Инь-Янь

Гаджиева перекатывает в ладонях стаканчик с гляссе, ледяные капли переплетают пальцы с её тонкими кольцами-шрамами. на её белом платье чёрные разводы кофе, но ей почти всё равно, потому что суммарно платье выходит дороже с кофе, чем без. андрющенко перекатывает в ладонях игральные кости, сверяется с картами таро, когда лучше всего исполнить задуманное. мишель смеётся — девушка вообще не помогает ни с чем, кроме заваривания хорошего кофе на пороге дымной ночи. –… а еще можно добавить в кофе виски, получится ирландский рецепт; я думаю его попробовать… Гаджиева щебечет что-то по третьему кругу, на улице мутная ночь, полумесяц затупился и не режет пелену перед глазами. лиза оглядывается на неё через плечо: лермонтов писал о таком «белеет парус», силуэт её закинутых на стол ног напоминает натянутые троссы мачты. — ты не помогаешь, — от скрипящего шепота вздрагивает свеча, но мишель выдерживает даже пулю в висок. сибирские морозы достают в своей суровости до самого сердца, куда не достанет даже любовь. андрющенко белесый волос мишель напоминает о доме, погребённом километром янтарной метели — ничего хорошего. она хотела бы забыть. но мишель слишком похожа на дом, чтобы желание забыть её пересилило тоску внутри. возможно, девушка — единственная причина, почему лиза всё ещё остаётся. и она вздыхает и отворачивается: ничто не пересилит. мишель поёт колыбельную про кошек и чёрные дыры, но фоном её голос заставляет скорее заволноваться, чем заснуть, и это тоже часть дома, это тоже детство. когда начнёт светать, мишель укроет андрющенко белым пледом и потушит потухшую свечу. раздражение от кофе не сможет полностью окрасить юбку в чёрный цвет.