Кости. Другая версия событий.

Прошло несколько недель с того дня, когда аэропорт превратился в место, где жизнь доктора Темперанс Бреннан почти оборвалась. Реанимационная палата постепенно стала для Сили Бута чем-то средним между наблюдательным пунктом, исповедальней и домом, к которому он не имел права привыкать. Здесь всё было чужим: стерильный воздух, белые стены, ровный писк мониторов, приглушённые шаги медсестёр за стеклом, запах антисептика, от которого першило в горле. И только она — неподвижная, бледная, подключённая к аппаратам — оставалась единственной точкой, ради которой федеральный агент не уходил. Он спал урывками, если это вообще можно было назвать сном. Иногда проваливался в тяжёлую темноту прямо в кресле рядом с койкой, просыпался от каждого изменения звука аппарата и мгновенно вскакивал, ожидая увидеть худшее. Врачи повторяли, что состояние критическое, но стабильное. Бывший снайпер уже ненавидел это выражение. В нём было слишком много осторожности и слишком мало надежды. Критическое — значит, она всё ещё может умереть. Стабильное — значит, не умирает прямо сейчас. Ни одно из этих слов не давало того, что он хотел услышать: она проснётся.

***

Каждое утро мужчина открывал её ноутбук — тот самый, который забрал из кабинета в Джефферсоновском институте с разрешения Камиллы Сароян. Сначала он искал заметки, которые могли относиться к Бродски, Пеланту или странному звонку перед выстрелом. Потом обнаружил черновики новой книги: сцены, наброски диалогов, фрагменты рассуждений, сухие пометки о поведении персонажей, которые неожиданно слишком многое говорили о самой писательнице. Специалист по костям никому не показывала такие материалы до завершения работы. Даже Анжеле — не всегда. Но теперь агент читал их вслух. Не потому, что верил в чудо безоговорочно. Он был католиком, солдатом, следователем и человеком, который видел слишком много смертей, чтобы легко доверять красивым словам. Но если существовал хотя бы ничтожный шанс, что где-то под закрытыми веками женщина слышит его голос, отец Паркера собирался использовать этот шанс до конца. — «Антрополог знала: мёртвые не лгут», — прочитал он хрипло, проведя большим пальцем по краю ноутбука. — «Лгут только живые, когда боятся, любят или пытаются выжить». Бут посмотрел на её лицо. Ресницы не дрогнули. Пальцы не шевельнулись. Монитор продолжал отмерять ровный ритм, словно всё в мире сводилось к этим коротким звукам. — Хорошая фраза, Кости, — сказал он тихо. — Мрачная, но хорошая. Хотя ты бы сказала, что она не мрачная, а эмпирически обоснованная. Ответа не было. Он закрыл глаза на секунду, заставляя себя дышать ровнее. За эти недели мужчина научился разговаривать с молчанием так, будто оно могло однажды вернуть ему её голос. Рассказывал о деле, о Паркере, о том, что Ходжинс снова спорил с техниками ФБР из-за доступа к записям аэропорта, а художница грозилась взломать систему больничного телевидения, если ей не дадут поставить в палате нормальную музыку. Говорил о Ханне — честно, без деталей, которых антрополог не могла сейчас принять или отвергнуть. Сказал, что разговор состоялся. Что он больше не живёт наполовину. Что ждёт только её. … В дверь тихо постучали. На пороге стоял Паркер. Мальчик держался немного неуверенно, с рюкзаком на одном плече, но улыбнулся, едва увидел отца. Эта улыбка на секунду принесла в палату что-то живое, тёплое, невозможное среди трубок и экранов. — Привет, пап. — Привет, малыш, — агент закрыл ноутбук и поднялся ему навстречу. — Рад, что ты пришёл. Паркер подошёл ближе, но остановился у кровати так осторожно, будто боялся потревожить лежащую женщину одним взглядом. — Как она? Бут посмотрел на Бреннан. На повязки, капельницы, ровное движение аппарата ИВЛ. — Всё по-прежнему, — сказал он. — Врачи говорят, она борется. — Она сильная, — серьёзно произнёс мальчик. — Да. Очень. Паркер кивнул, потом устроился на краешке кресла, в котором обычно сидел отец. Он уже бывал здесь раньше, но каждый раз будто заново привыкал к тому, что взрослые тоже могут быть беспомощными. Спецагент видел это и ненавидел себя за то, что сыну приходится смотреть на такую сторону его жизни. Но скрывать было поздно. После аэропорта безопасность мальчика стала частью расследования. Ребекка злилась, боялась, задавала вопросы, на которые нельзя было отвечать полностью. А ребёнок просто хотел понять, поправится ли женщина, которую отец любит. — Пап, — сказал он после паузы, — ты опять читал ей книгу? — Да. — Думаешь, она слышит? Бут сел рядом, оперев локти на колени. — Не знаю. Но если слышит, пусть лучше слышит меня, чем больничные аппараты. Паркер задумался, потом тихо сказал: — Она бы, наверное, сказала, что это не доказано. Бывший снайпер неожиданно улыбнулся. Впервые за долгое время улыбка не была полностью мёртвой. — Именно так бы и сказала. Мальчик посмотрел на неподвижную антрополога, потом снова на отца. В его лице было что-то слишком взрослое для ребёнка, который ещё не должен был понимать, как близко смерть может стоять рядом с любовью. — Ты очень её любишь. Бут не стал отшучиваться. Не стал прятаться за привычным «она мой партнёр». Всё это закончилось в тот момент, когда Кости упала у него на руки в аэропорту. — Да, — ответил он просто. — Очень. Сын некоторое время молчал, будто переваривал услышанное. Потом спросил: — А когда она поправится… вы будете вместе? Этот вопрос ударил мягче, но глубже, чем ожидал агент. Он посмотрел на женскую руку, лежащую поверх одеяла. Такая тонкая, неподвижная. Не похожая на руку человека, который мог одним замечанием разрушить самоуверенность