Воссоединение с моей жизнью

Германия в последний раз взглянул на звезды, замечая, что он уже довольно долго ждал Италию. Удивляться здесь было нечем, ведь он предполагал, что тому нужно было поговорить о многом с братом. Но почему-то немец не доверял ни Романо, ни реакции того, поэтому все-таки решил пойти против просьбы итальянца оставить их одними и направился к дому Романо… чтобы проверить, не избивал ли старший своего младшего близнеца насмерть. Когда дошел до дома, он заметил, что дверь была открытой, а несколько шагов от нее обнаружил Италию, безутешно плакавшего на коленях Романо, который сидел на полу и ругал его на быстром итальянском. Венечиано закрывал лицо руками, а когда южный итальянец заставил его убрать их оттуда, Германия увидел синяки и кровь и побежал к братьям. Он схватил Италию за предплечье и потянул его на ноги, оттаскивая его так далеко от Романо, как только мог. Тот даже отреагировать не успел. — Что ты сделал с Италией, а? — огрызнулся немец на Романо и стал перед ним. Тот нахмурился. — Ничего! — Ну и почему он тогда такой побитый? — спросил Германия с яростью. Старший итальянец встал. — Это не твое дело! Мы с Венечиано просто разговаривали. Ты с твоим придурочным братом разве никогда не разговариваешь, или как? — возразил он, упирая руки в бока и отводя взгляд. — Да, но до такой степени наши разговоры еще не доходили! — Ве~ не волнуйся, Германия, я в порядке, — пытался утешить его Италия своей типичной улыбкой, но та как-то вообще не подходила к его синякам. — Не защищай его. Пошли лучше отсюда, я же говорил тебе, что приходить сюда было плохой идеей, — велел Германия и взял его за руку. — Эй, отпусти моего брата. — Романо вырвал младшего из хватки немца. Северный итальянец с легким удивлением моргал. Неужели он его только что назвал «братом»? — Венечиано сегодня останется у меня, а ты вали домой или к черту, что одно и то же, — решил Романо, оттягивая брата от Германии. — Чтобы ты продолжал его избивать? Нет, спасибо, Италия пойдет со мной. — Сказав это, тот опять взял Италию за руку, но Романо не собирался его отпускать. — Давайте тогда останемся здесь втроем! — предложил весело Венечиано. — Еще чего! — сказали Романо и Германия одновременно. Италия начал смеяться, веселясь очередной ссорой этих двоих. Раньше он ненавидел, что они все время спорили, но теперь, после стольких лет, наслаждался их слушать… наконец он вернулся домой, в свой мир… к тем двоим, которых любил больше всех на свете. — Мы ведем себя как дети… надо сначала позаботиться о ранах Италии, — предложил немец, которому было немного стыдно за свое поведение. — Ве~ и о тех моего братика тоже, — сказал тот, поднимая руку старшего, которую до сих пор держал, и показывая его кровавые костяшки. Германия укоризненно посмотрел на Романо, что тот его просто проигнорировал. Они зашли в гостиную. Германия пытался подлечить раны Италии, который время от времени хныкал от жжения дезинфекции, а Романо ругал немца, поскольку считал, что тот был слишком груб к его брату. После того как это было сделано, нужно было позаботиться о ранах старшего, но тот категорически отказывался, чтобы его лечил Германия. Поэтому этим делом пришлось заняться Венечиано, которому тоже нужно было выслушивать, каким он был никчемным, неосторожным и что не умел ничего толком делать. — Хватит уже оскорблять Италию! А я думал, что вы помирились… — пробормотал Германия. — Это кто здесь помирился, а? Я никогда не сказал, что простил этому придурку… Ой! Да будь осторожней, черт тебя побрал! — кричал Романо, пока Венечиано перевязывал ему руку. — Надо было тебе лучше меня послушать… твой брат неисправим, — сказал Германия. Но северный итальянец выглядел реально счастливым. — Хе хе хе, это неправда, Германия. Даже если не кажется так, мой братик сейчас очень счастливый, — ответил тот, продолжая свою задачу. — Никакой я не счастливый, идиот! — возразил южный, краснея от стыда и позволяя младшему дальше подлечивать себя. Тот хихикнул. — Вот видишь? Мой братик также счастлив, как я, что