Кости. Другая версия событий.

Международный терминал жил своей обычной, равнодушной жизнью. По громкой связи объявляли посадку на рейсы, колёса чемоданов стучали по гладкому полу, у стоек регистрации раздражённо спорили пассажиры, дети тянули родителей к витринам с яркими сладостями, а за стеклянными стенами взлетали самолёты, унося людей туда, где, возможно, их ждали новые жизни. Для доктора Темперанс Бреннан всё это сливалось в сплошной шум — бессмысленный, далёкий, почти несуществующий. Она стояла посреди этого движения с посадочным талоном в руке и не могла отделаться от ощущения, что совершает ошибку, которую уже не получится объяснить рационально. Именно это раздражало её сильнее всего. Ошибки должны были иметь причину: неверный расчёт, недостаточные данные, ошибочная интерпретация следов. Но сейчас у неё были все данные, и вывод всё равно оставался болезненно нелогичным. Экспедиция была важной. Год на другом конце света мог дать ей материал, ради которого любой антрополог согласился бы отменить отпуск, сон и большую часть человеческих контактов. Научная значимость проекта не вызывала сомнений. Однако где-то за грудиной, в том месте, которое Темперанс предпочитала объяснять биохимией, а не чувствами, поднималось тяжёлое, почти физическое сопротивление. Она не хотела уезжать. Не теперь. Не так. … Пять лет назад сотрудничество с Сили Бутом казалось вынужденным компромиссом. Агент ФБР был слишком эмоционален, слишком уверен в собственных инстинктах и слишком часто употреблял слово «чутьё» так, будто оно имело доказательную ценность. Для судебного антрополога, привыкшего к костям, лабораторным данным и точным формулировкам, подобный подход выглядел почти оскорблением научного метода. Но со временем именно этот человек стал тем, кто умел переводить её выводы на язык живых, кто видел за останками не только причину смерти, но и разрушенную семью, недосказанную историю, чужую боль. Он раздражал её, спорил, перебивал, называл Кости, приводил в бешенство нелепыми аналогиями — и каким-то невозможным образом стал постоянной величиной в её жизни. Темперанс опустила взгляд на билет. Год. Двенадцать месяцев без его голоса рядом, без споров в машине, без быстрых взглядов через стол для вскрытий, без привычного «пошли, Кости», произнесённого так, словно в этих двух словах уже содержался весь план действий. Ей казалось, что она достаточно сильна, чтобы уехать. Рациональный человек должен был выбрать научную возможность, особенно если альтернатива не имела чётко сформулированной перспективы. Но чем ближе становилась посадка, тем яснее доктор Бреннан понимала: она не убегает к работе. Она убегает от него. … Анжела Монтенегро заметила это раньше, чем подруга успела признаться хотя бы самой себе. Художница стояла немного в стороне, рядом с Джеком Ходжинсом, и делала вид, что проверяет сумку, хотя на самом деле наблюдала за напряжённой фигурой антрополога. В лаборатории Темперанс могла держаться безупречно: сухой голос, точные выводы, железная логика. Но сейчас её плечи были слишком неподвижны, пальцы слишком крепко сжимали посадочный талон, а взгляд слишком часто возвращался к входу в терминал. — Бреннан, — тихо позвала Анжела, подходя ближе. — Ты уже десять минут смотришь туда, будто ждёшь, что через эти двери войдёт ответ на главный вопрос Вселенной. Темперанс моргнула, словно только сейчас заметила подругу. — Я не смотрю туда целенаправленно. Это просто направление моего взгляда. — Конечно, — мягко сказала художница. — А я просто случайно умею читать выражение твоего лица лучше, чем ты думаешь. Антрополог сжала губы. Она могла бы возразить, объяснить, что мимические реакции не являются достаточным основанием для эмоциональных выводов без дополнительной проверки. Обычно именно так и поступила бы. Но сейчас сил на защитную рациональность почти не осталось. — Я не должна была соглашаться, — произнесла она наконец. Голос вышел тише, чем хотелось. — На экспедицию. На год. На всё это. Анжела осторожно взяла её за локоть и отвела на пару шагов в сторону, подальше от потока пассажиров. — Из-за Бута? Темперанс резко подняла голову, но отрицание застряло в горле. Взгляд подруги был не насмешливым, не торжествующим, а удивительно бережным. Именно поэтому сопротивляться оказалось