быстро, медленно, оптимально

в первый раз я попал в реабилитационный центр сразу после того, как вернулся обратно, во второй — через четыре года после этого. тогда мне было страшно и противно от осознания, что я не справился, сейчас, ещё через четыре года… немного легче. знакомые стены холла встретили меня привычным больничным холодом. я жаловался как-то раз в самом начале терапии (на третьей или четвертой сессии), что приходить сюда не очень приятно, но где-то через месяц успокоился. свыкся. главное, что в нужном мне кабинете атмосфера получше. через холл, потом лестница, третий этаж, поворот направо, две двери мимо, третья — моя. родной 72 кабинет. я постучался. *** — … сегодня я опять забираю сына из детского сада. где-то в пять. может раньше. сходим поедим, потому что ужин в саду он пропустит, а потом погуляем. — замечательно, олег, — губы валерии, человека, борющегося за моё психическое здоровье, расплылись в мягкой аккуратной улыбке. я тоже улыбнулся. — как на ваши встречи реагирует сам дима? — обычно он рад, но… вчера устал, наверное. я пытался поговорить с ним, но ничего не вышло. мы молча покушали, а в семь я отвёз его к матери. — вы молодец, что попробовали поговорить, это было правильное решение. не стоит из-за неудачи думать, что больше не надо пытаться. дети часто не идут на контакт не потому, что им не нравится человек, а из-за переутомления, из-за эмоциональной перегрузки. постарайтесь сегодня не давить на вчерашние ссадины, лучше дать сыну понять, что в вашей компании он может чувствовать себя безопасно даже если устал. валерия изначально была приставлена ко мне как специалистка по… военно-травматической части. но за последние два года (за два первых мы побороли… военные последствия — терапией и таблетками) довериться новому врачу я так и не смог. поэтому мы продолжаем заниматься с валерией — пытались закончить с сессиями как-то раз, но уже через месяц после этого я почувствовал откат. пришлось принять, что пока рано делать выводы, и заново выделить для сессий один час в неделю — с двух до трёх в среду. — на работе всё нормально. послезавтра приедет клиентка забирать серьги. очень волнуюсь… я замолчал. каждый новый раз всё так же по-старому сложно было принять тот факт, что стоит каждую мелочь проговаривать. — волнуетесь? — да. просто… — поёжился. говорить о работе я не любил — потому что сильнее всего был в ней не уверен; семью и личную жизнь я научился держать в руках, даже больше — с военными кошами справился, но это… — чувствую, что я делаю что-то не так, будто я не на своём месте. — вам нравится процесс? — процесс? — я поднял на валерию взгляд. — нравится создавать украшения? слушать пожелания заказчика, работать с материалами, подбирать камни? — да… да, конечно… — а в чем же тогда неудобство? — это такое тонкое занятие, не знаю… не для таких людей, как я. для творцов. людей искусства. — а какой вы? — на этом вопросе я уже понял, что ляпнул что-то не то, но ответил: — ну… грубоватый, пальцы у меня сухие, а ещё… — и какое же занятие вам тогда подходит? я кашлянул нервно. — я часто думаю вернуться в охрану… всю последнюю неделю. валерия вздохнула. сделала пометку в блокноте. — с чем связаны эти мысли? — я… — я не мог дать ей ответа на вопрос. что-то ворочалось внутри меня при мысли об охране, становилось страшно и холодно, кожи рук сразу касался фантомный ледяной металл пистолета, но было во всём этом что-то… наверное, моё стрессовое расстройство все ещё не оставило меня. теперь вздохнул уже я. — мне надо ещё подумать об этом… лучше поговорим опять о фейерверках, да? — посмотрел побитой собачкой. из года в год, в преддверии любого большого праздника, мы возвращались к этому.