подозреваемого, профессора или самого Бута. — Я хочу этого, — сказал он. — Если она тоже захочет. И если проснётся. — Проснётся, — упрямо сказал Паркер. В этом упрямстве было так много самого Бута, что у мужчины перехватило горло. — Я давно думаю об одном, — произнёс он, прежде чем успел испугаться собственных слов. — Когда ей станет лучше… когда всё это закончится… как бы ты отнёсся к тому, если бы я попросил её выйти за меня? Паркер замер. На мгновение в его глазах мелькнуло удивление, почти испуг — не из-за самой мысли, а из-за её серьёзности. Потом лицо мальчика осветилось такой чистой радостью, что стерильная палата вдруг перестала казаться совсем безжизненной. — Это было бы здорово, — сказал он искренне. — Она замечательная. Немного странная, но хорошая. И она любит тебя. Даже я это вижу. Бут тихо усмехнулся, но в глазах защипало. — Даже ты? — Пап, все это видят. Он притянул сына к себе, обнял крепко, благодарно, почти отчаянно. Паркер обнял в ответ. На несколько секунд федеральный агент позволил себе представить невозможное: Темперанс открывает глаза, спорит с врачами, возвращается домой, снова работает в лаборатории, снова ругается с ним из-за терминов, а потом — когда-нибудь — стоит рядом уже не только как партнёр. Как семья. … Писк монитора изменился резко. Сначала один тревожный сигнал. Потом второй. Потом короткая серия звуков, от которых кровь в жилах будто превратилась в лёд. Бут отпрянул от сына и обернулся к койке. Линии на экране сбились, частота сердечных сокращений пошла вниз, потом рванула вверх. Тело Бреннан дёрнулось под простынёй, пальцы судорожно вцепились в ткань, грудная клетка стала двигаться неровно, несмотря на аппарат. — Нет, — выдохнул агент. — Нет, нет, нет. Кости! Паркер вскочил с кресла, бледный, испуганный. — Папа?.. — Выйди в коридор, — приказал мужчина, уже нажимая кнопку вызова. — Паркер, сейчас! Мальчик не спорил. Он выбежал к посту медсестёр, а Бут оказался у кровати, схватив холодную руку женщины. — Темперанс, слышишь меня? Я здесь. Кости, держись! … В палату ворвались медсёстры. За ними — врач и реанимационная бригада. Пространство мгновенно заполнилось голосами, командами, движением. Бывшего снайпера попытались оттеснить, но он не отпускал её руку, словно мог силой удержать на этой стороне. — Сатурация падает! — Давление семьдесят на сорок! — Проверить дренажи. Быстро. — Агент Бут, отойдите. — Нет. — Вы мешаете нам работать. Он даже не посмотрел на врача. — Кости, слушай меня. Ты обещала не уезжать. Слышишь? Ты не можешь уйти сейчас. Её пальцы не отвечали. Лицо стало пугающе белым, губы почти лишились цвета. Один из врачей жестом приказал санитару оттащить агента. Две пары рук оторвали его от кровати, и в этом резком разрыве было что-то почти физически невыносимое. — Пожалуйста, — сорвалось у него. — Не уходи. Только не уходи. … Дверь реанимационного бокса захлопнулась перед ним. Несколько секунд он просто стоял, глядя на закрытую дверь, за которой снова боролись за её жизнь. Потом резко обернулся. Паркер сидел на лавке у стены, сжав руки на коленях. Мальчик пытался держаться, но губы дрожали. Отец подошёл к сыну и опустился перед ним на корточки. — Прости, малыш. — Она умрёт? — спросил Паркер тихо. Вопрос был прямым. Детским. Страшным. Мужчина хотел солгать, но не смог. Сын заслуживал надежду, не фальшивую уверенность. — Я верю, что нет, — сказал он. — Я верю в неё. — Ты поймаешь того, кто это сделал? Внутри что-то тёмное и опасное подняло голову. Бут увидел перед собой не больничный коридор, а аэропорт, кровь на руках, неизвестный номер, пустой гудок в трубке. Он подумал о Бродски. О Пеланте. О человеке, который мог второй раз дотянуться до Темперанс уже здесь, в больнице, если это не было обычным осложнением. — Да, — ответил он после паузы. — Но сейчас мне нужно, чтобы ты позвонил маме. Пусть приедет за тобой. — Я могу остаться. — Нет. — Голос вышел жёстче, чем агент хотел. Он смягчился, положил ладони сыну на плечи. — Послушай меня. Я должен быть здесь и должен думать головой. А если я буду бояться ещё и за тебя, я не смогу. Понимаешь? Паркер кивнул. Слишком взрослым взглядом. Слишком тихо. — Хорошо. Бут поднялся и достал телефон. Пальцы дрожали. Он набрал номер Кэм. — Сили? — Камилла ответила почти сразу. В её голосе тревога появилась ещё до объяснений. — Что-то случилось. Её увезли обратно. Показатели рухнули, врачи ничего не говорят. Кэм, мне нужно, чтобы ты приехала. Ты врач. Ты знаешь её травмы, знаешь операцию, знаешь все детали. Попроси, чтобы тебя пустили. — Я выезжаю, — сказала Сароян без лишних вопросов. — И, Сили? — Что? — Не делай ничего глупого, пока меня нет. Он посмотрел на дверь. — Не обещаю. … Следующий звонок был Анжеле. Потом Ходжинсу. Потом Свитсу. ФБР должно было получить отчёт, охрана — усилить посты, лаборатория — поднять все данные по токсикологии, хотя слово «токсин» ещё никто не произнёс вслух. Но Бут уже чувствовал: это не похоже на обычное послеоперационное осложнение. Слишком точное время. Слишком внезапный обвал. Слишком много совпадений в деле, где совпадения давно перестали быть случайными. Художница и энтомолог приехали раньше руководителя отдела. Анжела была без косметики, в накинутом наспех пальто, лицо — бледное, испуганное. Ходжинс выглядел так, будто уже мысленно взрывал больничную систему безопасности. — Что известно? — спросил Джек. — Ничего. Её забрали. Меня не пускают. — Я могу попробовать зайти через внутреннюю сеть больницы, — сказал учёный. — Посмотреть записи камер, кто входил в палату, журналы доступа, расписание медсестёр… — Сделай, — коротко