труднее. — Он с Ханной, — сказала доктор Бреннан после паузы. — Она красива, умна, социально адаптирована и, судя по его поведению, делает его счастливым. — Милая… — Я не имею права вмешиваться. Это было бы неэтично. Кроме того, он… он пытался. Тогда. Он сказал мне, что готов рискнуть, а я отказала. Я дала ему фактическое основание двигаться дальше. Анжела вздохнула так, будто перед ней лежала не сложная эмоциональная ситуация, а очень упрямый, очень любимый человек, который снова пытается разобрать сердце по пунктам. — Ты говоришь так, будто любовь — это договор с подписью и датой окончания. — Любовь — это комплекс нейрохимических процессов, включающий дофамин, окситоцин, вазопрессин… — Нет, — перебила художница, но без раздражения. — Сейчас нет. Не прячься за термины. Не от меня. Темперанс отвела взгляд. Толпа двигалась мимо, люди прощались, обнимались, спешили к выходам. У кого-то расставание длилось несколько минут. У неё — уже несколько лет. — Я думаю, что люблю его, — сказала она наконец. Слова дались тяжело, почти с болью. — Возможно, давно. Вероятно, дольше, чем готова была признать. И если я сейчас улечу, это будет не научным решением. Это будет бегством. Анжела смягчилась мгновенно. Она обняла подругу, не слишком крепко, оставляя возможность отстраниться, но Темперанс не отстранилась. Наоборот — застыла на секунду, а потом почти неловко позволила себе опереться лбом о плечо художницы. — Тогда не беги, — тихо сказала Монтенегро. — Ты можешь быть гениальным антропологом, можешь спорить с каждым человеком в радиусе десяти метров, можешь не верить в половину того, во что верим мы, но ты не обязана ломать себе жизнь только потому, что однажды испугалась. — Я не испугалась, — автоматически возразила Темперанс. — Испугалась. Просто назвала это рациональным выбором. Это было настолько точно, что ответить оказалось нечем. … Неподалёку Ходжинс пытался выглядеть занятым, но взгляд энтомолога постоянно возвращался к ним. Чуть дальше стоял Винсент Найджел-Мюррей с сумкой через плечо и таким выражением лица, словно собирался выдать факт о миграции птиц или об истории международных аэропортов, но вовремя понял, что момент неподходящий. Лэнс Свитс, пришедший проводить их, держался рядом с Камиллой Сароян. Молодой психолог почти не вмешивался, зато наблюдал слишком внимательно — профессионально и по-человечески одновременно. — Он приедет? — спросила Анжела. Темперанс выпрямилась. На её лице снова появилась попытка контроля, но глаза выдавали слишком многое. — Я не знаю. Он сказал, что провожать меня будет неправильно. — Для Бута «неправильно» обычно значит «слишком больно». … Доктор Бреннан хотела ответить, но в этот момент взгляд сам собой метнулся к стеклянным дверям. Что-то изменилось в потоке людей. Не объективно — терминал продолжал жить, пассажиры продолжали идти, охрана продолжала смотреть по сторонам, — но для неё пространство резко сузилось. Из толпы вышел Сили Бут. Он был без формальной брони федерального агента, но всё равно выглядел человеком, привыкшим входить туда, где опасно. Напряжённые плечи, уверенный шаг, взгляд, который сразу нашёл её среди десятков чужих лиц. На секунду Темперанс показалось, что в груди остановился весь биологический механизм, ответственный за дыхание. Бут тоже замер. Не потому, что не знал, зачем пришёл. Скорее наоборот — потому что знал слишком хорошо. Анжела отступила первой. Ни слова, ни лишнего жеста — просто тихо освободила между ними пространство. Ходжинс перестал делать вид, что занят багажом. Свитс опустил глаза с тем выражением, с каким человек понимает: сейчас терапевтическая интерпретация не нужна. Кэм, стоявшая чуть поодаль, сжала губы, но не вмешалась. Темперанс сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Посадочный талон смялся в пальцах. — Бут, — сказала она. Он подошёл ближе. В его лице было всё, что он обычно прятал за шутками, приказами и католическим упрямством: страх, нежность, усталость, надежда. Он смотрел не на билет, не на чемодан, не на табло вылета. Только на неё. — Кости, — произнёс агент, и прозвище прозвучало не как привычная шутка, а как-то единственное слово, которое удерживало их обоих на месте. — Я пытался не приезжать. — Почему? — Потому что обещал себе уважать твой выбор. Потому