Воссоединение с моей жизнью

Италия Венечиано с усталостью на лице положил трубку телефона. Ему только что позвонил начальник, чтобы вызвать его в полдень в свой офис. Слегка сожалея, что был вынужден отменить планы с Германией, он пошел в свою комнату, чтобы собраться. — Ве~ сегодня воскресенье, а мне надо работать. Несправедливость какая, моего брата они не вызвали, — жаловался он, завязывая галстук, и вздохнул. Ему на самом деле совершенно не хотелось идти к шефу и говорить о работе. Что вообще могло быть таким важным, что он должен тащиться туда в выходной? Все еще с плохим настроением он позвонил Германии, извиняясь и сообщая, что они не смогут сегодня поиграть в футбол. Но немец не возражал, а только сказал, что его должности как нация были важнее. Италия прибыл к офису шефа, опоздав на пятнадцать минут. — Добрый день, — сказал он со своей сиявшей улыбкой. — Добрый день, Италия. Сядь, пожалуйста, — попросил шеф. Страна заметила, что тот выглядел серьезнее, чем обычно, но не обратила на это внимания и села. Президент посмотрел Италии в глаза, затем быстро отвернул взгляд, поерзал на своем месте, сложил руки, снова отделил их и в конце концов начал крутить ручку между пальцами, постукивая ею по письменному столу. — Все в порядке? — поинтересовался Италия, замечая его нервозность. Тот подпрыгнул. — Конечно же, — ответил он преувеличенным тоном, но спустя пару секунд сделал глубокий вдох и снова уставился на Италию, на этот раз надолго. — Нет, Италия, не в порядке… Мне нужно тебе кое-что сказать. Нация наклонила голову, ожидая слова политика, который пытался прекратить нервничать. — Послушай меня внимательно, Италия. Этой темой занимаются уже несколько лет, даже когда я еще не был президентом, но мы так и не смогли прийти к выводу. Поэтому решили рассказать все тебе, чтобы ты сам принял решение, — начал он. Италия ничего не понял, но промолчал. Его шеф откашлялся, будто искал правильные слова, чтобы продолжить. — С того времени, как Италия стала единой страной, то есть после объединения Италии… многим правящим начало казаться, что нужна только одна персонификация нашей страны… только одно олицетворение Италии. — Президент остановил рассказ, чтобы осмотреть лицо Италии, который, как в редкие случаи, открыл глаза, где виден был страх. Это только могло быть шуткой, правда? — И сейчас многие думают, что не нужно и даже опасно иметь двоих из вас… — Ну, тогда почему вы не позвали Романо, а только меня? — перебил Италия своего начальника, который опустил взгляд. — Потому что… знаешь… мы подумали, что Романо более подходит для должности нации. Внезапно все затихло вокруг Италии. Он начал задыхаться, а в его желудке образовалась пустота, поднимавшаяся до его горла, отнимая у него дар речи. Он открыл рот, но не мог произнести звука, поэтому попробовал снова, и теперь почувствовал соленый вкус слез, которые незаметно выкатились из его глаз, а теперь текли по его щекам и губам. Его грудь так болела, будто на нее положили что-то тяжелое, как невидимая сила, готова вот-вот ее раздавить. Все ему казалось вдруг всего лишь сном, но боль говорила, нет, кричала ему, что нет… оно происходило на самом деле. — Это… это значит… что я умру? — еле выдал он, словно был вынужден заставить себя говорить, и это стоило ему столько сил, что он после одного этого вопроса согнулся от усталости… и страха… — Ты что! — крикнул президент, махая руками. Он встал со своего огромного кожаного кресла, подошел в Венечиано, положил ему отцовским жестом руку на плечо и посмотрел на него с самым добрым выражением, на которое его лицемерное лицо было способно. — Если ты перестанешь быть нацией, у тебя будет шанс стать обычным человеком, хотя это значит, что будешь намного быстрее стареть и когда-нибудь умрешь. Но зато у тебя будет нормальная жизнь, — объяснил шеф так, словно эта самый лучший вариант, и почти уж убедительно. — Нормальная, — повторил Италия едва слышимым голосом, анализируя каждый слог, каждую букву и значение этого слова. Вести нормальную жизнь, это звучало