сказал федеральный агент. — Только тихо. Монтенегро посмотрела на него. — Ты думаешь, это не осложнение. — Я думаю, что если кто-то уже стрелял в неё в аэропорту, он мог захотеть закончить начатое. Художница закрыла глаза. — Господи. — Мне нужны последние записи, — продолжил мужчина. — Всё, что она успела собрать по Бродски и Пеланту до нападения. И всё, что нашли после. Номер, с которого звонили. Камеры. Траектории. Токсикология, если больница что-то даст. Всё. — Сили, мы соберём, — сказала Анжела. — Но сейчас тебе нужно дышать. — Я дышу. — Нет. Ты стоишь на одном упрямстве и кофе трёхдневной давности. Ходжинс уже открывал ноутбук. — Я проверю камеры. Если кто-то вошёл к ней не по расписанию, я найду. — Если это Пелант, он подчистит следы, — сказал Бут. — Тогда я найду место, где он подчистил, — мрачно ответил специалист по следам. — Отсутствие данных тоже данные. … Камилла появилась через двадцать минут. Не в лабораторном халате, не в привычной броне руководителя отдела, а в тёмном пальто поверх больничной формы, которую, судя по всему, успела получить уже на месте. Её пропустили дальше после короткого разговора с заведующим отделением. Бут видел через стекло, как судебный медик спорит с врачами: спокойно, жёстко, профессионально. Потом двери закрылись. Ожидание снова стало единственной реальностью. Паркер ещё был рядом, когда приехала Ребекка. Бывшая жена агента не устраивала сцен. Она увидела лицо мужчины, увидела сына, больничный коридор и сразу поняла, что вопросы придётся отложить. — Я заберу его, — сказала женщина тихо. — Позвони, когда будут новости. Бут кивнул. Паркер обнял отца крепко. — Скажи ей, что я жду, когда она проснётся. — Скажу. — И что я согласен. Агент закрыл глаза на секунду. Ребекка услышала, но не спросила. Только мягче взяла сына за плечо и увела к лифту. Когда Кэм вышла, её лицо было таким, что бывший снайпер сразу понял: хороших новостей не будет. Сароян сняла перчатки, скомкала их в руке, будто эта мелочь помогала удержаться в рамках профессионального поведения. — Они стабилизировали её, — сказала она первым делом. Бут сделал шаг ближе. — Она жива? — Да. Но произошёл массивный внутренний кровоток. Не из-за швов и не из-за первичных повреждений. Я поговорила с хирургами и увидела предварительные анализы. — Кэм. Она глубоко вдохнула. — В её крови обнаружены признаки токсического агента. Медленное действие, отсроченный эффект, особенно опасный для пациента после травмы и операции. Он нарушает свёртываемость, провоцирует внутреннее кровотечение и может привести к остановке сердца. Слова перестали быть медицинскими терминами и превратились в приговор. — Ей ввели яд? — спросил Бут. — Да. Анжела тихо ахнула. Ходжинс перестал печатать. Лицо агента побледнело так резко, что руководитель отдела почти шагнула к нему, но мужчина удержался. — Здесь? В больнице? — Скорее всего. Внутривенно. Через доступ или через препарат, который должен был попасть в систему. Точно скажем после анализа. Я уже попросила отправить образцы в нашу лабораторию и параллельно в независимую токсикологию. — Кто входил к ней? — Медсёстры, врачи, санитар, Макс, ты. Ещё несколько сотрудников по графику. Ходжинс проверяет камеры. — Я выходил дважды, — сказал федеральный агент глухо. — Первый раз — когда говорил с Ханной. Второй — когда меня вызвали подписывать рапорт и отказ от отправки в Афганистан. Тогда с ней был Макс. — Макс мог отвлечься? — Он не оставил бы её. — Сили, я не обвиняю Макса. Но тот, кто это сделал, знал ваше расписание. Знал, что ты почти не отходишь. Знал, когда появится окно. Это не случайный сотрудник, который решил воспользоваться моментом. Это наблюдение. Имя не прозвучало. Оно и не требовалось. Пелант. … Бут почувствовал, как внутри поднимается холодная ярость. Не горячая, не взрывная. Хуже. Та, с которой человек способен ждать, выслеживать и идти до конца. — Если бы Могильщица была жива, — сказала Сароян тихо, — я бы подумала о ней. Удар по близким, контроль пространства, желание заставить тебя смотреть, как время уходит. Но её убил Бродски. Значит, либо кто-то копирует её почерк, либо Пелант использует чужие методы, чтобы запутать след. — Бродски стрелял. Пелант открыл дверь, — произнёс Ходжинс, глядя в экран. — Или наоборот. Но больница — это уже не Бродски. Он снайпер. Он любит дистанцию. А это грязная работа внутри системы. Анжела обняла себя руками. — Значит, кто-то был здесь. Рядом с ней. Бут резко повернулся к двери реанимации. — Я хочу к ней. — Её сейчас нельзя тревожить, — сказала Кэм. — Я не собираюсь её тревожить. — Ты собираешься стоять у двери и пугать персонал до полусмерти. — Если это поможет, да. Судебный медик выдержала его взгляд. В другой ситуации она бы ответила резче. Сейчас понимала слишком хорошо. — Дай врачам час. Они выводят токсин, корректируют свёртываемость, переливают компоненты крови. Если показатели удержатся, я добьюсь, чтобы тебя пустили. Но ты не ворвёшься туда сейчас. — Кэм… — Нет. Если она выживет после второго покушения, ты не будешь тем, кто сорвёт лечение. Эта фраза ударила точно. Бут сжал кулаки, но отступил. — Один час. — Один час, — подтвердила руководитель отдела. … Час растянулся в вечность. Ходжинс действительно нашёл провал в записях камер — три минуты и сорок две секунды, когда изображение у входа в реанимационный блок зависло на статичном кадре. Слишком чисто. Слишком аккуратно. Не сбой, а маска. Анжела подключилась к восстановлению потока, Свитс, приехавший вскоре после звонка, начал составлять список тех, кто мог знать эмоциональные и бытовые привычки Бута: время