Кости. Другая версия событий.

Спустя месяц после последних событий. Прошёл месяц с тех пор, как склад, пытки, токсин и долгий больничный коридор перестали быть настоящим временем и превратились в память — всё ещё слишком свежую, чтобы назвать её прошлым. Темперанс Бреннан не любила слово «восстановление». Оно казалось неточным: организм не возвращался к прежней форме, а заново учился существовать после повреждений. Рука всё ещё оставалась в жёсткой шине, бок тянул при каждом резком вдохе, голос иногда становился хриплым от усталости, а ночами боль напоминала о себе тупым, глубинным жаром. Врачи говорили, что прогресс хороший. Кэм — что она слишком рано пытается вернуться к работе. Бут — что если бы упрямство можно было измерить в единицах СИ, её давно следовало бы изолировать как опасный природный феномен. Но в тот день антрополог всё равно вошла в Джефферсоновский институт. Коридоры встретили её почти благоговейной тишиной. Обычно лаборатория не замолкала: гул оборудования, шаги техников, голоса интернов, резкие команды Камиллы Сароян, споры Ходжинса с приборами и законами вероятности. Теперь же несколько секунд все просто смотрели на женщину у входа так, будто боялись моргнуть и обнаружить, что её нет. Бреннан ненавидела подобные моменты. Слишком много эмоций, слишком мало практического смысла. Но даже она не смогла сказать ничего сухого, когда Анжела Монтенегро первая сорвалась с места. — Доктор Би! Художница шла быстро, почти бежала, но в последний момент заставила себя остановиться осторожнее. Беременность делала её движения тяжёлыми, а страх за подругу — резкими. Она обняла Темперанс бережно, стараясь не задеть ни перевязанный бок, ни зафиксированную руку, но в этом осторожном объятии было столько облегчения, что антрополог на секунду закрыла глаза. — Ты вернулась, — выдохнула Монтенегро. — Господи, ты правда здесь. — Я не являюсь галлюцинацией, — тихо ответила Бреннан, и уголок её губ дрогнул. — Хотя допускаю, что после недосыпа вероятность ошибочного восприятия повышается. — Брен, только ты можешь испортить трогательный момент статистикой. — Я не испортила. Я уточнила. Ходжинс появился рядом почти сразу. Энтомолог выглядел так, будто хотел обнять её, но боялся получить медицински обоснованное замечание о давлении на травмированные ткани. Поэтому ограничился тем, что положил руку ей на плечо — на здоровую сторону — и сжал на секунду крепче, чем требовалось. — Рад видеть тебя на ногах, Доктор Би. — Я тоже рада видеть вас, доктор Ходжинс. — Это прозвучало почти тепло. — Вероятно, побочный эффект обезболивающих. Анжела рассмеялась первой. Смех вышел коротким, влажным, почти сорванным, но именно он наконец разрушил напряжение. Несколько техников за стеклянной перегородкой вернулись к работе. Кто-то улыбнулся. Кто-то отвёл взгляд, чтобы скрыть слёзы. Институт постепенно начал снова дышать. Темперанс перевела взгляд на округлившийся живот подруги. На лице специалиста по костям мелькнула тревога, неожиданно мягкая и почти незащищённая. — Я не пропустила роды? Анжела положила ладонь на живот и улыбнулась уже по-настоящему. — Нет, милая. Ещё примерно две недели. Ты пришла вовремя. — Хорошо. Я хотела присутствовать. Не непосредственно при родах, если твоё решение будет иным, но рядом. В больнице. В пределах разумной доступности. — Перевожу с языка Бреннан: «Я не хотела пропустить важный день». — Это менее точная формулировка, но допустимая. Художница снова обняла её, совсем коротко. — Я знала, что ты успеешь. … В этот момент стеклянные двери распахнулись. Бут вошёл быстро, почти стремительно, с выражением человека, который на десять минут оставил любимую женщину без присмотра и уже успел представить три катастрофических варианта развития событий. Его взгляд мгновенно нашёл Бреннан, потом скользнул к её руке, боку, лицу, оценивая цвет кожи и дыхание. — Кости. — Я стою вертикально и демонстрирую удовлетворительную координацию, — сказала она прежде, чем