так странно. Ведь он всегда думал, что его жизнь как нация являлась довольно обычной, но теперь понял, что ошибался. Жизнь нации никак нельзя было называть нормальной. В отличие от людей, страны росли и развивались медленно, а еще испытывали на себе войны, вторжения, эпидемии и кризисы. Они зависели от своих начальников и народа и наблюдали, как проходили столетия и менялись поколения, будто это было их рутиной… А теперь ему сказали, что он мог освободиться от груза нации и от обязанности все время присматривать за своим населением. Будучи нормальным человеком, он мог бы просто наслаждаться жизнью, не боясь вторжений и попасть во власть какой-то другой нации и не боясь получить ранения без никакого права умереть. Мог бы влюбляться так, как все люди вокруг него, ведь для стран не существовала стопроцентно честная любовь, всегда мешали политические интересы и конфликты. Значит… если ему это все уже подавали на блюдечке с голубой каемочкой… то почему он отказывался? Войны были страшными, видеть, как люди умирали со временем было больно, а все время держаться стойким ради собственного народа было утомительно! Но, несмотря на все это, он не хотел! Италия всхлипнул от этой мысли и стал плакать еще громче, обливаясь слезами. — Подожди, Италия… я тебе все это рассказал, поскольку решение будет твоим, — попытался успокоить его президент, но прежде чем Венечиано смог закричать, что хотел продолжать быть страной, шеф быстро схватил его за руки. — Только имей в виду, что это будет на благо твоей нации… вернее говоря, всех итальянцев. Если решишься сделать это, можешь быть уверенным, что оно будет в пользу всего твоего народа, — сказал он стране с умоляющим взглядом и сжал ее руки, будто хотел ей этим способом передать потребности населения. Италия промолчал, кивнул, встал и потащился к двери, прощаясь шепотом и отправляясь домой. Даже не замечая, он там прибыл, вялым движением открыл дверь и увидел в гостиной Романо, который лежал на диване и смотрел телевизор. Венечиано стало дурно, когда он вспомнил разговор с шефом, и ему вдруг ужасно захотелось обнять брата, но он сдержался, потому что знал, что тот разозлится. — Что ты там стоишь как вкопанный? — проворчал старший, даже не глядя на него. — Ни… Ничего… — ответил Италия, повесил пиджак на вешалку и сел на второй диван напротив Романо, смотревшего какой-то скучный документальный фильм. Венечиано стянул обувь и поднял ноги на диван, обхватывая их руками и кладя голову себе на колени. Затем уставился на близнеца. Ах… как бы ему хотелось иметь более близкие отношения к нему. Романо был таким холодным, почти не разговаривал с ним, а когда это делал, то ругал или обзывал его. Иногда Венечиано даже казалось, что брат его ненавидел… может, тот обрадуется и станет спокойнее, если он превратится в человека. — Эй, придурок! Если будешь дальше так жалобно на меня смотреть, ударю, — сказал вдруг старший, глядя на него с нахмуренным лицом. — Прости, — извинился младший со смущенной улыбкой, вытирая крошечные слезы, которые начали вылезать из его глаз. Но тех становилось наоборот все больше, так что он не успевал их вытирать. — Ну, и почему ты опять плачешь? Как девчонка, честное слово, — продолжил южный итальянец, не двигаясь с места. — Прости, — повторил северный, глубоко вдыхая, чтобы успокоиться. А когда перестал плакать и хорошо вытер лицо, он посмел взять слово. — Братик… — позвал он. Все еще нахмуренный Романо посмотрел на него. — А тебе нравиться быть страной? — спросил Венечиано, глядя во все стороны, но не на брата, который поднял бровь. — Не задавай дурные вопросы, — буркнул тот и снова повернул голову к телевизору. — Никакой он не дурной, — возразил младший решительным тоном, на что старший снова уставился на него. Оказывается, он разозлился, потому что Венечиано обычно никогда ему не противоречил. — Наш шеф позвал меня сегодня, чтобы рассказать, что нашему народу не нужны две Италии, и дал мне возможность прекратить быть нацией и стать человеком, нормальным человеком… С ума сойти, правда? Тогда