визитов, маршруты, разговоры с Ханной, график охраны. Чем длиннее становился список, тем страшнее выглядела правда. Враг не просто наблюдал. Он изучал их как систему. Как лабораторный объект. Когда разрешение наконец дали, агент вошёл в реанимационный бокс один. … Комната встретила холодом стерильного воздуха и приглушённым светом. Темперанс лежала так же неподвижно, но теперь в этой неподвижности было что-то ещё более хрупкое. После кровотечения её кожа стала почти прозрачной, губы сухими, черты лица заострились. Аппаратов будто прибавилось. Или мужчине просто казалось, потому что страх умел увеличивать любую деталь до размеров катастрофы. Он подошёл к кровати медленно. Врач что-то сказал о недолгом визите, о необходимости не трогать катетеры, о реакции на стимулы, но бывший снайпер почти не слушал. Он сел рядом и взял её руку. — Привет, Кости, — сказал он хрипло. — У нас правило, помнишь? Ты расследуешь мёртвых. Не становишься одной из них. Пальцы были холодными. Он накрыл их обеими ладонями, осторожно согревая. — Паркер приходил. Сказал, что ты замечательная. И странная. Это был комплимент, если что. Тишина. — Он ждёт, что ты проснёшься. Анжела тоже. Ходжинс взламывает больничные камеры и делает вид, что это законно, потому что у нас чрезвычайная ситуация. Кэм пугает хирургов медицинскими терминами. Свитс пытается думать как психопат, и ему это не нравится. Макс ходит по коридору так, что охрана сама начинает нервничать. Он попытался улыбнуться, но не смог. — А я… я просто сижу здесь и пытаюсь не сойти с ума. Монитор пискнул. Не тревожно — иначе. Коротко, едва заметно. Бут поднял голову. Её пальцы дрогнули под его рукой. Сначала он решил, что показалось. После недель ожидания мозг мог придумать что угодно. Но движение повторилось. Слабое. Невероятное. Настоящее. — Кости? Её веки дрогнули. Он резко поднялся. — Позовите врача! — крикнул агент, не отводя взгляда от её лица. — Сейчас! Медсестра вошла почти сразу, взглянула на монитор и замерла на долю секунды. — Она реагирует. — Я вижу, что реагирует. Позовите врача! Бреннан с трудом вдохнула. Аппарат помогал, но тело будто пыталось вспомнить, как жить самостоятельно. Веки приоткрылись. Взгляд был мутным, расфокусированным, полным боли и непонимания. Она смотрела сквозь свет, сквозь лекарства, сквозь недели темноты — и наконец нашла его лицо. — …Бут? Одно слово. Едва слышное. Разбитое. Но оно вернуло ему воздух. Он зажмурился на секунду, а когда открыл глаза, уже не мог скрыть слёзы. — Да, Кости. Я здесь. Я здесь. Её взгляд попытался сфокусироваться. — Ты… говорил… — Всё время, — прошептал он. — Я говорил всё время. — Книга… плохая? Смех сорвался у него неожиданно, почти болезненно. — Нет. Книга хорошая. Ты просто обязана проснуться окончательно, чтобы не дать издателю испортить обложку. Врач вошёл быстро, за ним медсестра. Бута попросили отойти на шаг, но не вывели. Он стоял рядом, пока проверяли реакцию зрачков, давление, неврологический ответ. Антрополог пыталась следить за происходящим, но слабость постоянно затягивала её обратно. — Доктор Бреннан, — сказал врач спокойно, — вы в больнице. Вы перенесли огнестрельные ранения, длительную кому и острое осложнение. Вам нельзя двигаться. — Сколько?.. — прошептала она. — Несколько недель, — ответил Бут прежде, чем врач успел. — С момента аэропорта. Память возвращалась обрывками. Терминал. Анжела. Бут. Поцелуй. Телефон. Выстрел. Боль. Его руки. Просьба не бросать. Темперанс закрыла глаза. — Токсин, — сказала она внезапно. Врач и агент переглянулись. — Ты слышала? — спросил мужчина. — Обрывки, — выдохнула она. — Голоса. Кэм. Внутреннее кровотечение. Вещество… введено внутривенно? Доктор удивился, но быстро взял себя в руки. — Да. Мы проводим анализ. Сейчас важно вывести остатки вещества и удержать показатели. — Образцы… в Джефферсоновский институт. Кэм. Ходжинс. Параллельный анализ. — Уже отправили, — сказал Бут. — Ты не обязана расследовать собственное убийство, пока едва открыла глаза. Её взгляд стал чуть яснее. И в этой слабой, почти прозрачной женщине вдруг мелькнула прежняя Бреннан — упрямая, острая, опасно живая. — Это не убийство. Я жива. — Вот именно. Поэтому помолчи и оставайся такой. Уголок её губ едва заметно дрогнул. — Ненаучная формулировка. — Зато честная. Врач сделал пометку в карте и, убедившись, что состояние не ухудшается, позволил агенту остаться ещё на несколько минут. Когда медицинская команда вышла, Бут снова сел рядом. Специалист по костям смотрела на него устало, но уже осознанно. Казалось, каждое слово давалось через боль. — Я слышала тебя, — сказала она. — Не всегда. Как будто издалека. Но слышала. Он осторожно коснулся её руки. — Тогда ты знаешь, что я остаюсь. — Это нерационально. Ты не можешь жить в реанимации. — Могу. Уже доказано опытным путём. — Бут… — Нет, Кости. Не сейчас. Ты можешь спорить со мной позже, когда сможешь сидеть, пить свой отвратительный больничный бульон и обижать врачей статистикой. Сейчас просто прими факт: я рядом. Она закрыла глаза. По щеке медленно скользнула слеза — не бурная, не театральная, а почти незаметная. Именно поэтому она ударила сильнее. — Я боялась, что ты уйдёшь. — Я знаю. — Нет. Не знаешь. Там… было темно. Я слышала голоса, но не могла ответить. Потом тебя не было. И я подумала… — Я отходил только потому, что меня заставляли. — Я подумала, что снова осталась одна. Бут наклонился ближе. Очень осторожно, чтобы не задеть трубки и провода, он коснулся губами её лба. — Больше нет. Она не ответила. Сил не осталось. Но пальцы — едва-едва — сжали его руку. И этого было достаточно.