он успел начать. — Паника не требуется. — Ты три дня назад вышла из больницы. — Четыре. — О, извини, тогда, конечно, можно устраивать экскурсию по лаборатории и притворяться, что ты не бледнее стен. — Стены не являются корректной сравнительной шкалой. — А ты невозможна. — Это оценочное суждение. Анжела и Ходжинс переглянулись. В их взглядах было облегчение: если эти двое снова спорят, значит, мир хотя бы частично возвращается в привычную форму. Но за привычной перепалкой пряталось нечто другое. Бут стоял слишком близко, рука его почти касалась спины антрополога, словно он был готов подхватить её в любую секунду. А Бреннан, хотя и держалась прямо, не отступила. Ещё месяц назад она бы заметила нарушение личного пространства. Теперь только на секунду прикрыла глаза, когда его пальцы осторожно легли ей на плечо. — Я просто не хочу снова потерять тебя, — сказал он тише, уже без шутки. Эта фраза изменила воздух вокруг. Анжела сразу опустила взгляд, давая им хотя бы иллюзию личного пространства. Ходжинс кашлянул и сделал вид, что его срочно заинтересовал планшет. Темперанс посмотрела на мужчину рядом. За месяц после спасения он почти не отходил от неё: больница, дом, проверки врачей, короткие прогулки, бессонные ночи, разговоры, которые оба начинали и часто не могли закончить. Они уже не возвращались к прежней версии себя. После всего, что произошло, прежняя дистанция стала ложью, а ложь — слишком утомительной. — Я здесь, — сказала она тихо. — И не планирую умирать. — Хороший план. Держись его. Ответить она не успела. Телефон в руке агента завибрировал коротким аудиосообщением. Бут взглянул на экран, включил запись, и выражение его лица изменилось мгновенно. Мягкость исчезла. Остался федеральный агент. — Что? — спросила Кэм, появившись у входа в лабораторную зону. — Кэролайн. ФБР засекло Бродски. Восьмой пирс. По предварительным данным, он готовится уйти на грузовом судне. Комната словно сжалась. Имя снайпера всё ещё было раной. После аэропорта, Винсента, похищения, попыток замести следы оно стало не просто частью дела, а частью личной войны. Темперанс выпрямилась слишком резко и тут же едва заметно поморщилась. Бут заметил, конечно. Он теперь замечал всё. — Я еду с тобой, — сказала антрополог. — Нет. — Мои выводы по его травмам остаются актуальными. После повреждения руки и операции скорость реакции Бродски снижена. Если он действительно пытается уйти через порт, он будет выбирать позицию с обзором и путём отхода. Я могу помочь. — Ты можешь помочь отсюда. — Бут… — Нет, Кости. — Он сказал это не громко, но так твёрдо, что даже Кэм не вмешалась. — Ты едва стоишь. Если там ловушка, я не буду одновременно искать Бродски и следить, чтобы тебя снова не увезли из-под носа. Она напряглась. В другое время возразила бы резко, возможно, жестоко. Но сейчас за его приказом стоял не контроль, а страх. Не профессиональный, не рациональный — человеческий. И впервые Бреннан не стала ломать этот страх доказательствами. — Хорошо, — произнесла она после паузы. — Но будь осторожен. Бут смотрел на неё несколько секунд. Потом подошёл ближе, настолько близко, что в лаборатории снова сделалось слишком тихо. Он наклонился и коснулся губами её виска — коротко, почти незаметно. Жест был мягким, но в нём ощущалось обещание. — Вернусь, — сказал агент. — Это не гарантия. — Тогда проверишь эмпирически. Она почти улыбнулась. — Проверю. Он ушёл быстро. Анжела проводила его взглядом, потом посмотрела на подругу. На лице художницы было одновременно столько нежности и тревоги, что Темперанс на секунду почувствовала себя слишком видимой. — Что? — спросила специалист по костям. — Ничего, — мягко ответила Монтенегро. — Просто иногда после всего ужаса жизнь всё равно умудряется выглядеть красивой. Неприлично, правда? Бреннан не сразу нашла ответ. — Возможно, это один из механизмов выживания. — Ага. Или любовь. — Эти понятия не взаимоисключающие. Анжела улыбнулась. — Вот теперь ты точно вернулась.

