Будни темного рыцаря

Серая шкура под ногами оборвала шаги рыцаря, делая их бесшумными. В замершем пространстве кабинета лязгает только его броня, постукивают ножны. Закат уже скоро догорит, и тени сгущаются с каждой минутой. Его чуткий слух давно привык к каждому шороху своей экипировки, поэтому несложно отличить все посторонние звуки. Но их нет. Он здесь совершенно один. И целый мир за этими стенами будто исчезает, незримый глазу. Это странное чувство кажется смутно знакомым, но уловить его не получается. Даже будучи довольно высоким, рыцарь не ощущает себя стесненным в этом месте — высокие потолки, минимум возможной мебели. От стены до стены ему нужно сделать около девяти широких шагов. Городской глава, вероятно, занимался своими делами тоже здесь. Рыцарь прошел к дубовому столу, отстегивая с пояса клинок. На гладкой, блестящей поверхности аккуратными стопками лежат документы. Хороший был у него вкус — подумал рыцарь — или у его предшественников. У столешницы блестящий витиеватый узор, скорее всего сделана она из цельного капа. Меч аккуратно отставлен к стене. Взгляд упал на изящный стул с зеленой обивкой. Он потерт временем, но от этого не теряет внешней привлекательности. За него хочется сесть, настроиться на рабочий лад. Наверняка найдутся чистые листы и свежие чернила, заточенные перья. Можно будет записать отчеты командиров, обстоятельно решить, что делать дальше и как можно будет скорее вернуться в замок. Рыцарю не нравятся рамарские города. Для всего этого требуется снять броню. Псоглавый почувствовал, как от одной мысли об этом отбивается всякое терпение думать о какой бы то ни было деятельности. Он бросил перчатки на стол, сгреб стопки бумаг и убрал на подоконник. За окном плывут факелы. Командир всадников, Карс, отлично справляется с расстановкой бойцов. Кони будут сыты и ухожены, раненые получат помощь и все, кто нуждается в отдыхе, будут устроены на ночь. И, вероятно, не на одну. В этот самый момент кто-то робко постучался. Рыцарь отвлекся от окна. На порог ступила одна из темных магов. Ворот накидки черный, без особых отличительных символов. Черноволосая голова склонена, капюшон опущен. Вероятно, она относится к низшим в ранговой системе магов — неофитам. Руки сцеплены на животе, говоря как о почтительности, так и о страхе. — Повелитель, госпожа Вернона просила передать, что восстановление стен идет успешно, но она вынуждена задержаться. — Как тебя зовут? — Кантия, Повелитель. Это возможность — подумал он, проходя ближе к центру кабинета. Чуть правее как раз располагается небольшая софа или диван. Причудливая мебель предназначалась для посетителей. — Ты умеешь снимать броню, Кантия? Она подняла лицо. Оно оказалось бледным и досмерти перепуганным. Руки поднялись до груди, плечи сжались. Сверкают только темные глаза. Краска на лице размазалась, вылезла за ровные грани. В этой детали рыцарь нашел определенную красоту. — Мне доводилось это делать, — пикнула она, — Повелитель. Уклончивый ответ заставил его немного разочароваться. Честность приятна, но она же в такой ловкой форме говорит о том, что девушка лишь смутно представляет себе, что от нее может потребоваться. Придется поправлять, подсказывать. Но выбирать не приходится. Он жестом позвал к себе. Маг не спешит, точно шаг отделяет от какой-то немыслимой пропасти. Рыцарь не торопит. Сам его статус является веским доводом, чтобы постараться не доставлять лишних хлопот. Сам его статус, словно бездна, пугающая человеческую душу. Быть может, он тоже ужаснулся бы, если бы был когда-нибудь человеком. Когда неофит оказалась достаточной близко, она сначала задрала голову, а потом неловко потупила взгляд, посчитав, что лучше уж разглядывать чужие колени, чем смотреть вот так нелепо. Ее макушка едва достает рыцарю до локтя. А ведь издалека казалась выше… Иллюзия? Он задумался, как сделать лучше. И не рискнув опустить свой вес на изящную мебель, встал на одно колено. Это повергло мага в еще больший ужас. — Теперь сможешь дотянуться до ремней, Кантия? Она только усиленно, точно болванчик, закивала головой. От этого спутавшиеся волосы, кажется, сейчас растреплются ещё больше. Едва маленькие руки потянулись к плечу, как он перехватил ту, что