***

Через две недели доктор Бреннан вернулась в Джефферсоновский институт. Врачи называли это преждевременным. Кэм — безответственным. Анжела — «типичная Брен, только с менее здоровым цветом лица». Бут использовал выражения жёстче, но проиграл спор примерно на третьей минуте, когда антрополог сухо напомнила, что её когнитивные функции сохранены, жизненные показатели стабильны, а расследование двух покушений на её жизнь не станет эффективнее, если она продолжит лежать в палате и смотреть в потолок. Компромисс был унизительным для всех сторон: ограниченное рабочее время, обязательные перерывы, запрет на физические нагрузки, сопровождающий рядом и право Сароян отправить её домой при первом же ухудшении. На практике это означало, что бывший снайпер почти не отходил от неё дальше чем на несколько шагов. … Институт встретил ведущего антрополога привычным блеском стекла, сталью столов, мягким гулом оборудования и слишком внимательными взглядами коллег. Все старались вести себя нормально. Никому это не удавалось. Монтенегро обняла её так осторожно, будто боялась сломать. Ходжинс принёс результаты анализов токсина и сделал вид, что не рад видеть её живой до дрожи в руках. Винсент Найджел-Мюррей появился у входа в кабинет с букетом ромашек, неловкий, бледный от волнения, и пробормотал что-то о том, что в викторианской флористике ромашки означали невинность, верность и ещё несколько символических значений, которые он забыл от стресса. Темперанс приняла букет с почти растерянным выражением. — Спасибо, мистер Найджел-Мюррей. Это… социально уместный и приятный жест. — Рад, что вы так считаете, доктор Бреннан, — быстро ответил молодой британец. — Я боялся, что это будет выглядеть сентиментально. — Это сентиментально. Он смутился. — О. — Но не неприятно. Аспирант просиял так, что даже Бут, стоявший у двери, не удержался от короткой улыбки. Работа стала для Бреннан способом восстановить контроль. Тело всё ещё подводило: плечо болело, шрамы тянули, слабость накатывала внезапно, а после нескольких часов за монитором голова начинала гудеть. Но разум снова цеплялся за факты, и это было единственным пространством, где страх отступал. Перед ней лежали материалы по делу Бродски, данные по Могильщице, анализы токсина, распечатки звонков, траектории пуль, снимки мест преступлений и странные цифровые следы, которые слишком часто вели в никуда.

***

Прошёл день. Потом второй. Потом ещё несколько. Антрополог не всегда говорила, как ей больно. Бут научился замечать это по тому, как она медленнее двигала левой рукой, как задерживала дыхание, поднимаясь из кресла, как становилась резче в ответах, когда усталость подступала слишком близко. Он не давил. Только молча ставил рядом воду, приносил обезболивающее, спорил с ней о перерывах и ловил взглядом каждый раз, когда она слишком долго задерживалась у снимков аэропорта. Ночью, когда в лаборатории оставались только самые упрямые, Джефферсоновский институт становился другим. Тише. Холоднее. Стеклянные стены отражали редкие огни, мониторы светились в полумраке, а каждый шаг по переходам звучал слишком отчётливо. В кабинете антрополога горела настольная лампа. За столом сидела женщина, укутанная в кардиган, который Анжела буквально заставила её взять, и изучала увеличенное изображение левой локтевой кости одной из последних жертв, связанных с цепочкой Бродски. Федеральный агент уехал на встречу с Кэролайн и группой ФБР меньше часа назад. Перед уходом трижды повторил, что вернётся быстро, дважды попросил её не работать до рассвета и один раз поцеловал в висок, забыв, что за стеклом их видит половина лаборатории. Специалист по костям назвала это демонстративным нарушением профессиональной дистанции. Но не отстранилась. На экране была кость. На кости — едва заметная тень. Не повреждение от пули. Не след инструмента. Что-то более тонкое. Почти микроскопическая маркировка, которую раньше приняли за артефакт изображения. Она увеличила снимок. Потом ещё. Сердце ускорилось. — Это невозможно, — прошептала антрополог. Темперанс поднялась слишком резко и тут же схватилась за край стола, пережидая короткую волну слабости. Когда зрение снова стало ясным, она направилась к хранилищу образцов. Нужно было увидеть кость лично. Не на снимке. Не через чужую обработку. Факт должен был лежать перед глазами. Она настолько глубоко погрузилась в осмотр, что не заметила, как ночь посветлела за окнами. Первые серые полосы утра легли на стекло, когда в кабинет осторожно постучали. — Доброе утро, доктор Бреннан. В дверях стоял Винсент. В руках — папка с распечатками и бумажный стаканчик чая. — Мистер Найджел-Мюррей, — сказала она, не отрывая взгляда от образца. — Вы пришли рано. — Я подумал, что вам может понадобиться помощь. И чай. Хотя, строго говоря, я не уверен, что этот чай пригоден к употреблению. Больничный, вероятно, был хуже, но это не делает данный образец качественным. Она посмотрела на стаканчик. — Благодарю. Молодой учёный поставил чай на стол и подошёл ближе. — Вы нашли что-то? — Возможно. На локтевой кости присутствует микроскопическая гравировка. Не след повреждения, не случайная трещина. Она нанесена преднамеренно. Винсент наклонился к экрану. — Похоже на символ. Или часть символа. Знаете, в некоторых средневековых… Дверь открылась снова. Бут вошёл быстро, с телефоном в руке и тревогой на лице. Он явно не ожидал увидеть её на ногах у хранилища образцов. — Кости, ты обещала не работать всю ночь. — Я не обещала. Ты сформулировал пожелание. Я не выразила согласия. — Это называется юридическое жульничество. — Это называется точность. Он хотел ответить, но телефон в руке завибрировал. На экране высветился неизвестный номер. Тишина оборвалась. Бут изменился мгновенно. Плечи напряглись, взгляд стал жёстким, рука ушла к оружию. Бреннан тоже увидела экран. Лицо побледнело, но голос остался ровным. — Не отвечай. — Нужно засечь номер, — сказал