Крылатая

      — Нужно идти на Фабрику, — Гониль озвучивает то, что уже неделю витало в воздухе. Сегодня Джисок уснул прямо посреди ужина: рядом сидящий Хёнджун едва успел подставить ладонь под его лоб, а не то там бы красовалась уже здоровская шишка. Джисок засыпал постоянно. Но это было полпроблемы — его не могли разбудить. И этого все боялись больше всего — что он однажды не проснётся совсем. Каждый его сон был кошмаром. Каждый сжирал его изнутри. Каждый не отпускал его даже наяву, пусть он и пытался держаться.       То, что болезнь Джи связана с душой, поняли уже все. Если на облезающие крылья они могли накладывать мазь, смачивать отваром и менять повязки, то помочь Джисоку справиться с душевной болью они не могли. Тем более, он сам не знал, с чем она связана.       Гониль умел лечить почти все телесные болезни, но залезать в голову он не мог, да и боялся, честно говоря. А на Фабрике была крылатая, как раз-таки специализирующаяся в этом вопросе.       Тему, почему серокрылые из Дома не контактируют с крылатыми с Фабрики, поднимать было не принято. Всех устраивало простое обоснование через запрет: нельзя — значит, нельзя. Поэтому, когда Гониль принял решение, что они отправляются на Фабрику, все были в замешательстве. И очень заинтересованы.       И именно поэтому экспедиция вышла довольно масштабной: Чонсу нёс на спине полусонного Джисока, приобнимая того мягкими, пуховыми крыльями, крылья же самого Джи бережно придерживал Джуён. Гониль выхрамывал рядом — ему предстояло вести переговоры со Старшим серокрылым Фабрики, — Сынмин шагал с другой стороны, подстраховывая Чонсу и всегда готовый его сменить. Хёнджуна оставили дома с младшими и надеждой на неразгромленный дом.              Город был маленький, поэтому до Фабрики они дошли за час, но Сынмин всё же настоял, чтобы уснувшего Джи переложили ему на спину.       Где-то в пятидесяти метрах от кирпичного здания, Гониль подал знак, чтобы все остановились: от Фабрики тоже шла небольшая группка людей и вскоре они уже могли разглядеть таких же, как и они, крылатых.              — Что вам нужно? — выкрикнул один из парней, остановившись неподалёку, скрестив руки на груди.              — Нам нужно поговорить со Старшей, — спокойно ответил Гониль, опираясь на трость, когда знойный воздух вдруг прорезал тихий, но ощутимый скрежет железа и механизмов. — Минсыль, — выдохнул он, завидя в воздухе знакомый силуэт.       На мостовую, обдав облаками жёлтой пыли обе стороны, тяжело опустился крылатый — девушка, за спиной которой сразу же с тихим скрежетом сложились железные крылья.              — Тебе не рады здесь, Гониль. Убирайся и не тревожь моих, — хрипло выговаривает она, поправляя на поясе короткие ножны.              — Я бы не заявился просто так. Один из моих детей болен. Его может посмотреть твоя Черён? — в голосе парня сквозит отчаяние, и он не может его скрыть.              — Им действительно нужна помощь, — слышно звонкий голос из толпы крылатых с Фабрики и вперёд выходит высокая девушка с яркими, блестящими на солнце серыми крыльями, но закрытыми, ярко подведёнными глазами. — Онни, я смогу помочь их воробушку, разреши им пройти.              Минсыль внимательно выслушивает её, затем переводит взгляд на Гониля, но в карие глаза так и не решается взглянуть, лишь машет рукой.              — Проходите.              Черён запирается в комнате с Джисоком и просит никого не входить ближайшие шесть часов, в то время как оставшиеся домашние крылатые топчутся в уголке тёмного коридора. Спустя полчаса, Гониль настоятельно отправляет Чонсу с младшими домой — нечего лишний раз гулять крылатым по городу впритык к комендантскому часу, сам же остаётся: его никто не трогает, когда он покидает коридор и блуждает по запутанным ходам здания, почти наощупь ориентируясь в нём. Так же наощупь он приходит к массивной деревянной двери, выстукивая три раза по ней костяшкой пальца.              — Пустишь? Черён сказала, им нужно около шести часов, — спрашивает он, когда дверь открывается и в проёме показывается недовольное лицо Минсыль.              — А не пошёл бы ты? — она склоняет голову набок; тёмные локоны касаются плеч, а в по-кошачьи прищуренных глазах плещется раздражение.              — Я бы пошёл, но... — он выразительно замолкает, а с узкого окошка под потолком доносятся приглушенные расстоянием удары колокола с центральной башни — ровно восемь. — Но ты же наверняка не хочешь, чтобы я оказался на улице в комендантский час, верно?              Она устало вздыхает и открывает дверь шире, пропуская его в комнату.              Когда-то их комнату.              Здесь ничего не изменилось, только вот самим Гонилем больше не пахнет. Пахнет горьким отваром и машинным маслом. Да и на стене, вместо их портрета расположились громоздкие железные крылья с витиеватыми механизмами.              — Чай будешь? — сухо спрашивает девушка и, дождавшись кивка, ставит на печку жестяной чайник, следом отходя к распахнутому окну и доставая из кармана широких штанов, перепачканных всё тем же маслом, пачку сигарет, быстро прикуривая и наполняя комнату едким запахом.              