мы наконец снова вместе! — воскликнул Италия, заканчивая перевязывать брата и неожиданно обнимая его. — Отпусти меня, проклятый тупой предатель! — заорал Романо, чье лицо стало еще краснее, но ничего не делал, чтобы убрать от себя младшего… В конце концов, между ссорами и оскорблениями наше трио почувствовало усталость и начало зевать время от времени. — Какого черта я должен делить с тобой свою кровать? — спросил Романо, лежа в кровати и глядя в потолок. — Это идея Италии, не моя, — ответил Германия, который тоже смотрел вверх. Да, так точно: после долгих разговоров они все втроем оказались в кровати Романо. Венечиано лежал в середине, а остальные двое слева и справа от него Северный итальянец уже крепко спал, держа в одной руке руку брата, а в другой руку Германии, не отпуская их даже во сне, цепляясь за них. Везде царила тишина, если не учитывать вздохи и бормотание сильно уставшего Венечиано. Слишком много эмоций для одного дня. — И что нам теперь делать?.. — спросил Германия тихо, чтобы не разбудить его. — Надо было об этом подумать, прежде чем вернуть ему память, — ответил Романо. Германия уже хотел что-то возразить, но серьезный взгляд южного итальянца остановил его… и снова все стало тихо. — Похоже, мне нужно будет поговорить с моим начальником… ведь это уже не тот, который был десять лет назад, — сказал Романо и вздохнул. — А ты думаешь, он примет Италию снова как нацию? — спросил Германия, глядя искоса на вышеупомянутого, который иногда двигался во сне. — Ну, я не собираюсь просить у него разрешения… — ответил Романо и закрыл глаза. Теперь он лежал лицом к младшему, до сих пор не отпуская его руку. Германия слабо улыбнулся. Иногда Романо делал вещи, которые заставляли немца поменять свое мнение о нем, но очень редко. И так прошла ночь, спокойно… без никаких грустных или счастливых снов… без подавленных чувств печали или радости, а просто наслаждаясь теплом рук друг друга. Эти трое как-то надеялись, что тот мимолетный покой никогда не закончится… но их уже ожидали рассвет и последнее испытание. Солнце застало итальянцев и немца врасплох… настало время узнать, какая судьба будет ждать северного итальянца… или снова стать нацией, или продолжать быть обычным человеком. Сам Италия был в курсе, что все могло случиться, и каждое из этих двоих решений было бы болезненным: если он не сможет стать нацией, то будет вынужден пройти через очередное прощание… а если перестанет быть человеком, должен будет попрощаться с жизнью, которую вел десять лет… но второе представление его как-то не так сильно пугало, как первое. Пытаясь сохранить хорошее настроение и улыбку, он направился в офис начальника Романо. Германия сопровождал его в качестве простой моральной поддержки, но это как раз то, что Италии сейчас было нужно. Венечиано глубоко вдохнул, вспоминая тот день, когда ему предложили прекратить быть нацией, а его брат пожал ему руку, даря ему смелости, чтобы постучать в дверь. Германия решил подождать их снаружи. — Заходите, — сказал незнакомый для Венечиано голос, и Романо открыл дверь. Близнецы вошли. Президент немного удивился, когда увидел второго парня, очень похожего на Романо, и посмотрел на того, будто требуя объяснения. — Кто это? — спросил он, глядя на младшего. — Мой брат… Венечиано. Раньше он был Северной Италией, — ответил Романо, складывая руки. — Северной Италией? — повторил мужчина, осматривая того с головы до ног. Венечиано ужасно нервничал. — Да, Венечиано являлся моей второй половиной, пока твой проклятый предшественник не решил, что он вам больше не нужен как нация. А теперь… — Ты пришел, чтобы попросить меня сделать его снова нацией, не правда ли? — прервал начальник. — А… ну да… — ответил Романо, слегка изумленный этим ответом… что-то слишком подозрительным. — Оказывается, они были правы. — Президент потер себе висок и вздохнул. — Когда я занял эту должность, мне сказали, что, может быть, ты когда-нибудь придешь ко мне с такой просьбой. Но, честно говоря, я этого все равно не ожидал. — Пожалуйста… дайте мне снова