агент. — Тогда дай техникам. Телефон продолжал вибрировать. Винсент, стоявший ближе всех, машинально шагнул к столу. — Я могу включить громкую связь и записать… — Нет! — резко сказал Бут. Но в ту же секунду звонок оборвался сам. Все трое замерли. — Это не похоже на Бродски, — тихо произнесла Темперанс. — Почему? — спросил аспирант. — Потому что он хотел бы, чтобы трубку подняли. Бут уже набирал номер техников ФБР, когда стеклянная стена кабинета за спиной молодого британца разлетелась от удара. Звук выстрела пришёл почти одновременно — глухой, сдавленный, издалека. Винсент дёрнулся, словно кто-то ударил его в грудь, сделал один неловкий шаг назад и рухнул на пол. — Винсент! — крикнула Бреннан. Федеральный агент бросился к окну, выхватывая оружие и прикрывая её корпусом. — Всем вниз! Стрелок! Но антрополог уже была на коленях рядом с аспирантом. Боль в плече вспыхнула от резкого движения, но она не почувствовала её сразу. Руки нашли рану. Кровь быстро пропитывала рубашку, тёплая, липкая, страшно живая. — Давление на рану, — сказала она, и голос сорвался. — Винсент, смотрите на меня. Он смотрел. Широко раскрытыми глазами, полными ужаса и непонимания. Губы дрожали. — Доктор… Бреннан… — Вы не будете говорить, если это усиливает кровопотерю. — Я… боюсь… Эта простая фраза разрушила всё. … Бут уже вызывал скорую и подкрепление, одновременно крича охране перекрыть периметр. Ходжинс и Анжела ворвались первыми. Художница остановилась на пороге, увидев кровь, и схватилась за живот — беременность делала любое потрясение особенно страшным, но она не ушла. Энтомолог упал рядом, помогая давить на рану. Кэм появилась через несколько секунд, холодная от ужаса, но собранная. — Куда было попадание? — Грудная клетка, — быстро сказала Темперанс. — Вероятно, повреждение лёгкого. Возможно, сосуд. — Бут, где скорая? — Уже едет. — Нам нужен набор для остановки кровотечения. Сейчас! Молодой учёный закашлялся. На губах появилась кровь. Его взгляд метался между лицами, будто он пытался запомнить их всех. — Не дайте мне уйти, — прошептал он. — Пожалуйста… я хочу остаться. Анжела всхлипнула. Темперанс наклонилась ближе, прижимая ладони сильнее. — Вы останетесь, — сказала она жёстко, почти приказом. — Слышите меня? Вы останетесь. Вы нужны нам. Вы нужны мне. — Я не… хочу… исчезнуть… — Вы не исчезнете. Она говорила это так, будто могла сделать фразу фактом. Как будто точность формулировки способна остановить смерть. Бут смотрел на неё и видел, как ломается защитная рациональность, как страх за Винсента смешивается с воспоминанием об аэропорте, о собственной крови, о её просьбе не бросать. Она снова держала умирающего человека на руках. Только теперь не могла быть пациентом. Не могла позволить себе отключиться. Должна была спасти.

***

Скорая приехала слишком быстро и всё равно слишком поздно. Парамедики забрали Винсента на носилки, продолжая компрессию, подключая кислород, вводя препараты. Темперанс не отпускала до последнего, пока Сароян мягко, но твёрдо не отняла её руки от раны. — Бреннан, отпусти. Им нужно работать. — Я поеду с ним. — Ты едва держишься на ногах. — Я поеду с ним. Спорить было бесполезно. Бут сел рядом в машине скорой, хотя должен был оставаться на месте преступления. Кэм осталась координировать лабораторию и ФБР. Анжела плакала в руках Ходжинса, а тот смотрел на разбитое стекло так, будто уже мысленно вычислял траекторию пули и имя того, кто нажал на спуск. … В салоне скорой всё стало резким, тесным, невозможным. Парамедик работал над раненым аспирантом. Бут удерживал Темперанс, чтобы та не мешала, но она тянулась взглядом к молодому человеку, не отрываясь. Аппаратура пищала, голос врача отдавал команды, колёса машины прыгали на поворотах. — Не дайте мне уйти, — снова прошептал Винсент. Едва слышно. Почти без дыхания. — Мы здесь, — сказала Бреннан. — Винсент, мы здесь. Он попытался вдохнуть. Глаза остановились на её лице. В них было столько доверия, что она почти не выдержала. — Я… не хочу… Фраза оборвалась. Монитор издал ровный протяжный звук. — Нет, — сказала Темперанс. Парамедик начал реанимацию. Дефибриллятор. Команды. Счёт. Разряд. Ещё раз. Снова. Но тело на носилках больше не отвечало. — Нет, — повторила антрополог, уже тише. — Нет, это неверный исход. Бут обхватил её плечи. — Кости… — Продолжайте, — потребовала она у врача. — Ещё раз. Парамедик посмотрел на неё так, как смотрят на близких, которым невозможно сразу сказать правду. — Мы делаем всё возможное. — Тогда делайте больше. Но больше уже не было. … Когда врач назвал время смерти, Бреннан не заплакала сразу. Наоборот — застыла, будто организм отключил всё лишнее, оставив только функцию наблюдения. Она смотрела на лицо Винсента, на открытые глаза, на пятно крови, на руки, которые ещё недавно держали папку с распечатками и чай. Потом медленно подняла собственные ладони. Они были красными. Снова кровь. Снова слишком много крови. — Верните меня в институт, — сказала она глухо. Бут нахмурился. — Кости. — Его тело должно быть исследовано немедленно. Угол входа, остатки пули, траектория, возможные следы на одежде. Мы теряем время. — Ты только что потеряла человека. — Именно поэтому мы не имеем права терять доказательства. Голос был почти металлическим. Но федеральный агент видел, как дрожит её нижняя губа. Видел, как она сжимает окровавленные пальцы, будто пытается удержать себя от распада. — Темперанс, посмотри на меня. Она не посмотрела. — Я должна работать. — Нет. Ты хочешь спрятаться в работе, потому что иначе почувствуешь, что он умер у тебя на руках. Эта фраза была жестокой. И правдивой. Она резко повернулась к нему. В глазах стояли слёзы — злые, бессильные, живые. — Он попросил не дать ему уйти. — Я знаю. — И я не смогла. Бут замолчал. В этот момент любые слова были бы хуже тишины. Он только сел ближе и позволил ей сжать его руку так сильно, будто боль могла удержать её в реальности.