что если ты хочешь уехать, я не должен стоять здесь и делать это тяжелее. Темперанс судорожно вдохнула. Слова были простыми, но именно простота ударила сильнее всего. — Мой выбор основан на неполных данных. Уголок его рта дрогнул — почти улыбка, почти боль. — Ты сейчас говоришь о чувствах как о лабораторном отчёте? — Да. И нет. Я… плохо умею говорить об этом иначе. Бут подошёл ещё ближе, но не коснулся её. Он всегда умел нарушать границы, когда спорил с подозреваемыми, и удивительно точно чувствовал те, что касались её боли. — Тогда скажи как умеешь. Темперанс посмотрела на него. В аэропорту было слишком светло, слишком шумно, слишком много свидетелей. И всё же этот момент казался интимнее любой тишины. — Я не хочу уезжать, — произнесла она. — Не потому, что экспедиция потеряла научную ценность. Она не потеряла. А потому, что я использую её как способ избежать эмоционального риска. Это поведение нерационально, хотя я долго пыталась доказать обратное. Бут молчал. Только челюсть напряглась, как у человека, которому очень трудно не перебить. — Я думаю, что люблю тебя, — добавила Темперанс почти шёпотом. — И, возможно, поняла это слишком поздно. В его глазах что-то изменилось. Словно долгие месяцы сдержанности, чужих решений и попыток жить правильно дали трещину. — Кости… — Но есть Ханна, — быстро сказала она, будто если не произнесёт это сразу, то не сможет вообще. — Я не хочу причинять боль человеку, который не виноват в том, что я слишком медленно понимаю собственные чувства. Бут закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них уже не было прежней растерянности. Только решение, которое он, похоже, принял ещё до того, как вошёл в терминал. — С Ханной я должен поговорить. Честно. И это моя ответственность, не твоя. — Ты любишь её? Вопрос прозвучал сухо, но пальцы у Темперанс дрожали. … Агент ФБР ответил не сразу. Он смотрел на женщину перед собой так, будто ложь была бы хуже выстрела. — Я пытался построить жизнь, в которой не болит то место, где ты сказала «нет», — признался он. — Ханна хорошая. Она не заслуживает обмана. Но когда я узнал, что ты улетаешь на год, я понял: если сейчас промолчу, буду жалеть всю жизнь. Темперанс моргнула. Её лицо оставалось почти спокойным, но в глазах появилась влага. — Я боюсь, — сказала она вдруг. — Это иррационально, но страх реален. Люди уходят. Родители ушли. Расс ушёл. Те, кто обещает остаться, не всегда остаются. Лицо Бута смягчилось окончательно. Он поднял руку и осторожно коснулся её щеки. — Я не твой отец, Кости. — Я знаю. — И не Расс. — Знаю. — Тогда послушай меня. Я люблю тебя. Давно. Так давно, что уже устал делать вид, будто могу просто быть рядом и не хотеть большего. На этот раз расстояние между ними исчезло само. Темперанс шагнула первой — неловко, почти испуганно, но решительно. Бут обнял её так, словно наконец получил право держать, не оправдываясь дружбой, партнёрством или защитным инстинктом. Поцелуй не был мягким. В нём было слишком много упущенных лет, слишком много недосказанности, слишком много боли, которую оба слишком долго называли другими именами. Где-то рядом Анжела тихо всхлипнула. Ходжинс что-то пробормотал себе под нос, вероятно, о том, что наконец-то Вселенная перестала вести себя как идиотка. Но ни Темперанс, ни Бут этого уже не слышали. Когда они отстранились, агент прижался лбом к её лбу. — Не уезжай, — сказал он хрипло. — Пожалуйста. Темперанс закрыла глаза. Впервые за много месяцев внутри стало не легче, нет, но честнее. — Я не уеду, — ответила она. Телефон зазвонил резко, почти оскорбительно. Звук разрезал момент так внезапно, что Бреннан вздрогнула. Аппарат лежал в кармане пальто; она достала его машинально, ещё не успев вернуться из того пространства, где существовали только руки Бута и его голос. На экране не отразилось имя. Только неизвестный номер. Агент мгновенно изменился. Мягкость исчезла. Взгляд стал острым. — Не отвечай. Но палец уже коснулся кнопки. В трубке не было голоса. Только короткая пауза, почти пустая. Потом — звук, который Бут узнал раньше, чем успел осознать. Слишком сухой, слишком далёкий, слишком знакомый. Выстрел. … Тело Темперанс дёрнулось так, будто невидимая сила ударила её сбоку. На светлой ткани пальто мгновенно расплылось тёмное пятно у плеча. Почти