мне больше не надо будет идти на эти скучные собрания, я смогу стать артистом, художником, может быть, найти красивую девушку и жениться… хотя будет немного странно, потому что все меня будут называть Феличиано, а не Италия. И даже для тебя я не буду больше Венечиано. — Его голос начал ломаться, пока он говорил, а губы, старавшиеся улыбаться, дрожали от кома, торчавшего у него в горле. — Да, так странно, что перестану быть Италией… — Слезы собирались уже снова вытечь из его глаз, но вдруг он почувствовал, как руки брата крепко схватили его за плечи. Венечиано поднял взгляд и увидел ужасный страх в коричневых глазах Романо. — Нет, — было единственное, что тот мог выдать, сжимая ему плечи до такой степени, что младшему стало больно. Но он не обратил на это внимания. — Но… — хотел ответить Венечиано. — Нет! Нет! Нет! Я сам не справлюсь! — заорал его близнец, не отпуская его. — Это неправда, я знаю, что ты очень ответственный, даже если не выглядишь так. Поэтому… — Нет, я сказал! — закричал на него снова Романо. — Наш шеф считает, что это самый лучший вариант для нашего народа, — объяснил Венечиано, мысленно умоляя брата не смотреть на него с такой болью. — Да мне до задницы, что этот старик говорит! Ты не станешь человеком, черт возьми, после того, как мы наконец можем быть вместе! Младший застыл, чувствуя, как руки старшего дрожали, а из его глаз вытекли несколько упрямых слез. — После столького времени в разлуке мы наконец можем жить вместе, а теперь ты хочешь покинуть меня и стать проклятым смертным! — Романо начал трясти своего близнеца, который не мог поверить своим глазам и ушам. Но вдруг старший его грубо дернул в свою сторону и уставился на него заплаканными глазами, со взглядом, способным убить. — Если ты посмеешь перестать быть нацией, я тебе этого никогда не прощу. Слышишь? Даже если пройдут сто лет, даже если ты умрешь, никогда! — угрожал он и отпустил его, вытирая себе рукой лицо. — И если расскажешь кому-нибудь о том, что сейчас произошло, я тебя так побью, что тебя никто больше не узнает. — Сказав это, он пошел наверх и закрылся в своей комнате. А Венечиано тем временем продолжал сидеть на месте, чувствуя себя еще более растерянным, чем прежде, и сильно напуганным. Он весь остаток дня так и не сдвинулся с дивана и просто глядел в пустоту, а Романо не вылезал из своей комнаты. — На благо моего народа, — вспомнил Венечиано слова своего начальника и положил себе руки на глаза. — Нации существуют только для того, чтобы защищать своих жителей. Это весь наш смысл жизни, — рассуждал он, несмотря на то, что ничего не хотел больше, чем отвергнуть этот аргумент. Затем спрятал лицо между коленями, обнял самого себя и снова начал обливаться слезами. Ну что же делать? Почему никто ему этого не говорил? Но вообще-то может, ответ уже давно находился перед его глазами, а он просто отказывался на него смотреть. Когда прибыла ночь, он незаметно уснул на этом диване, но вопросы преследовали его даже во сне. Он являлся нацией и поэтому должен был быть готовым на жертвы. Ведь страны не имели никакого права думать о себе, а только о своем доме, своем народе. Персонификация, как он, не могла себе позволить прислушиваться к собственным чувствам и желаниям, а лишь жила для своего населения. Так легко, просто и жестоко. На следующее утро Романо не разговаривал с ним ни слова, но Венечиано даже и не старался привлечь его внимание, поскольку хотел, чтобы тот начал привыкать к его отсутствию… решение было принято. В полдень южный итальянец вернулся в свою комнату снова без единого слова. А Венечиано ходил с меланхолическим настроением туда-сюда, пытаясь запечатлеть каждую деталь того, что столько времени называл своим «домом». Пока он этим занимался, вдруг зазвенел телефон и вытащил его из своих размышлений. Он невольно потащился к аппарату и взял трубку. — Алло? — произнес он еле слышимо. — Это ты, Италия? — раздался голос Германии из телефона. Итальянец тут же почувствовал потребность бросить трубку, поскольку очень сильно не хотел конфронтации