стать нацией… хочу опять быть страной и жить для моего народа, — попросил осторожно Венечиано. — Простите, но это невозможно, — объявил преспокойно начальник, и Италия почувствовал, будто все счастье, которое он испытал за последний день, понемногу разваливалось у него на глазах. — По… Почему? — спросил он, поднимая лицо в поисках объяснения. Он поверить не мог, что тот мужчина был таким равнодушным, не показывая никакой реакции. Ни одной! Будто ему все это было совершенно все равно. — Потому что так нельзя. Ты не можешь стать человеком, а потом вдруг ни с того ни с сего снова захотеть быть нацией, — сказал тот, пожимая плечами, а затем с циничной улыбкой посмотрел на младшего итальянца. — Ведь, в конце концов… ты сам так решил… или, по крайней мере, так мне сказали. — Он положил щеку на ладонь. — Да… решение было моим, но на самом деле я не хотел прекращать быть нацией! Мне сказали, что оно на благо моего народа, только поэтому я это сделал, я никогда не хотел быть обычным человеком! Люблю быть страной, разрешите мне снова стать ею… пожалуйста… я вас умоляю. — Голос Венечиано начал ломаться. Что же он мог еще делать, кроме умолять? Он просто хотел вернуть свою жизнь. — Я уже сказал, что это невозможно. И Романо, кстати, очень хорошо выполняет свою работу, значит, если твой народ тебе вправду так важен, можешь спокойно доверять брату, — ответил президент, будто разговаривал с капризным ребенком. — Неужели ты не видишь собственную некомпетентность? Очевидно же, что я один не справляюсь. У нас кризис и становится только хуже и хуже! Мне нужен Венечиано, чтобы выполнять всю работу, — пытался возразить старший. Начальник посмотрел на него со скукой и даже зевнул от всей этой глупой драмы. — Я удивлен, Романо. Ты всегда очень прагматичен, и эти сентиментальности тебе совсем не идут. Ну зачем он тебе? Иметь две нации в человеческой форме будет давать лишь одни неприятности… этот Венечиано нам не нужен, — заявил тот холодным тоном… и вот это было каплей, переполнившей чашу терпения. Романо длинными шагами подошел к письменному столу президента, оперся на него и схватил своего начальника за шелковый галстук, кипя от ярости. — Скажи это еще один раз, и я тебя прикончу, — угрожал он. Его лицо находилось только несколько сантиметров от лица шефа, который на мгновение испугался, но потом нахмурился и шлепнул Романо по руке, чтобы тот отпустил его галстук. — Сделай Венечиано снова страной. Мне все равно, что тебе для этого нужно делать, кого подкупить и кому подставить задницу, мой брат снова станет северной частью этой страны, а я южной. Это приказ, — сказал Романо, все еще с яростью в глазах. — Ты не можешь мне ничего приказывать, я твой начальник! — закричал сердитый президент и встал, но Романо был более насильственным и злился также или даже еще сильнее, чем его шеф. Он перевернул письменный стол так, что задрожал весь офис. — А я твоя страна! — заорал южный итальянец, перепрыгнул через стол к шефу и схватил его за лацканы пиджака. — Послушай меня внимательно, сопляк: я прожил столетия, и твоя жалкая жизнь НИЧЕГО по сравнению с тем, что я видел и пережил, поэтому даже не смей противоречить мне. Я только потому выполнял твои тупые приказы все эти годы, потому что у меня не было другого выбора, но теперь хватит: Венечиано будет снова нацией… — Но прежде чем президент смог ответить, целая группа вооруженных мужчин ворвались в помещение и направила свои пистолеты не только на Романо, но и на Венечиано, который дрожал от страха. — Отпусти его, а то выстрелим! — велел один из мужчин. Видимо, их скандал был услышан, и вызвали охрану. Германия тоже пытался войти, но его не пускали. — Брат, отпусти его, — попросил Венечиано все еще со страхом, и старший неохотно отпустил начальника. На них до сих пор направляли оружия. — Извини, Романо, но я не могу выполнить твою просьбу. Твой брат больше не будет нацией… и даже не человеком… — Италия обернулся к президенту, который с раздражением поправлял свой пиджак… что-то было здесь не так… Шеф теперь