***

Через три часа кабинет Бреннан был заполнен тихим светом монитора и стопками распечаток, которые Кэм официально запретила ей поднимать, но не запретила изучать. Это была ошибка в формулировке, и антрополог ею воспользовалась. На экране лежала схема порта, рядом — медицинские данные Бродски, траектории возможных линий огня и заметки о его прежних позициях. Она не участвовала в операции физически, но разумом всё равно была там, на пирсе, вместе с Бутом. Каждый раз, когда телефон молчал слишком долго, грудь сжималась. Это раздражало. Темперанс знала, что подобная реакция объяснима: после травмы мозг стремится предсказывать угрозу, особенно если объект привязанности находится в опасности. Но знание механизма не уменьшало страха. Оно лишь давало ему название. … Дверь распахнулась так стремительно, что несколько листов на столе дрогнули. — Милая, его схватили! — Анжела почти влетела в кабинет, хватая воздух ртом. — Бродски задержан. Живой. Бут в порядке. Бреннан подняла голову так резко, что перед глазами потемнело. Но слова подруги дошли раньше, чем слабость успела стать сильнее. — Он не ранен? — Нет. Всё хорошо. То есть, насколько вообще может быть хорошо, когда твой мужчина ловит безумного снайпера в порту. Темперанс выдохнула. Только тогда поняла, что до этого почти не дышала. — Хорошо. — Да, Брен. Хорошо. Очень хорошо. Анжела улыбнулась, но улыбка вдруг исказилась. Она замерла, схватилась за живот, и лицо её стало таким ошеломлённым, что антрополог мгновенно поднялась. — Что произошло? — Я… — художница сделала короткий вдох. — Ой. — Боль регулярная? — Пока нет. То есть… может быть. Я не знаю. Бреннан, не смотри на меня как на медицинский случай. — Ты беременная женщина с внезапным болевым симптомом в области живота. Это медицинский случай. — Я твоя лучшая подруга! — Эти категории не исключают друг друга. Анжела попыталась ответить, но снова согнулась, сжав пальцы на краю стола. На полу под ногами появилась влажная лужица. Темперанс посмотрела вниз, потом на неё. В глазах за долю секунды сменились анализ, осознание и тревога. — У тебя отошли воды. — Что?! Этот вопль принадлежал уже не Анжеле. В дверях стоял Ходжинс, бледный так, будто у него самого внезапно начались роды. Художница повернула к нему лицо, полное боли, ярости и любви одновременно. — Джек Стэнли Ходжинс, если ты сейчас упадёшь в обморок, я разведусь с тобой до рождения ребёнка! — Я не падаю, — сказал энтомолог, хотя держался за косяк. — Я просто… оцениваю ситуацию. — Машину! — резко сказала Бреннан. — Нам нужно в больницу. — Машину. Да. Конечно. Машина. У меня есть машина. Я умею водить машину. — Доктор Ходжинс, сосредоточьтесь. — Я сосредоточен! Я просто впервые в жизни понимаю, что теория хаоса была оптимистичной. Анжела застонала и вцепилась в руку Темперанс. — Брен, скажи ему, что если он ещё раз произнесёт слово «хаос», я назову ребёнка в честь кого-нибудь другого. — Джек, молчи и веди, — сказала антрополог. — Да, мэм. Несмотря на собственные боли, Бреннан уверенно поддержала подругу под локоть. Рука в шине мешала, бок тянул, но она даже не подумала отступить. За последний месяц все вокруг пытались беречь её как хрупкую вещь. Сейчас рядом был человек, которому нужна была её опора, и это оказалось важнее собственного дискомфорта. — Дыши медленно, — сказала она, ведя Анжелу к выходу. — Вдох через нос, выдох через рот. — Если ты начнёшь объяснять физиологию схваток, я тебя ударю. — Я учту. — Спасибо. — Хотя ударить меня сейчас будет затруднительно из-за твоего положения и моей травмированной руки. — Бреннан! — Молчу.