с Германией. Что ему немец скажет по поводу его недавнего решения? — Д… Да, это я. Необычно, что ты мне звонишь домой, — ответил Италия, борясь против самого себя, чтобы держать себя в руках. — Прости, что беспокою тебя, и надеюсь, Романо не будет сердиться, просто хотел позвонить тебе, чтобы… ну… как сказать, — Немец внезапно начал нервничать. — Поскольку мы вчера не могли встретиться… я хотел предложить новую встречу на следующую неделю. Японию я, кстати, тоже позвал! Значит, мы будем втроем, не вдвоем, — поспешил он добавить. Его лицо сейчас наверняка было красным как светофор. Италия пару секунд не отвечал. — Италия? Ты меня слышишь? Ты еще там? — переспросил Германия, слегка удивляясь, что не получил никакого радостного ответа. — Да, слышу… я еще здесь, — ответил итальянец, будто сам хотел убедить себя в этом, ведь знал, что скоро перестанет существовать в том же мире, как те, которых он любил. — Ты себя плохо чувствуешь? Что-то у тебя голос какой-то печальный, — спросил немец. Венечиано сжал в руке телефонный кабель, делая все возможное, чтобы не заплакать. — Мне просто снился ужасный кошмар последней ночью, и мне кажется, будто я до сих пор не проснулся, — соврал северный итальянец, прислоняясь к стене и начиная скользить по ней спиной, пока не сел на пол. — Не волнуйся, это же всего лишь сон, — попытался утешить его Германия. — Да, думаю, ты прав. — Но, к сожалению, не было так просто. — Значит, увидимся на следующей неделе? — поинтересовался немец. Италия ностальгически улыбнулся. — С огромным удовольствием. — Конечно он бы с огромным удовольствием с ним встретился… жалко только что не сможет. — Хорошо, тогда до следующей недели и отдохни хорошо. — Ciao, Германия, — попрощался с другом итальянец и подождал, пока тот положит трубку. Когда послышались одни лишь гудки, доказывая, что Германия так и сделал, Италия, все еще сидя на полу, отпустил трубку из рук. — Ciao, Germania… ciao, fratello… Спустя два дня всем нациям сообщили о новости: о новости, что впредь будет существовать только одна Италия. Все застыли, потеряв дар речи, и начали искать взглядом Романо, который отсутствовал. Начальство Италии запретило задавать вопросы, где сейчас находился северный итальянец, а только сказало, что тот сейчас жил как обычный человек и не имел больше никаких отношений к ним. Молчание царило пару часов. Единственным звуком являлось дыхание ничего не сообразивших стран. Все это казалось слишком нереальным. Когда собрание закончилось, Германия, Япония, Испания и Франция моментально отправились к Романо домой. Они в прямом смысле слова были вынуждены ударить дверь ногами, чтобы войти, и поднялись по лестнице к спальне братьев, находя там на кровати южного итальянца. Тот лежал на боку и полузакрытыми глазами смотрел в пустоту. Одна его рук свисала с края. — Романо! Что это значит, что Италия больше не страна?! — потребовал Испания объяснение. Но Романо не отреагировал, будто не слышал или даже не заметил его вообще. — Ответь сию секунду! — приказал испанец и так потянул итальянца за руку, что поднял его с кровати. Хотя это ничего не дало. — Что случилось с Италией? — спросил теперь Германия сломавшимся голосом и схватил Романо за воротник рубашки. Тот не сопротивлялся. — Мое тело стало таким тяжелым, — произнес он, полностью игнорируя все вопросы. — Это так себя чувствует полноценная страна? — Его голос был слабым, а взгляд потерянным. Испания и Германия разозлились. — Как ты мог этого позволить?! Он же твой брат! Ну неужели ты его вправду так ненавидишь?! — набросился на него яростный Германия. — Германия-сан, успокойтесь, — пытался образумить его Япония, но немец просто толкнул его в сторону. — А я думал, Романо, что ты, несмотря на свое поведение, заботишься о брате, но… — Послушайте, вы двое! — вмешался Франция. — Хватит говорить такую ерунду, вы не единственные здесь, которые страдают. — Сказав это, француз кивнул в сторону рук Романо, так крепко сжатых в кулаки, что с ладоней капала кровь. И вот так начались десять лет, полных боли…