одновременно второй удар пришёл ниже — в область живота, резкий, глухой, сбивший дыхание. Её глаза расширились от непонимания, не от страха даже, а от попытки мозга объяснить то, что тело уже знало. — Бут?.. — выдохнула она. Он поймал её прежде, чем она рухнула на пол. — Кости! — крикнул агент так, что несколько человек рядом пригнулись инстинктивно. — Всем вниз! Стрелок! Терминал взорвался паникой. Кто-то закричал, кто-то бросился к стойкам, чемоданы покатились по полу, охрана рванулась к источнику хаоса, но для бывшего снайпера всё сузилось до женщины в его руках. Он опустился на колени, одной рукой поддерживая её голову, другой прижимая ладонь к ране на плече. Кровь шла слишком быстро. Слишком горячая. Слишком настоящая. — Смотри на меня, — приказал Бут, стараясь удержать голос твёрдым. — Кости, смотри на меня. Не закрывай глаза. Темперанс попыталась вдохнуть, но воздух сорвался с губ влажным, болезненным звуком. — Больно… — прошептала она с почти детским удивлением. — Почему… так сильно?.. — Потому что тебя ранили. Но ты слышишь меня? Ты жива. Ты со мной. Эй, Кости, ты со мной. Анжела уже была рядом, бледная, с перекошенным от ужаса лицом. Ходжинс кричал кому-то вызвать скорую и перекрыть выходы. Кэм, действуя быстрее всех, упала на колени с другой стороны и оценила вторую рану. В её взгляде промелькнуло то, что Бут видеть не хотел: профессиональное понимание масштаба повреждений. — Давление на живот, — резко сказала Сароян. — Немедленно. Бут, плечо не отпускай. Анжела, найди аптечку, любую. Джек, скажи охране: возможны два направления выстрела. Пусть проверяют верхние уровни и парковку. — Два? — переспросил Ходжинс, уже разворачиваясь. — Повреждения не соответствуют одной линии, — бросила судмед-эксперт. — Двигайся! Бут едва слышал их. Он видел только лицо Темперанс, слишком быстро теряющее цвет. — Ты не имеешь права делать это сейчас, — сказал он, прижимая ладонь сильнее. — Слышишь? Ты только что сказала, что не улетишь. Ты не можешь сразу после этого уйти в кому или ещё какую-нибудь чёртову научно объяснимую дрянь. Она попыталась улыбнуться. Получилось плохо. — Кома… не является… выбором пациента… — Не умничай, Кости. Просто дыши. Её пальцы вцепились в рукав его пиджака, слабо, но отчаянно. В этом движении было больше страха, чем в словах. Бут наклонился ниже. — Я здесь. Я никуда не уйду. — Не… бросай… Фраза оборвалась. Голова Темперанс тяжело легла ему на руку, глаза начали закрываться. — Нет. Нет, нет, нет. Кости! Темперанс! Он потряс её осторожно, но ответа почти не было. Только слабое движение губ, будто она всё ещё пыталась удержаться за его голос.

***

Сирены приближались. Вдалеке кто-то из охраны выкрикивал команды, пассажиров оттесняли к стенам, по полу тянулись следы крови. Лэнс Свитс стоял в нескольких шагах, белый как бумага, но уже говорил по телефону с ФБР, сообщая детали, которые успел заметить: неизвестный звонок, синхронный звук, паника, возможная снайперская позиция. Винсент Найджел-Мюррей дрожал, но держал в руках окровавленный шарф, которым Кэм пыталась усилить давление на рану. Никто из них не был готов к тому, что мир может переломиться за одну секунду. … Санитары ворвались в терминал вместе с полицейскими. Дальше всё стало фрагментами: носилки, вопросы, резкие команды, кислородная маска, руки, отрывающие Бута от тела Бреннан, его собственный голос, требующий пустить его в машину. Кэм говорила с медиками быстро, чётко, профессионально, перечисляя предполагаемые повреждения. Анжела плакала беззвучно, зажав ладони у рта. Ходжинс, стоя рядом с ней, смотрел не на носилки, а вверх — туда, где мог быть стрелок. Когда Темперанс увозили, Бут шёл рядом до последнего, пока один из парамедиков не преградил путь. — Сэр, вы не можете ехать здесь, если будете мешать работе. — Я федеральный агент. — Сейчас вы человек, покрытый кровью пациентки. Либо садитесь впереди и молчите, либо остаётесь. Бут хотел сорваться. Уже почти сорвался. Но взгляд Кэм остановил его сильнее приказа. — Сили, — сказала она тихо, но жёстко. — Если хочешь помочь ей — не мешай им. Он сел впереди. … И всю дорогу до больницы слышал за спиной только аппаратуру, голоса медиков и собственное сердце, которое билось так, будто пыталось удержать её вместо её собственного.