обратился к северному итальянцу, чьи ноги дрожали против его воли. — Поскольку ты вернул свои воспоминания как нация, теперь опасно позволить тебе оставаться в живых… ты слишком много знаешь, — сказал президент с практически незаметной улыбкой на губах… и внезапно прозвучал выстрел в офисе. Прямо на глазах у ошеломленных Романо и Германии Италия повалился на пол. Немец с бешеной силой оттолкнул тех, которые не пускали его в комнату, и побежал к Италии, глядевшему в пустоту и пытавшемуся куда-нибудь сфокусировать взгляд своих глаз миндального цвета. Кровь вытекала потоком из его груди, пачкая руки Германии и пол. — Италия… Италия… — повторял немец, не зная, что делать. Он с огромным потрясением смотрел, как итальянец истекал кровью, чувствовал эту теплую красную жидкость на собственных руках. А Романо тем временем упал на колени с широко раскрытыми глазами и ртом, не в состоянии ни двигаться ни разговаривать. Почему? Ну почему Германии обязательно нужно было вернуть ему память? Почему все должно было так кончиться? — Германия… не хочу уходить… — сказал Италия, пока его глаза теряли их блеск, а по его щеке текла одинокая слеза. Его голос был слаб, а ледяные руки неуклюже искали лицо немца. — Нет, ты не уйдешь, Италия, не снова, — ответил Германия, обнимая его хрупкое тело, из которого лилась кровь. — Венечиано… — бормотал Романо снова и снова, будто молился брату, умолял его не покидать его опять. — Пошли отсюда, — приказал президент. — Ничего страшного, кто-то этот беспорядок потом уберет. — Италия, останься со мной, пожалуйста! — кричал Германия, прижимая итальянца к себе сумасшедшей силой, но тот уже не отвечал. Слезы бесконтрольно текли из глаз немца, который качал тело Италии в своих руках, зарывая пальцы в его коричневые волосы. Руки итальянца теперь просто висели неподвижно, не отвечая на его объятия. Романо не двигался с места, а просто смотрел на то, что происходило, с тем же испугом на лице. Это не могло случаться на самом деле… он же еще не простил Венечиано! Тот должен был еще столько раз просить у него прощения, ссориться с ним, выслушивать, какой он идиот!.. Его глупенький братик… не мог просто так умереть… Кровь перестала течь по рукам Германии, который рыдал, не в состоянии остановить этот проклятый плач. Все еще прижимая холодную щеку Италии к своей, тысячи разных мыслей собирались в его голове. О том, что не смог сказать, о том, что не мог сделать, миллион вещей, которые теперь стали невозможными… но внезапно он почувствовал легкое щекотание у шеи. А потом второй раз и третий раз. — Он дышит! — заорал Германия, на что Романо среагировал не сразу. — Он дышит, Италия дышит! — Он немного опустил тело итальянца. Романо приполз на четвереньках и положил ухо на окровавленную грудь брата, воспринимая слабый стук его сердца. — Вызови скорую! — приказал Германия, нажимая на грудь Италии, чтобы тот не терял больше крови. Как мог, Романо встал и побежал, спотыкаясь, к телефону, набирая номер скорой. А когда положил трубку, вернулся к брату. — Не смей умирать, Венечиано, идиот! — закричал он на того и взял его холодную руку, будто пытался этим способом предотвратить, чтобы тот снова оставил его одним. После этого все прошло так быстро, что Германия и Романо ничего не помнили, кроме группы парамедиков, говоривших непонятные вещи и ходивших туда-сюда, звук сирены скорой помощи в ушах и Венечиано, полного труб и крови, которого везли в ближайшую больницу. Немец и старший итальянец ни на шаг не отходили от младшего, который был белым, как мел. Они прибыли в больнице и спустя меньше чем пять минут были вынуждены разлучиться с северным итальянцем, которого повезли прямым путем в операционный зал. Ожидание казалось им вечным, каждая минута была как час. Врачи проходили мимо, но ничего им не говорили, а просто бормотали себе что-то под нос, нахмурившись, со стоическими выражениями лица. Германия просто стоял, прислонившись спиной к стене, и подсматривал за докторами, пытаясь понять, о чем они разговаривали друг с другом. А Романо сидел с