***

Джефферсоновский институт никогда не был по-настоящему тихим. Даже ночью здесь работали системы вентиляции, гудели приборы, щёлкали замки лабораторных боксов, кто-то печатал отчёты, кто-то проверял образцы. Но после смерти Винсента тишина стала другой. Не отсутствием звука — отсутствием его голоса. Никто больше не выдавал внезапных фактов о королях, морских сражениях, древних погребальных обрядах или происхождении идиом. Никто не смущался так искренне после похвалы. Никто не стоял у стола с выражением человека, который одновременно боится ошибиться и мечтает быть полезным. Лаборатория продолжала работать, но в ней появилась пустота, которую нельзя было заполнить отчётами. Камилла Сароян взяла вскрытие на себя. Это решение никто не оспаривал. Бреннан хотела присутствовать, но руководитель отдела запретила. Не мягко. Не осторожно. Жёстко, как начальник, который видит, что лучший сотрудник стоит на грани полного срыва и всё равно пытается назвать это профессиональной необходимостью. Бут поддержал запрет. Специалист по костям не простила ни ему, ни Сароян — по крайней мере, в тот момент. … В боксе для вскрытий судебный медик работала медленно и точно. На столе лежал Винсент Найджел-Мюррей. Ещё недавно живой, неловкий, талантливый. Теперь — тело, доказательство, последняя обязанность команды перед ним. Кэм провела внешний осмотр, отметила входное отверстие, характер повреждений, направление канала. Пуля была извлечена с осторожностью, зафиксирована, передана на баллистику. Каждое движение отзывалось внутри болью, которую она не позволяла рукам показать. — Прости, — сказала она тихо, когда ассистент вышел за дополнительными контейнерами. — Я должна была защитить вас всех лучше. Разумеется, тело не ответило. Сароян закрыла глаза на секунду, потом продолжила. Работа была единственным способом не развалиться. … Когда вскрытие завершилось, она долго стояла у стола, прежде чем снять перчатки. Потом вышла в коридор и направилась к кабинету Бреннан. Дверь была приоткрыта. Внутри горел только монитор. Темперанс сидела за столом, неподвижная, с окровавленной рубашкой, которую так и не переодела полностью — только накинула поверх больничного кардигана. Перед ней были снимки траектории, фотографии разбитого стекла, предварительные данные ФБР и пустое место, где утром стоял чай от Винсента. Кэм постучала, хотя дверь была открыта. — Можно? — Да. Голос был ровным. Слишком ровным. Судмед-эксперт вошла и села напротив. — Вскрытие завершено. Темперанс не подняла глаз. — Пуля? — Передана на баллистику. Предварительно — высокоточная винтовка. Дистанция значительная. Угол указывает на здание напротив восточного крыла. ФБР уже проверяет. — Бродски. — Очень похоже. — Но звонок был не его стилем. — Или кто-то использовал его стиль и добавил свой элемент. Бреннан наконец посмотрела на неё. — Пелант. Кэм не стала отрицать. — Возможно. Тишина повисла тяжело. За стеклом кто-то прошёл по переходу, но обе женщины даже не обернулись. — Его тело отправят домой, — сказала Сароян мягче. — В Англию. Родители попросили. Я не стала настаивать на дополнительных исследованиях после того, как основные данные были получены. Темперанс моргнула. — Ты говорила с ними? — Да. — Что они сказали? Руководитель отдела сжала пальцы на коленях. — Его мать сначала подумала, что звонит он. Спросила: «Винсент, почему ты не спишь?» Лицо антрополога изменилось едва заметно, но для Камиллы этого было достаточно. Маска треснула. — Я сказала ей, что он был не один, — продолжила судмед-эксперт. — Что рядом были люди, которые заботились о нём. Что он был частью команды. — Он боялся, — тихо сказала Бреннан. — В конце. Он не хотел уходить. — Никто не хочет. — Некоторые умирают мгновенно. Без осознания. — Бреннан… — Он осознавал. Он просил меня не дать ему уйти. Кэм встала и подошла ближе, но не коснулась. С Темперанс прикосновения всегда требовали разрешения, особенно когда боль была такой свежей. — Ты не могла остановить пулю. — Я могла быстрее понять. — Нет. — Я видела звонок. Я знала, что это связано. Я должна была предсказать следующий ход. — Ты человек, а не алгоритм. — Люди умирают из-за таких ограничений. — Люди умирают из-за убийц, — жёстко сказала Сароян. — Не из-за того, что ты не просчитала траекторию зла за секунду до выстрела. Темперанс отвернулась к экрану. — Можно я побуду одна? Руководитель отдела задержалась. — Бут ждёт снаружи. — Скажи ему, что мне нужно время. — Он не уйдёт далеко. — Я знаю. В этой фразе было столько усталой нежности, что Кэм не стала спорить. Она только кивнула и вышла. … Оставшись одна, Бреннан снова посмотрела на фотографии. Кость. Стекло. Кровь. Пуля. Лицо Винсента в последние секунды. Всё смешивалось, но не складывалось в вывод. Она пыталась удержаться за факты, но факты вдруг стали слишком человеческими. Не абстрактными. Не лабораторными. Они пахли больницей, железом, страхом. Они звучали его голосом: не дайте мне уйти. Мысль пришла внезапно, почти ударом. А если бы трубку поднял Бут? Она застыла. Если бы он стоял ближе. Если бы не успел отойти. Если бы пуля прошла на несколько градусов иначе. Если бы на полу лежал не Винсент, а Сили. Если бы его кровь текла по её рукам, а она снова ничего не могла сделать. Воздуха стало мало. Темперанс попыталась вдохнуть глубже, но грудь сдавило. Перед глазами поплыли светящиеся точки. Она хотела встать, позвать кого-то, но тело внезапно перестало слушаться. Слабость после ранений, недосып, смерть молодого британца, страх, который она неделями держала внутри, — всё обрушилось сразу. Женщина опустилась на пол рядом со столом, обхватив колени руками. Слишком много крови. Почему всегда так много крови? Сознание провалилось не в сон даже, а в тяжёлый, рваный кошмар. … В нём лаборатория была темнее, чем в реальности. Стекло снова разлеталось. Телефон звонил. Кто-то кричал. Потом на полу лежал Бут. Не Винсент. Бут. Его рубашка темнела от крови, дыхание рвалось, глаза искали её лицо с тем же страхом, который утром был в глазах аспиранта. — Кости… не отпускай… Она давила на рану, но кровь проходила сквозь пальцы. Слишком быстро. Слишком