***

Коридор отделения неотложной хирургии был слишком белым. Слишком чистым. Слишком спокойным для места, где несколько дверей отделяли живых от мёртвых. Бут сидел напротив операционной и смотрел на свои руки. Кровь засохла между пальцами, въелась под ногти, испачкала манжеты рубашки. Он не знал, сколько раз медсестра предлагала ему умыться. Не помнил, кто забрал его пистолет, кто задавал первые вопросы, кто принёс стакан воды, к которому он так и не притронулся. Время после выстрела превратилось в набор обрывков, и единственное, что оставалось постоянным, — красная лампа над дверью. Операция продолжалась. Значит, она ещё жива. Эта мысль была тонкой нитью. Бут держался за неё с таким отчаянием, с каким в армии держались за связь во время проваленной операции. Пока горит лампа — хирурги борются. Пока борются — есть шанс. Пока есть шанс — он не имеет права развалиться. Анжела подошла первой. Она села рядом, не задавая глупых вопросов. В её глазах было столько страха, что агенту стало почти больно смотреть. — Кэм внутри, — сказала художница тихо. — Она добилась, чтобы её пустили как консультанта. Не оперирует, но помогает с данными по траектории и повреждениям. Бут кивнул. Голос нашёлся не сразу. — Кто стрелял? — ФБР проверяет записи камер. Охрана аэропорта перекрыла несколько зон, но стрелок успел уйти. Или стрелки. Он медленно повернул голову. — Стрелки? Анжела сжала пальцы. — Кэм сказала, линии не совпадают. Джек тоже так думает. Один выстрел связан со звонком — это похоже на Бродски. Слишком похоже. Но второй… другой угол, другая позиция. И есть ещё кое-что. — Что? Она сглотнула. — На телефон Бреннан пришёл не просто звонок. Номер был замаскирован. Свитс уже передал аппарат техникам. Джек сказал, что такая подмена может быть сложнее обычной. Не уровень Бродски. Бут закрыл глаза. Внутри всё похолодело. — Пелант. Имя прозвучало почти беззвучно, но Анжела услышала. Её лицо стало ещё бледнее. — Мы пока не знаем. — Зато я знаю. Бродски стреляет, потому что считает себя солдатом с миссией. Пелант играет. Он бы сделал так, чтобы я успел понять, что это ловушка, но не успел её остановить. Художница хотела возразить, но не смогла. Слишком многое совпадало с тем, чего они ещё не понимали до конца: странные цифровые следы, исчезающие данные, чужое присутствие в системах, слишком точные удары по тем местам, где команда чувствовала себя защищённой. — Она говорила тебе что-нибудь? — спросил Бут резко. — До аэропорта. О Бродски. О Пеланте. О деле. Что-нибудь, что могло вывести их на неё? Анжела посмотрела на закрытую дверь операционной. — О деле — немного. Она подозревала, что Бродски мог быть не единственной угрозой. Что кто-то использует его методы или подталкивает его. Но больше она говорила не об этом. — О чём? Монтенегро помолчала. Она ненавидела такие моменты: когда чужая тайна могла стать единственным утешением или последним ножом. — О тебе. Бут застыл. — Анжела… — Нет, послушай. Я не собиралась рассказывать, потому что это было её. Но если она… — голос дрогнул, и художница заставила себя продолжить: — Если она сейчас борется за жизнь, ты должен знать. Она хотела отказаться от экспедиции. Не сегодня утром. Не после того, как увидела тебя. Раньше. Просто не знала, имеет ли право. Он сжал окровавленные пальцы. — Из-за Ханны. — Из-за тебя. Ханна была частью этого, но не главной. Брен боялась, что ты выбрал другую жизнь, потому что она сама когда-то оттолкнула тебя. Она считала, что не имеет права приходить и всё ломать. Бут усмехнулся — коротко, без радости. — Конечно, она считала. Кости может решить, что не имеет права на собственное сердце, если не найдёт для него научного обоснования. Анжела коснулась его плеча. — Она сказала, что любит тебя. Он резко вдохнул. Не потому, что не слышал этого в аэропорту. Слышал. Будет слышать до конца жизни. Но услышать это от другого человека, в холодном коридоре, пока хирурги держат её между жизнью и смертью, оказалось почти невыносимо. — Я должен был сказать раньше, — выдавил он. — Должен был не ждать, не пытаться быть благородным, не прятаться за Ханной, за армией, за работой. Я знал. Я всё знал. — Сили… — Я обучен видеть угрозы, Анж. Я должен был заметить. Звонок. Позицию. Поведение толпы. Хоть что-то. — Ты не мог знать. Он посмотрел на неё так, что художница замолчала. — Это неправда. Я мог. Я просто был занят тем, что впервые за много лет получил то, чего хотел. Сзади послышались шаги. Ходжинс подошёл с двумя стаканами кофе, один протянул Анжеле, второй поставил рядом с Бутом, даже не спрашивая, будет ли тот пить. На лице учёного не было привычного возбуждения от разгадки. Только ярость, плотно сжатая под внешним контролем. — ФБР забрало записи камер, но я сделал копию части потока, прежде чем они закрыли доступ лаборатории, — сказал он. — Не смотри на меня так. Я женат на Анжеле. У меня есть иммунитет от осуждения за технически сомнительные поступки. — Джек, — устало сказала Монтенегро. — Что видно? — спросил