Гониль усаживается на край кровати — больше сесть негде, — медленно скользя по фигуре у окна взглядом.              Минсыль крылатая, но её крылья висят мёртвым грузом на стене.       Минсыль крылатая, но она лишилась серых крыльев.       Минсыль крылатая, и она не стесняется того, что у неё нет своих крыльев.              — Как ты? — задаёт он вопрос, и он виснет в ночных сумерках и сизом дыме, пока она стряхивает пепел с сигареты прямо на подоконник.              — Как может быть человек, которого бросили? — честно, с горькой усмешкой, отвечает она вопросом на вопрос, поворачиваясь к нему лицом. — Купаюсь в ненависти к себе и к тебе, пока ты чистишь свои идеальные серые пёрышки, идеальный Ку Гониль.              — Минсыль, ты…              — Я уже двадцать пять лет Минсыль. Пять лет — брошенная Минсыль без крыльев. А ты — пять лет хромой. Хромой из-за меня, Гониль. И что?              — Ты всё еще…              — Да, я всё ещё считаю, что это моя вина. А ты всё так же думаешь, что ни в чём не виноват? — снова спрашивает она, делая последнюю затяжку и выбрасывая сигарету за окно. Пересекает комнату и убирает закипевший чайник с печки.              — Я ушёл, потому что в Доме нужен был старший, — устало говорит он, на что девушка лишь заливисто, почти истерически смеётся, едва не обжигая пальцы кипятком.              Она ведь так надеялась, что он больше не придёт. Что она больше никогда не увидит его. Что всё закончилось тогда, когда у неё отпали кости крыльев. Когда он закрыл за собой тяжёлую деревянную дверь, хромая по коридору.              — И я не виню тебя за свою ногу.              Она не понимает, как он вдруг оказывается так близко, положив ладони на её плечи и заглядывая в глаза. Она не понимает, как начинает захлёбываться в словах и слезах, наконец выплёскивая всё, что не сказала тогда, когда он уходил. Она не понимает, как наступает ночь, и она сама укладывает его на постель, садясь рядом, рассматривая тонкие, такие родные и любимые черты лица, лаская рукой рыжие пряди и мягкие серые перья.       Минсыль и не замечает, как отпускает его. Как отпускает себя. Как уходит обида по лунной дорожке в узкое окошко вместе с тихими слезами.       Только сейчас она понимает, что больше не злится на Гониля. У него действительно не было выбора: испуганный Чонсу примчался тогда к ним на Фабрику, торопливо рассказывая, что в большом доме на окраине города живёт целая колония маленьких серокрылых и с десяток уже умерло от простой антисанитарии. У Гониля не было другого выбора, как собрать свои немногочисленные пожитки, взять трость и отправиться туда. Оставив её за старшую здесь. Одну.       Но она ведь справилась.       Ведь если бы она не справилась, он бы не ушёл. А значит, он верил в неё.              И только сейчас она понимает, что он действительно не злится на неё за ногу. Не злится, что попытался пробить барьер над стеной вместе с ней. Не злится, что она не успела его поймать и уберечь. Если бы злился — не пришёл бы в её комнату, не обнимал, прижимая к груди, не спал бы мирно на её постели, подставляя голову под её руки.              Минсыль не замечает, как кожа на спине начинает гореть.       Минсыль не замечает, как на лопатках набухают два бугра.              А Гониль это чувствует уже на подсознании: просыпается мгновенно и укладывает уже её, едва ли в сознании, на прохладные простыни лицом вниз, разрывая рубашку на спине и беря её руку в свою, совсем не отстраняясь, когда Минсыль вскрикивает и налитые кровью кожные мешки взрываются: из них показываются пропитанные кровью огромные крылья, обдавая красной жидкостью стены и его самого.       А дальше — заученный механизм, который знают они оба: промыть крылья от крови, обработать раны и не уходить от новообретенного крылатого до утра.              — Какие они? — тихо спрашивает девушка, когда Гониль мягко проводит по перьям тряпочкой, то и дело полоща её в тазу.              — Белоснежные, — отвечает он. — Впервые вижу такие. Но, — он ненадолго замолкает, любуясь на свою работу, — я не сомневался, что у тебя они именно такие.              Минсыль уйдёт на рассвете.       Тихо, едва слышно ступая босыми ступнями по половицам, держа его за руку.       Потому что страшно.       Уходить всегда страшно.       Теперь она понимает, насколько было страшно Гонилю покидать Фабрику. И её.              Минсыль уйдёт на рассвете, ни о чём не сожалея, слепя белизной крыльев в лучах восходящего солнца.              Минсыль уйдёт: её чаша полна эмоций, очистившихся эмоций.       И в этот раз Гониль действительно заплачет, глядя на крылатый силуэт над стеной. Теперь он понимает, насколько страшно Минсыль было оставаться, когда уходил он.              Гониль остаётся. У него ещё много дел в стенах города. Но так или иначе, теперь он будет знать, что ему есть, к кому идти за стену. Есть, ради кого наполнять свою чашу.