крестом в руках и с большой вероятностью молился. Почти никто этого не знал, но он был ревностным католиком и сейчас так полагался на Бога, как никогда прежде в жизни. Они так и не узнали, сколько длилась операция, но им было пофиг, они только хотели слышать, что скажет врач, подходивший к ним. Будто специально мучая их, доктор сделал маленькую паузу, прежде чем дать им новость. Он перевел дух и сказал: — Сколько ни работаю врачом, мне еще никогда не встречалось подобное, что случилось с этим молодым человеком… пуля проникла прямо в его сердце, повредив весьма важные артерии. — Германия еле дышал, а Романо казалось, будто все застыло вокруг него. — Но когда мы вытащили пулю и собирались попытаться спасти его сердце, мы заметили, что оно уже само зажило, — рассказывал доктор. Немцу и итальянцу нужно было прислониться к стене, чтобы не упасть. По их телам прошла такая радость, что они невольно начали смеяться. Врач слегка скептически посмотрел на них. — Значит, все в порядке? Италия в порядке? — спросил Германия, все еще смеясь. — Ну да… но он еще без сознания, и мы хотим понаблюдать за его сердцем. Вы узнаете, когда вам можно будет к нему. — Сказав это, доктор ушел и оставил их снова одними, впервые смеявшихся вместе. С сердцем Италии ничего серьезного не случилось… ведь страна не могла умереть от пули, а только если разрушат всю ее территорию. Италия Венечиано снова стал нацией! Возможно, уже с того момента, как вернул свою память или когда желал всем сердцем вернуться к прежней жизни. Романо и Германия продолжали смеяться, чувствуя, как сваливались все камни с их душ, которые находились там несколько часов или может даже лет. И вдруг из их глаз начали течь слезы. Прошел целый день, прежде чем медсестра им сообщила, что Венечиано проснулся, и они могли зайти к нему в палату. Быстрыми шагами и пытаясь не бежать, Романо и Германия направились туда, но когда вошли… заметили, что половина мира, да, половина мире в прямом смысле слова, уже стояла вокруг кровати и вела бодрый разговор с итальянцем. Даже Япония сидел на краю кровати и открыто улыбался. — Какого черта вы все тут собрались?! — заорал Романо, показывая пальцем на группу стран, которые нервно засмеялись. — Братик, Германия, привет! — воскликнул Италия, пытаясь перейти в сидячее положение. — Не двигайся, придурок, а то откроется твоя проклятая рана! — выругал его Романо, толкая других стран в сторону и игнорируя их протесты. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Германия, который держал себя в руках, чтобы не броситься на кровать и начать ласкать итальянца. — Ве~ Так хорошо, как никогда, — ответил тот. Немец с нежностью смотрел на него… — Кхм… давайте, мы остальные сейчас выйдем, чтобы они смогли побыть вдвоем, — предложил Франция с озорной улыбочкой. Другие согласились. — Еще чего, извращенец, я остаюсь, — возразил Романо, но Испания потянул его за руку. — О нет, ты пойдешь с нами. Тебе еще надо рассказать нам, что произошло. Мы только чудом обо всем узнали, потому что Польша выложил новость в Твиттере, — сказал испанец, покидая комнату вместе с ним. — Отпусти меня, придурок! — жаловался южный итальянец, но это ничего не дало. В конце концов, Германия и Италия остались одними в палате. — Спасибо за все, что ты для меня сделал, Гер-… — Но закончить фразу северный итальянец не успел, поскольку немец начал целовать его в губы. — Я больше ждать не собираюсь, пока возможно еще что-нибудь случится, — сказал Германия, когда наконец освободил его рот. Покрасневший итальянец моргнул пару раз, а его от раны болевшее сердце начало стучать так сильно, как никогда. А, и если вам интересно: несколько дней после этого происшествия начальника наших итальянцев отстранили от должности. СМИ только сообщили, что это было из-за незаконного использования денег страны, но Италии это было уже все равно. Ему самому нужно было уволиться и попрощаться с дорогими студентами и коллегами, но эта маленькая печаль была пустяком по сравнению со счастьем от воссоединения со своей жизнью. КОНЕЦ