она делает небольшую паузу и наклоняет голову в другую сторону. — Хотя, ты так и не уточнила, позволишь ли мне пригласить тебя на свидание. Энид не выдержала. — Серьезно, Аддамс. Я тебя поцеловала. — Всё ещё нет словесного подтверждения. — Мне кажется, это было довольно очевидно. — Тогда тебе не составит труда сказать это, не так ли? — Ты просто хочешь услышать от меня, что я хочу быть твоей, не так ли? Уэнсдей пожимает плечами. — О нет, ты узнала мой план. Что же мне делать? — говорит она язвительно. Энид сужает глаза, прежде чем поднять перевязанную руку Уэнсдей. Она нежно целует костяшки, и, да, Аддамс только что проиграла этот танец. — Для меня было бы честью пойти с тобой на свидание, Уэнсдей, — клыкастая ухмылка совершенно идиотская, и Уэнсдей должна её ненавидеть, она и ненавидела, но теперь это делает Энид ещё более милой. — Могу я по-прежнему называть тебя Аддамс? Или мы всё время будем такими тошнотворными? — Конечно, ты можешь называть меня так или любым другим ласковым именем, каким пожелаешь. Я предполагала, что на людях мы будем по-прежнему язвительными и остроумными, — Энид кивает в знак согласия, улыбка остается на месте. — Но я прошу, чтобы мы могли, возможно, быть такими, когда мы только вдвоем. Я была бы рада этому. Голос брюнетки быстро угасает на последней фразе. Она чувствует себя немного скованно из-за этой просьбы, но у неё нет причин для этого. Если бы это было возможно, глаза Энид растаяли, а улыбка превратилась в одурманенное выражение. Она наклоняется вперед и кладет поцелуй на лоб Уэнсдей. — Конечно, ΦΕΓΓΑΡΙ μου. Всё, что ты захочешь. ΦΕΓΓΑΡΙ μου. Уэнсдей всё ещё новичок в греческом, и ей хочется спросить Энид, что означает эта фраза. Но она пока отложит этот вопрос. Она предпочтет выяснить это сама, сделав для себя маленький сюрприз. — Если бы я могла превращаться, мои уши были бы подняты вверх, а хвост вилял бы, — говорит Энид. Уэнсдей ухмыляется, это было почти слишком просто. Может быть, немного поддразнить свою девушку было бы неплохо. — Хм, ты действительно... как там Йоко сказала? — Уэнсдей делает драматическую паузу и притворяется, что обдумывает вопрос. Энид чувствует ложь и сужает глаза. — Ах, да, пушистик? И вот так просто Энид отрывается от Уэнсдей и выбегает из их комнаты. Громкое "Я не гребаный пушистик!" раздается эхом по коридору, а за ним следует слабое "Йоко!". Уэнсдей смеется про себя и спокойно встает, её колени слегка подгибаются. Она берет паузу, чтобы успокоиться, и направляется вслед за голосом Энид. Она определенно не хочет пропустить насилие, которое вот-вот начнется.