***

Дорога до больницы заняла тридцать минут и показалась всем участникам маленькой вечностью. Ходжинс вёл машину так, будто одновременно пытался не нарушить ни одного правила и обогнать саму судьбу. Анжела на заднем сиденье то стонала, то ругалась, то хватала Темперанс за руку с такой силой, что повреждённые ткани отзывались болью. Антрополог бледнела, но не отдёргивала ладонь. Она считала вдохи подруги, говорила ровным голосом, иногда поправляла ремень безопасности и пыталась выглядеть человеком, у которого всё под контролем. — Джек, если ты сейчас не перестанешь смотреть на меня в зеркало, мы все умрём! — выкрикнула Монтенегро после очередной схватки. — Я просто проверяю, что ты в порядке! — Я рожаю! Это противоположность «в порядке»! — Технически роды являются физиологическим процессом, — осторожно сказала Бреннан. Анжела медленно повернула к ней голову. — Дорогая, я люблю тебя. Но если ты сейчас закончишь эту фразу, я попрошу ребёнка родиться сразу с адвокатом. — Тогда просто держись за меня. — Вот это лучше. Художница снова вцепилась в её руку и зажмурилась. На этот раз Темперанс не стала ничего объяснять. Просто держала, терпела боль в собственном плече и повторяла тихо, почти как мантру: — Ты справишься. Всё идёт нормально. Мы рядом. Ходжинс издал странный звук, похожий на сдавленное рыдание. — Она справится. Да. Мы справимся. Все справятся. — Джек, дыши, — сказала Бреннан. — Мне тоже? — Судя по цвету лица — да. У приёмного покоя их уже ждали. Кэм, которой Ходжинс успел позвонить с дороги, связалась с больницей, и акушерская бригада встретила Анжелу у входа. Художницу быстро пересадили в кресло, затем увезли по коридору, пока будущий отец метался рядом и пытался одновременно держать её за руку, отвечать медсестре и не мешать каталке. — Миссис Ходжинс, дышите, — спокойно сказала акушерка. — Ваш муж может пройти с вами. — Это он меня до этого довёл! — крикнула Анжела, исчезая за дверями. — Я люблю тебя! — отчаянно выкрикнул Джек ей вслед. — Потом обсудим! … Двери родильного отделения закрылись. Коридор внезапно стал слишком тихим. Темперанс остановилась у стены и только теперь позволила себе осторожно прижать ладонь к боку. Боль пульсировала ровно, неприятно, но терпимо. Через несколько минут появился Бут. Видимо, приехал прямо из порта: куртка пахла холодным воздухом и металлом, на щеке виднелась царапина, а в глазах всё ещё оставалась резкость операции. — Бродски? — спросила она сразу. — В изоляторе. Кэролайн уже готовит обвинения, а я очень надеюсь, что судья сегодня в плохом настроении. — Ты ранен? — Нет. Она прищурилась. — На щеке ссадина. — Это не ранение. Это спор с контейнером. — Контейнер победил? — Я поймал Бродски. Пусть контейнер порадуется малому. Она коснулась его лица кончиками пальцев — осторожно, почти невесомо. Бут замер. В обычной ситуации он бы пошутил. Сейчас только накрыл её руку своей. — Ты как? — Анжела рожает. Ходжинс нестабилен. Я функциональна. — Опять это слово. — Оно полезное. — Ты бледная. — Это не связано с текущей ситуацией. — Кости. Она вздохнула. — Бок болит. Рука тоже. Но я не уйду. Он посмотрел на закрытые двери родильного отделения, потом снова на неё. В его взгляде было желание спорить и понимание, что спор проигран заранее. — Хорошо. Но ты сидишь. — Это разумный компромисс. — Наконец-то. … Часы тянулись медленно. В коридоре собрались почти все: Кэм приехала после короткого разговора с заведующей отделением, Свитс появился с двумя стаканами кофе и видом человека, который собирался поддержать всех и сам нуждался в поддержке, Ходжинс несколько раз выбегал из родильной зоны — бледный, взъерошенный, ошеломлённый — и каждый раз возвращался обратно на крик жены. Из-за дверей доносились команды врачей, сдавленные стоны, иногда угрозы, адресованные Джеку, медперсоналу, Вселенной и «тем идиотам, которые назвали роды естественным процессом». — Она в порядке? — спросила Бреннан у акушерки, когда та вышла за документами. — Всё идёт нормально. Долго, болезненно, но нормально. — Риск для ребёнка? — На данный момент минимальный. Темперанс кивнула, но напряжение в плечах не исчезло. Бут сел рядом и тихо сказал: — Ты могла бы прилечь. — Нет. Анжела должна знать, что я здесь. — Она знает. — Тогда я должна знать, что я здесь. Он понял. После всех потерь, после Винсента, после похищения, после собственного беспомощного тела на больничной койке ей нужно было присутствовать при