Бут. — Пока мало. Но Кэм была права. Первая траектория могла идти с верхнего уровня парковки или из технической галереи напротив зоны вылетов. Вторая — ниже и ближе. Не один стрелок. Либо два человека, либо один выстрел был дистанционно синхронизирован, что звучит безумно, но после всего, что мы видели, я уже не исключаю безумные варианты. — Бродски и Пелант, — сказал агент. Ходжинс провёл ладонью по лицу. — Бродски — да, его стиль. Звонок как приманка, точность, попытка вывести тебя из равновесия. Но Пелант… мы пока даже официально не понимаем, насколько он глубоко залез в наши системы. Он мог подменить номер. Мог знать расписание. Мог знать, где вы будете стоять. Мог подстроить так, чтобы Бродски считал цель своей. — Целью был я. — Нет, — жёстко сказал Ходжинс. — Целью была она. Бут поднял взгляд. Энтомолог не отступил. — Если бы они хотели убить тебя, ты бы сейчас лежал там. Ты стоял открыто. Профессиональный стрелок не промахнулся бы на таком расстоянии. Они били по Бреннан, потому что знали, что это ударит по тебе сильнее. И по всем нам. Слова попали точно. Бут отвернулся к двери операционной, и на несколько секунд в коридоре стало тихо. — Паркер, — произнёс он вдруг. Анжела нахмурилась. — Что? — Если они бьют по тем, кто важен мне, следующий может быть Паркер. Ходжинс мгновенно выпрямился. — Я позвоню в ФБР. Пусть поставят охрану. — Уже, — раздался голос Свитса. Молодой психолог подошёл к ним с телефоном в руке. Обычно Лэнс выглядел слишком юным для тех чудовищных разговоров, которые вёл с преступниками и жертвами, но сейчас его лицо стало почти взрослым до старости. — Я связался с отделом. Паркера заберут из школы люди Кэролайн Джулиан и отвезут в безопасное место. Ребекка предупреждена, но без деталей, чтобы не вызвать панику. Бут кивнул, но облегчения не почувствовал. — Спасибо. Свитс присел напротив него. — Бут, я понимаю, что сейчас ты не хочешь слышать психологический анализ… — Тогда не начинай. — Хорошо. Тогда скажу как человек. Она не пострадала из-за того, что ты любишь её. Она пострадала из-за людей, которые решили использовать любовь как оружие. Это не одно и то же. Агент смотрел на него долго. В другое время он бы отшутился, рявкнул или велел мальчишке не лезть в голову. Сейчас сил на привычную оборону не было. — Когда дверь откроется, — сказал он глухо, — если Кэм выйдет и скажет, что она не выжила, никакой анализ не поможет. — Я знаю, — тихо ответил Свитс. Эта честность оказалась лучше утешения. Винсент Найджел-Мюррей стоял у стены, сжимая ремень сумки. Он выглядел так, будто хотел быть полезным и боялся сказать лишнее. Через несколько минут британец всё же подошёл ближе. — Я… простите. Возможно, это совершенно неуместно, но при массивной кровопотере решающим фактором является скорость хирургического вмешательства, а её доставили очень быстро. Кроме того, доктор Бреннан физически крепче, чем кажется. У неё высокая мышечная выносливость, хорошая адаптация к стрессу, и… — он запнулся, увидев взгляд Бута. — Я пытаюсь сказать, что статистически у неё есть шанс. Бут неожиданно кивнул. — Спасибо, Винсент. Молодой учёный моргнул, будто не ожидал благодарности, и отступил назад. Анжела посмотрела на него мягче, Ходжинс — с той мрачной нежностью, которую обычно прятал за теориями заговора. … Часы на стене показывали время, но никто уже не воспринимал цифры. Время в больничных коридорах перестаёт быть линейным. Оно растягивается от звука шагов до скрипа двери, от каждого звонка телефона до каждого взгляда медсестры, которая проходит мимо и ничего не говорит. Макс Кинан приехал спустя час после начала операции. Его лицо было страшным в своей неподвижности. Он не кричал, не угрожал, не требовал информации — и именно это пугало сильнее. Отец Бреннан подошёл к Буту, посмотрел на кровь на его рубашке и всё понял без объяснений. — Она была в сознании? — спросил Макс. Агент поднялся. Ноги слушались плохо. — Несколько минут. Потом отключилась. — Что сказала? Бут сглотнул. — Просила не бросать её. На лице Макса что-то дрогнуло. Он отвернулся, но не успел скрыть боль. — Чёрт. Это было всё, что он произнёс. Потом сел у стены, тяжело, как человек, которому снова напомнили обо всех грехах прошлого. … Рас появился позже, взволнованный, потерянный, с таким видом, будто дорога до больницы заняла не час, а целую жизнь. Он хотел спросить о сестре, но слова застряли. Бут коротко рассказал то, что мог. Макс не смотрел на сына. Рас не решался смотреть на отца. В обычный день эта семейная трещина заняла бы всё внимание Темперанс. Сейчас же сама Темперанс лежала за закрытыми дверями, и все их старые обиды внезапно стали мелкими, почти неприличными. Когда створки операционной наконец распахнулись, коридор поднялся разом. Анжела вскочила первой, Ходжинс придержал её за руку, Свитс шагнул вперёд, Макс выпрямился так резко, будто готов был идти в бой. Но Бут не бросился. Он встал медленно. Слишком многое зависело от лица Камиллы Сароян. Кэм вышла в хирургической