оказалось перевязана. Полумрак не мешает ему видеть, сколько бы густ тот ни оказался. — Что-то не так, повелитель? — тысячи испуганных мыслей вперемешку со всей ее короткой жизнью пробежали перед глазами за какие-то мгновения. Она приготовилась умирать в мольбах и раскаянии. — Ты не справишься, если рука повреждена, — пояснил рыцарь. Острый коготь распорол тугой узел, ссохшийся от крови. Тряпка намотана щедро. Моток за мотком она чернеет все больше. Он слышит и чувствует, как напрягается девушка. Ребра напряжены, чтобы успеть сдержать крик, если будет слишком больно. Но последний слой он оставляет, снимает с пояса мага флягу и льет воду поверх. Кровь еще не успела запечься сплошной коркой. Быть может потому, что не получалось оставить рану в покое. Это помогло избавиться от тряпки без усилия, как показалось рыцарю. Маг же прикусила палец, чтобы не раздражать ни звуком, ни страшным желанием вырвать свою поврежденную конечность из мягкой хватки. О когтях она думает в последнюю очередь. Страшен сам акт непочтительности, о которой госпожа Вернона говорит не часто, но очень доходчиво. Рыцарь накрыл рваную рану другой ладонью, прижимая вплотную. Ноги мага подкосились, а с губ сорвался глухой вскрик. Впрочем, когда эта пытка закончилась, Кантия смогла лицезреть вместо открытой раны шрам. Он вышел грубым и очень приметным, но рука перестала болеть, а пальцы слушаются как прежде. Глаза блестят удивлением, а бледное лицо исполнилось той самой радости, какая свойственна детям, узревшим чудо. Рыцарь лишь сухо подумал, что будь он паладином иного толка, от раны не осталось бы и следа. Впрочем, как и от девушки. Рыцарь опередил её благодарности и признательности. — Теперь займись делом. Он и сам расстегивает те ремни, до которых дотягивается без лишних усилий, чтобы ускорить процесс. На мягкие шкуры опустились наплечники. Разобравшись, как лучше, девушка управляется довольно ловко, хотя ее руки отчетливо дрожат, а звериное чутье рыцаря ощущает с такого близкого расстояния страшную гамму чужих эмоций. Очередь дошла до тяжелого нагрудника. В комнате сиреневое сияние сумерек незаметно обратилось синим, ознаменовав приход ночи. — Я могла бы почистить Вашу броню, повелитель, — она оттаскивает снятое ближе к софе, на которую опустился рыцарь. Мысль сама по себе не плохая. Дикий варвар знатно извалял его на дороге. Теперь на коленях стоит маг, чтобы добраться до застёжек под коленом. К этому моменту уже не страшно касаться рыцаря, трогать железо и ткань одежд. И где-то на краю ее сознания мелькает пугающая и приятная мысль о том, как эта случайность перерастает в нечто иное, и чтобы она, Кантия, была в главной роли, и в обязательно хорошей. И сама госпожа Вернона коротко ей кивает в знак уважения. Рыцарь смотрит на неё, и разум практически пуст; он в своих размышлениях слоняется от образов изнеженных дворян и смутного понимания их цепкой хватки за комфорт до того, что эти маленькие пальцы ловко могут управиться не только с ремнями и бляхами, но и с мельчайшими пуговицами на рубашках и рукавах. Для человека без примеси иных рас маг очаровательно напоминает что-то природное. Неуловимо и маняще. Рыцарь знает, в большей степени это свойственно ведающим девам. То, что его манит — не человеческая хрупкость, а то, как с этой хрупкостью сплетается иная, древнейшая природа. Он вспомнил сладкий запах пионов и послушницу в храме. Чем маг отличается от человека? Такой же человек, но овладевший силой и знаниями. И чем больше он ими овладевает, тем в нем меньше остаётся от человека. Разум и дух побеждают тело — вот, почему маги тратят сотни и сотни лет на постижение тайн. Вот, почему человек едва ли осиливает столетие. — Зажги свечи. Этого будет довольно. Когда придет Лерковик, здесь не должно быть посторонних. Как только она закончила с броней, он поднялся. — Да, повелитель. Она поспешно достала огрызок бумажки, начертала символ и поднесла к первой попавшейся свече. Вспыхнуло пламя, от которого были зажжены остальные. Серые шкуры теплятся рыжими бликами, ткань одежды выглядит мягче. Только черная звериная голова остается прежней. Девушка оборачивается к повелителю, снова сцепляет руки и заглядывает в синее сияние глаз