событии, где боль заканчивается жизнью, а не смертью. Агент ничего не сказал. Только придвинулся ближе, чтобы её плечо касалось его руки. … Через несколько часов дверь распахнулась. Ходжинс вышел первым. Волосы взъерошены, лицо мокрое от слёз, медицинский халат надет криво. На руках — крошечный свёрток. Он смотрел на ребёнка так, будто держал не младенца, а всю Вселенную, которая каким-то чудом решила поместиться в его ладонях. — Знакомьтесь, — сказал энтомолог, и голос сорвался. Он вдохнул, попытался снова. — Майкл Винсент Стаккато Ходжинс. Наш сын. На несколько секунд никто не произнёс ни слова. Даже Бреннан, обычно способная заполнить паузу анатомическим уточнением, молчала. Ребёнок был маленьким, сморщенным, красноватым, совершенно новым и невероятно живым. Он недовольно шевельнул кулачком, и Анжела из палаты слабым голосом сказала: — Если кто-то скажет, что у него нос Джека, я подам на развод. Ходжинс всхлипнул и рассмеялся одновременно. — У него идеальный нос. — Потому что мой! Кэм первой подошла ближе, осторожно заглянула в лицо ребёнка и улыбнулась так мягко, как редко позволяла себе на работе. — Добро пожаловать, Майкл Винсент. Свитс стоял рядом, явно борясь с эмоциями. — Это… очень сильное имя. — Он должен был быть с нами, — тихо сказал Ходжинс. Все поняли, о ком он. На миг радость стала глубже, тише. Имя Винсента не принесло боли меньше, но сделало её частью чего-то живого. Темперанс стояла чуть в стороне. На её лице появилась почти незаметная улыбка — не рациональная, не вежливая, а настоящая. Бут увидел её и ничего не сказал, только сжал её пальцы. … Позже, когда первый шум стих, Бреннан вошла в палату Анжелы. Художница лежала на подушках, измученная, бледная, но сияющая так, как сияют люди, прошедшие через боль и получившие в ответ чудо. Рядом в прозрачной люльке спал Майкл Винсент. Ходжинс сидел у кровати и держал жену за руку, но, увидев Темперанс, поднялся. — Я принесу воды, — сказал он, хотя вода стояла на тумбочке. — Джек, ты плохо врёшь, — устало сказала Анжела. — Я даю вам женский момент. — Это звучит ужасно. — Зато намерение благородное. Он вышел, тихо прикрыв дверь. Бреннан подошла к кровати. Несколько секунд смотрела на младенца, потом достала из сумки маленького плюшевого зайца — светло-серого, мягкого, с голубой ленточкой на шее. — Это ему, — сказала она. — Я купила его до родов. Не знала, будет ли уместно. Но решила, что новорождённые положительно реагируют на мягкие предметы, если они безопасны и не содержат мелких деталей. Анжела взяла игрушку и прижала к груди. Глаза снова наполнились слезами. — Ты принесла ему первого зайца. — Если у него уже есть заяц, я могу заменить подарок на что-то более практичное. — Даже не думай. Это идеальный подарок. Темперанс кивнула, явно не до конца понимая, почему это так важно, но принимая эмоциональное значение факта. — Он очень маленький. — Да. — И громкий. — Тоже да. — И жизнеспособный. Анжела рассмеялась, а потом поморщилась от боли. — Брен, только ты можешь сказать о младенце «жизнеспособный» так, что это прозвучит как комплимент. — Это и есть комплимент. — Я знаю. Некоторое время они молчали. В этом молчании не было пустоты. Только усталость, благодарность и память обо всех, кто не дошёл до этого момента. Анжела первой протянула руку. Бреннан наклонилась, и подруга обняла её осторожно, медленно, не требуя слов. — Я боялась, что ты не увидишь его, — прошептала художница. Темперанс закрыла глаза. — Я тоже. Это признание было коротким, но для неё почти огромным. Анжела поняла и не стала углублять. — Ты будешь в его жизни, да? — Если ты хочешь. — Хочу. Очень. И Джек тоже. Ты семья, Брен. Специалист по костям открыла глаза. Слово «семья» всё ещё иногда причиняло боль — старую, глубинную, почти детскую. Но теперь оно не звучало как угроза. Не полностью. — Тогда да, — сказала она. — Я буду. Коридор за палатой был тихим. Бреннан вышла осторожно, прикрыв дверь, и сразу увидела Бута. Он стоял у стены, сложив руки на груди, но поза не обманывала: ждал именно её. В отличие от первых лет их партнёрства, он уже не пытался скрыть очевидное за шуткой. Просто смотрел, и в этом взгляде было слишком много всего — усталость, любовь, тревога, надежда. — Они счастливы, — сказала Темперанс, подходя ближе. — Наблюдать за этим странно приятно. — Они заслужили. — Да. Она остановилась рядом. Пальцы здоровой руки нервно коснулись края шины, потом опустились. Бут