шапочке, уставшая, бледная, с тёмными кругами под глазами. Профессиональная собранность держалась на ней как броня, но Бут знал эту броню. И видел, что под ней всё трещит. — Она жива, — сказала руководитель отдела сразу. Кто-то всхлипнул. Анжела закрыла лицо ладонями. Ходжинс выдохнул так, будто до этого не дышал. Макс качнулся назад и ухватился за стену. Бут не почувствовал облегчения. Не полностью. Потому что Кэм ещё не закончила. — Операция была тяжёлой, — продолжила судмед-эксперт. — Сквозное ранение брюшной полости. Пуля прошла под углом, задела мягкие ткани, вызвала сильное внутреннее кровотечение, но основные органы повреждены меньше, чем мы боялись. Это хорошая часть. — А плохая? — спросил агент. Сароян посмотрела ему прямо в глаза. — Второй выстрел пришёлся в плечевой пояс. Пуля фрагментировалась при контакте с костью. Раздроблены участки лопатки и проксимального отдела плечевой кости. Один осколок повредил сосуд, другой задел лёгкое. Хирурги остановили кровотечение, удалили большую часть фрагментов, стабилизировали состояние. — Большую часть? — жёстко переспросил Макс. — Несколько микрофрагментов пока оставлены. Их извлечение сейчас опаснее, чем наблюдение. Решение будут пересматривать позже. Бут сделал шаг ближе. — Когда я смогу её увидеть? Кэм не ответила сразу. И этого хватило, чтобы страх вернулся, острый и холодный. — Сили… — Не делай так. Просто скажи. Сароян устало сняла шапочку. — Во время операции её сердце дважды останавливалось. В общей сложности на две минуты семнадцать секунд. Реанимационные мероприятия были успешными, но из-за кровопотери, травматического шока и гипоксии мозг мог пострадать. Сейчас она в послеоперационной коме. Подключена к ИВЛ. Состояние критическое, но стабильное настолько, насколько это возможно в первые часы. Слова падали одно за другим, как инструменты на металлический поднос. — Кома, — повторил Бут. — Да. — Она проснётся? Кэм сжала губы. В этом жесте было больше ответа, чем в словах. — Мы не знаем. Первые сутки будут решающими. Потом — следующие. Невролог должен оценить реакцию, когда снизят седативную поддержку. Но сейчас рано говорить о прогнозах. Макс тихо выругался. Рас сел обратно, будто ноги перестали держать. Анжела прижалась к Ходжинсу, и тот обнял её обеими руками. Бут продолжал стоять перед Кэм. — Мне нужно к ней. — Её переведут в реанимацию. Правила посещений строгие. — Кэм. Она выдержала его взгляд несколько секунд, потом устало выдохнула. — Я поговорю с лечащим врачом. Возможно, тебя пустят на несколько минут. Одного. Остальные увидят её позже, по очереди, если состояние позволит. — Я останусь. — Сили… — Нет. Я не уйду домой. Не сяду в машину. Не буду спать в чёртовой комнате ожидания, пока она лежит там одна. Попроси поставить раскладушку, кресло, что угодно. Я останусь рядом. — Реанимация — не гостиница. — Я не прошу обслуживание номеров. Кэм посмотрела на него долго. Потом кивнула. — Я попробую. … В этот момент телефон Бута завибрировал. Звук был негромким, но все в коридоре будто услышали его одновременно. После звонка, с которого началась стрельба, любой телефонный сигнал стал угрозой. Агент достал аппарат. На экране высветилось имя Ханны. Он смотрел на него несколько секунд. Раньше это имя означало попытку жить дальше. Сейчас — долг, который нельзя было больше откладывать. Анжела отвела взгляд. Свитс напрягся. Ходжинс тихо выругался себе под нос. Бут ответил. — Да. Голос Ханны был взволнованным, слишком живым для стерильной тишины больничного коридора. — Сили, я только что узнала. Господи, что случилось? В новостях говорят о стрельбе в аэропорту. Это правда? Темперанс ранена? Он закрыл глаза. Даже сейчас она не заслуживала лжи. — Да. Она в больнице. Состояние критическое. — Я приеду. — Нет. Пауза на другом конце линии стала острой. — Что значит «нет»? Бут посмотрел на закрытые двери, за которыми должны были готовить перевод Бреннан в реанимацию. — Нам нужно поговорить, Ханна. Но не здесь. И не сейчас у дверей палаты. — Сили… — Я был несправедлив к тебе, — сказал он тихо. — И должен сказать это лично. Она молчала несколько секунд. Ханна была умной женщиной. Достаточно умной, чтобы услышать то, что он ещё не произнёс. — Ты любишь её. Это не было вопросом. Бут провёл ладонью по лицу, оставив на коже слабый след засохшей крови. — Да. На другом конце линии стало очень тихо. — Я поняла, — сказала Ханна наконец. Голос дрогнул, но не сломался. — Тогда сначала будь там, где должен быть. Потом поговорим. — Мне жаль. — Я знаю. Связь оборвалась. … Бут опустил телефон. Никто не сказал ни слова. Даже Свитс, который мог бы найти объяснение любой эмоциональной катастрофе, промолчал. Иногда молчание было единственной честной реакцией. Кэм вернулась через несколько минут. — Пять минут, — сказала она. — Только ты. Не трогаешь аппаратуру, не споришь с медсёстрами, не пытаешься допрашивать врачей у её койки. Если давление упадёт — тебя выведут. — Понял. — Нет, Сили. Я серьёзно. Он посмотрел на неё. — Я тоже.