горячо. Антрополог кричала врачам, Кэм, Анжеле, кому угодно, но голос не выходил. Бут пытался улыбнуться, как всегда, когда ему было больно и он не хотел её пугать. — Всё нормально, — говорил он. — Эй, Кости… всё нормально… Но это было неправдой. Его сердце останавливалось под её ладонями. И она знала точное время смерти, ещё до того как кто-то произнёс его вслух. — Нет, — шептала она во сне. — Нет, нет, нет… Кто-то тронул её за плечо. — Кости! Темперанс резко вдохнула и открыла глаза. На секунду она не поняла, где находится. Холодный пол. Кабинет. Свет монитора. Собственные руки, сжатые до боли. Перед ней на коленях стоял Бут — живой, испуганный, настоящий. Одной рукой он держал её за плечо, другой осторожно касался лица, пытаясь вернуть к реальности. — Кости, посмотри на меня. Это я. Ты здесь. Она смотрела на него, не моргая. Потом медленно подняла дрожащую руку и коснулась его щеки. Тёплая кожа. Щетина. Дыхание. Пульс под пальцами. — Ты живой, — прошептала она. Лицо агента изменилось. Страх в его глазах стал глубже. — Да. Живой. Я здесь. — Я видела… — голос сорвался. — Ты был на полу. Кровь… её было так много. Я не могла остановить. Он сел ближе и осторожно обнял её. Сначала так, чтобы она могла отстраниться. Но специалист по костям не отстранилась. Она вцепилась в него обеими руками, прижалась лицом к его плечу и задрожала всем телом. — Эй, — прошептал Бут. — Тише. Я здесь. Слышишь? Я здесь. — Я не знаю, что реально, — сказала она глухо. — Сначала Винсент. Потом ты. Я видела, как ты умираешь. Я знала, что это сон, но… не знала. Не могла выбраться. Он закрыл глаза и крепче прижал её к себе. — Это был кошмар. — Мой мозг воспроизвёл травматическое событие с заменой жертвы на наиболее значимый для меня объект привязанности. — Кости. — Это точное описание. — Я знаю. Но сейчас ты можешь сказать проще. Она замолчала. Долго дышала неровно, пытаясь восстановить контроль. Потом тихо произнесла: — Я боюсь за тебя. Он не ответил сразу. … Темперанс отстранилась настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. Глаза были красными, уставшими, но в них уже не было той холодной стены, за которой она обычно пряталась. — Я боюсь, что следующий звонок будет для тебя. Что следующая пуля попадёт в тебя. Что Пелант или Бродски, или кто бы ни стоял за этим, поймут, что лучший способ уничтожить меня — отнять тебя. И я… — она сглотнула, сжимая его рубашку. — Я не переживу этого. Бут провёл ладонью по её волосам, осторожно, медленно. — Ты пережила больше, чем должна была. — Это не ответ. — Нет. Не ответ. — Тогда скажи мне правду. Он посмотрел на неё. И понял, что успокоительная ложь сейчас будет предательством. — Я не могу обещать, что со мной ничего не случится, — сказал он тихо. — Мы оба знаем, как устроена наша работа. Но я могу обещать другое: я не буду играть в героя без необходимости. Не буду отталкивать тебя, чтобы якобы защитить. Не буду врать, что всё под контролем, если это не так. И не уйду. Она закрыла глаза. — Люди говорят «не уйду», а потом уходят. — Я знаю. — Мой отец ушёл. Расс ушёл. Мама ушла, даже если причина была сложнее. Ты тоже мог уйти. С Ханной. В Афганистан. Куда угодно. — Мог, — признал Бут. — Но я здесь. — Сейчас. — И завтра. — Это невозможно доказать. — Тогда проверяй каждый день. Эта фраза была такой простой, такой по-бутовски упрямой, что Темперанс впервые за весь вечер почти улыбнулась. Почти. — Это долгосрочное наблюдение. — Называй как хочешь. Он осторожно вытер слезу с её щеки. Она не отдёрнулась. — Винсент умер, — сказала она после долгой паузы. — Потому что оказался рядом с нами. — Он умер, потому что убийца нажал на спуск. — Ты говоришь как Свитс. — Не оскорбляй меня, Кости. Я говорю как человек, который не даст тебе взвалить на себя чужую вину. Она опустила взгляд. — Он просил остаться. — И он был не один. Ты была рядом. Это имеет значение. — Недостаточно. — Для него — возможно, больше, чем ты думаешь. Темперанс молчала. Потом устало опустила голову ему на плечо. Этот жест был таким непривычным, таким открытым, что Бут не пошевелился несколько секунд, боясь разрушить хрупкое доверие. — Я хочу найти его, — сказала она тихо. — Того, кто это сделал. — Найдём. — Не ради мести. — Конечно. Она подняла взгляд. — Ты не веришь. — Я верю, что ты хочешь правды. И верю, что часть тебя хочет, чтобы тот, кто убил Винсента, страдал. Бреннан не стала отрицать. — Это делает меня менее рациональной. — Это делает тебя человеком. Она долго смотрела на него. Потом очень тихо сказала: — Я не уверена, что умею быть человеком правильно. Бут коснулся её щеки. — Тогда будем разбираться вместе. За стеклом кабинета на секунду мелькнули Анжела и Ходжинс. Художница хотела войти, но энтомолог остановил её, мягко положив руку на плечо. Они оба увидели достаточно: Бреннан жива, Бут рядом, и сейчас этим двоим нужно несколько минут без свидетелей. Темперанс снова уткнулась лбом в плечо агента. Он держал её крепко, но бережно. За пределами кабинета ФБР прочёсывало здание напротив, Кэм ждала баллистику, Ходжинс восстанавливал цифровые следы, Свитс составлял профиль человека, который бил по привязанностям как по мишеням. Где-то далеко убийца, возможно, уже считал следующий ход. Но в кабинете антрополога время на несколько мгновений остановилось. Не потому, что боль ушла. Она не ушла. Смерть Винсента останется с ними, как остаются все потери, которые нельзя исправить ни наукой, ни верой, ни любовью. Страх за Бута тоже никуда не исчез. Он стал частью новой реальности — такой же ощутимой, как шрамы на её теле и дрожь в руках после кошмара. Но теперь Темперанс больше не сидела на холодном полу одна. И это было первым, почти невозможным доказательством: даже после самой глубокой тьмы свет не возвращается сразу. Иногда он приходит в виде голоса, который зовёт по имени. В виде рук, которые не отпускают. В виде человека, готового сидеть рядом, пока ты заново учишься дышать. Бут прижался губами к её волосам и прошептал: — Мы поймаем его, Кости. Она закрыла глаза. — Да, — ответила она. — Поймаем. И впервые после смерти Винсента это прозвучало не как попытка удержаться. А как обещание.