заметил. Конечно, заметил. — Ты хочешь что-то сказать. — Твоя способность делать выводы по невербальным признакам улучшилась. — Живу с лучшим антропологом в мире. Что-то должно было прилипнуть. — Мы не живём вместе. — Кости, половина твоих вещей уже у меня дома, а моя зубная щётка — у тебя. Это как минимум спорная территория. Она посмотрела на него, и в другой день, возможно, ответила бы сухо. Сейчас не смогла. Слишком многое изменилось, и слишком важные слова стояли между ними. — Бут. Он мгновенно стал серьёзным. — Что? Темперанс вдохнула медленно. Она репетировала этот разговор в голове несколько дней, подбирала формулировки, отбрасывала эмоционально перегруженные варианты, пыталась начать с медицинских данных, потом с вероятности, потом с фактов. В итоге всё оказалось проще и страшнее. — Я беременна. Воздух между ними словно остановился. Бут не моргнул. Не улыбнулся сразу. Не заговорил. Просто смотрел на неё так, будто мозг отказывался поверить в услышанное, пока сердце уже всё поняло. Одна секунда. Вторая. Третья. Темперанс выдержала паузу, хотя пальцы дрогнули. — Я сделала два теста. Затем анализ крови. Срок небольшой. Врачи считают, что стресс и травмы могли осложнить состояние, но на данный момент показатели допустимые. Я собиралась сказать раньше, но после всего… — голос стал тише. — Я хотела дождаться подтверждения. Бут выдохнул так, будто до этого не дышал. — Ты беременна. — Да. — У нас будет ребёнок? Её глаза смягчились. — Биологически это корректное утверждение. И тут он улыбнулся. Не широко сразу, не шумно — сначала почти неверяще, как человек, который боялся попросить у жизни ещё одно чудо после того, как едва не потерял всё. Потом улыбка дрогнула, сломалась, стала настоящей. В глазах появились слёзы. — Господи, Кости… Он шагнул к ней, но в последний момент остановился, будто испугался сделать резкое движение. — Можно? Она поняла. И эта осторожность ударила сильнее любого порыва. — Да. Бут обнял её бережно, почти благоговейно. Не поднял, не закружил — только прижал к себе так осторожно, будто держал не хрупкое тело после травм, а всё их будущее сразу. Темперанс закрыла глаза, положила здоровую руку ему на спину и впервые за долгое время позволила себе не контролировать выражение лица. — Ты сделал меня самым счастливым мужчиной на Земле, — прошептал он в её волосы. — Это статистически недоказуемо. Он рассмеялся сквозь слёзы. — Не порть момент. — Я не порчу. Я уточняю. — Кости. Она подняла голову. В его взгляде была такая открытая радость, что защита внутри окончательно дрогнула. — Я боюсь, — призналась она тихо. — После токсина. После операции. После похищения. Я знаю риски. Я понимаю, что беременность может быть сложной. И я не знаю, как быть матерью. У меня нет подходящей модели поведения. Бут осторожно коснулся её щеки. — У меня тоже не было инструкции, когда родился Паркер. Никому её не выдают. — Это не успокаивает. — Тогда вот: ты не будешь одна. Ни с врачами, ни со страхом, ни с ребёнком. Мы будем разбираться вместе. Она долго смотрела на него, будто проверяла каждое слово на прочность. — Каждый день? — Каждый день. — Это долгосрочное обязательство. — Самое лучшее из всех, что у меня когда-либо было. Темперанс вдохнула, и впервые за много недель этот вдох не застрял в груди. — Я люблю тебя. Бут наклонился и поцеловал её. Осторожно, мягко, без прежнего отчаяния, но с такой глубиной, что мир вокруг стал тише. За дверью палаты Анжела смеялась над чем-то, Ходжинс шептал сыну нелепые обещания о жуках, Кэм разговаривала с врачом, Свитс, вероятно, уже строил психологическую теорию о том, как рождение ребёнка в день поимки Бродски меняет групповую динамику команды. Жизнь продолжалась — не отменяя боли, не стирая потерь, но упрямо вырастая поверх них. Когда Бут отстранился, его ладонь легла поверх её живота — очень осторожно, почти невесомо. Там ещё ничего нельзя было почувствовать. Никакого движения, никакого доказательства, которое можно потрогать. Только знание. Только шанс. — Привет, малыш, — сказал он тихо. Темперанс посмотрела на него с удивлением. — Эмбрион не способен воспринимать обращённую речь на таком сроке. — Зато я способен. Она открыла рот, чтобы возразить, но передумала. Вместо этого накрыла его руку своей. В коридоре больницы, среди усталости, боли, новорождённого плача и новостей о задержании убийцы, у них впервые появилось не просто завтра. У них появилось будущее. Продолжение следует…