***

Путь до реанимации оказался коротким, но Буту показалось, что он идёт через всю свою жизнь. Мимо поста медсестёр, мимо стеклянных перегородок, мимо чужих трагедий, подключённых к мониторам и трубкам. Кэм остановилась у двери, положила руку на ручку и вдруг задержалась. — Она выглядит хуже, чем ты готов увидеть, — сказала судмед-эксперт тихо. — Я всё равно должен. — Знаю. Дверь открылась. … Темперанс лежала неподвижно среди проводов, датчиков и трубок, и на долю секунды Бут почти не узнал её. Слишком бледная кожа, повязки, аппарат ИВЛ, равномерный писк монитора, прозрачная трубка, уходящая к губам. Её волосы убрали назад, на плече виднелся массивный слой перевязочного материала, под одеялом угадывалась фиксация послеоперационной зоны. Женщина, которая могла спорить с ним над трупом, перебивать прокурора, упрямо идти в заброшенный дом без ожидания подкрепления и смотреть убийцам в лицо без страха, сейчас казалась пугающе хрупкой. Бут подошёл медленно. Стул стоял рядом с койкой. Он сел, будто если сделает это слишком резко, нарушит тонкую границу между жизнью и смертью. Некоторое время просто слушал аппарат, помогающий ей дышать. — Привет, Кости, — сказал он наконец. Голос сорвался почти сразу. — Ты, наверное, сказала бы, что разговор с пациентом в коме не имеет доказанной эффективности. Или что выборка исследований недостаточно репрезентативна. Монитор продолжал пищать ровно. Он взял её руку. Осторожно, боясь задеть катетер. Пальцы были холоднее, чем должны. — Но ты всё равно меня послушай. Потому что я здесь главный по упрямству, когда ты без сознания. Горло сжалось. Бут наклонился ниже, большим пальцем едва касаясь её кожи. — Я поговорю с Ханной. Всё сделаю правильно. Не потому, что ты попросила. Ты бы как раз сказала, что это моё решение и моя этическая обязанность. Так вот — да. Моя. Я больше не буду прятаться за неправильными выборами. Ты слышишь? Я останусь. Сколько нужно. Он замолчал, вслушиваясь в звуки аппаратов. — Ты сказала, что боишься, что тебя бросят, — продолжил агент тише. — И я не знаю, как исправить то, что сделали с тобой раньше. Я не могу вернуться в прошлое и остановить твоих родителей. Не могу заставить Расса быть рядом тогда, когда ты в нём нуждалась. Не могу стереть все те годы, когда ты решила, что безопаснее никого не ждать. Но сейчас я могу одно: быть здесь. И я буду. Он осторожно поднёс её руку к губам. — Только проснись, Кости. Пожалуйста. Проснись и поспорь со мной. Скажи, что я неправильно употребил термин. Скажи, что любовь — это химия. Скажи что угодно. Только вернись. … За стеклом Кэм стояла рядом с врачом и делала вид, что обсуждает показатели. На самом деле она смотрела на Бута и впервые за долгое время не знала, как отделить профессиональную дистанцию от личной боли. В коридоре ждали остальные: Анжела с покрасневшими глазами, Ходжинс с ноутбуком и злостью вместо страха, Свитс с телефоном, на который продолжали приходить сообщения от ФБР, Макс, неподвижный и опасно тихий, Рас, потерянный и виноватый, Винсент, не находящий ни одного факта, который мог бы сделать происходящее легче. Где-то за пределами больницы специалисты уже разбирали записи камер. Где-то в цифровом шуме прятался номер, с которого позвонили Бреннан. Где-то человек, нажавший на спуск, считал свой выстрел идеальным. А кто-то другой, возможно, наблюдал за хаосом с холодным удовлетворением, потому что игра только началась. Бут сидел рядом с женщиной, которую чуть не потерял в тот самый миг, когда наконец получил шанс не отпускать её. Он не знал, проснётся ли она завтра. Не знал, сколько крови ещё потребуется, сколько операций, сколько ночей у аппаратов, сколько лжи и ловушек оставили Бродски и Пелант. Но одно он знал так ясно, как никогда раньше: это больше не просто дело. Это была война. И теперь он не собирался отступать.