с немым вопросом. Осмелевшая, ожившая, словно зажженные свечи. Но у рыцаря больше нет для нее приказов. Только вот рука тянется к юному магу, когти убирают пряди с плеча, и пальцы ложатся сзади на шею, подушечка большого пальца скользит от скулы вниз, по подбородку. Сила струится по венам, клубится в грудине. Человеческая шея такая тонкая, что даже всласть обхватить не выйдет. Даже если сожмет сильнее, почувствует упругое сопротивление тела — всё будет призрачно и слишком зыбко. Все равно, что птенец в псовой пасти. Взгляд непроницаем. Он еще хочет что-то спросить у неё, чтобы утолить невнятное любопытство, но находит затею пустой и неуместной. Рыцарь отпускает девушку с той же хищной изящностью. Он слышит, как близятся шаги за дверью. — Я сказал, что этого достаточно. Голос пробирает до мурашек. Дрожит пламя свечей. Лерковик едва не столкнулся с выбежавшей неофиткой в коридоре. Высокий и мощный, он, как правило, предпочитает свою звериную форму матерого волка. Но вот говорить в ней довольно трудно. Орочий получается сносно, а иные языки злят своим звучанием так, что хочется сожрать собственный язык. Лерковик влетает в кабинет с той же решимостью, с которой берет крепости и казнит провинившихся. Огромная рука протягивается для рукопожатия, рыцарь отвечает на жест с равной силой. — Давно же нам не доводилось видеться, — голос слишком низкий, но не глухой. Стальная хватка была встречена подобной. Кажется, что битва все еще пышет в каждом движении этого воина. — Рад, что здесь оказался ты, Лерковик. Оборотень довольно оскалился. Рыцарь прошел к столу, быстро нашел всё необходимое для записей. Лерковик никогда не озвучивал, но подобная скрупулезность видится ему полезным качеством. Поэтому темный рыцарь, в рядах которого помимо чудовищ и нежити присутствуют вполне живые существа, ему симпатизирует буквально из ощущения некоторого сходства, нежели какой-нибудь безумный некромантический фанатик. Кажется, такого он недавно видел… — Только что пришла весть: Верок прибудет в ближайшие дни. Сейчас он занят сражением. Так вот, — он приблизился к столу, опираясь кулаком о столешницу, точно над картами в палатке. После него пришла Вернона, вслед за ней Карс. Положение дел рыцарь нашел хорошим. Лерковик останется здесь, встретит другие части и к этому моменту уже никто не рискнет сдвинуть темное войско с этой границы. Не такая важная победа, но достаточная, чтобы сбавить воодушевление врага, а не обратить его в крысу, загнанную в угол. Сейчас было бы очень не кстати столкнуться с какой-нибудь объединённой армией Света. К тому же, он останется здесь, пока не закончится строительство нового храма и рва вокруг города. Он понимает, что обязан помочь в этом. Будет совершенно неуместно увести целую толпу магов, способных облегчить работу. Орки еще могут обрадоваться, а вот оборотни… За это время догорело несколько самых маленьких огарков свечей. Ночь затопила улицы, но не усмирила воинов, празднующих победу. Их временами слышно даже здесь, но все это скользит едва касаясь звериного слуха. Перо убрано, стеклянная чернильница плотно закрыта. Он держит в руках листок, но не видит написанное — карта событий пролегает гораздо дальше, сквозь тревожную пелену неопределенностей. На стол с характерным шаркающим стуком опустился глиняной кувшин. Рыцарь не слышал ни скрипа двери, ни шагов. По правую руку Плут ловко поставил кубок. Вероятно, постарался найти побогаче. — Надеюсь, вино еще способно доставить прежнюю радость? — А тебе? — Как никогда, — улыбнулся Плут, — Быть может потому, что в нем мне мерещится в привкус люманаэдрийской крови. Рыцарь отложил листок и пододвинул кубок ближе к кувшину, соглашаясь с этим немым предложением. Плут наполнил его, потом наполнил свой и, не мешкая, отпил. Он пьян, но ровно настолько, чтобы кошачья вальяжность жестов и слов стали чуть небрежнее обычного. Если бы было чуть больше, он бы рискнул примоститься на край стола. — И как она? — рыцарь взял кубок, и прежде, чем подняв его достаточно высоко, глянул поверх края на Ларвиса. Убийца думал недолго, и чуя ли взгляд, или желая донести нечто большее, чем это может сделать голое слово, сказал, взглянув в ответ: — Такая же, как у прочих.