Будни темного рыцаря

Кафар с полуденного неба жарит столь же неумолимо, сколько и светит. Но в подвалах под зданием городского совета нет ни света, ни времени. Плут едва разбирает запах гнили и затхлости, который обычно так остро вонзается в сознание, побуждая к осторожности. В темных коридорах гуляет ветер, обращая случайные шорохи стонами, а стоны в призрачные миражи. Не всем повезло погибнуть в битве. Запертым уготована иная участь — стать первой жертвой в возводящемся храме. Плут проходит мимо одной из камер, выхватывая из общего шепота сиплое и отчаянное «воды, воды». «Я бы тоже сейчас от нее не отказался» — подумал он и отпил вино из кувшина так жадно, будто не пил до этого вовсе. Радует его только то, что половина факелов успела перегореть за эту ночь, и блеклых отсветов хватает, чтобы безболезненно смотреть вперёд, выбирать нужные повороты. Тишина радует не меньше. Само пространство будто укрывает его тяжёлую голову лёгкой вуалью. Впрочем, едва появившиеся от прохлады и сумрака ясность ума и лёгкость тела исчезают так же быстро, как молния в грозу. Плут мазнул взглядом по стражам, которым приказывал следрть следить, затем по эльфийке, и помрачнел. Он точно помнит, что оставлял ее в куда более лучшем виде, а ночь без выпивки не должна была сказаться на лицах караульных таким довольством. Стражники не успели заметить этой перемены, поэтому тяжёлый удар слева поверг крайнего сторожа в страшное недоумение, в котором он свалился на пол и так остался глядеть на Плута. Глаза растерянно хлопают, рука держится за ушибленную часть лица. — Ублюдки! Вам сказано было следить за ней, а не пользовать! Замершее недоумение в рядах надзирателей зашевелилось, точно определив, чем вызваны такие нападки. — Тебе жалко что ли, эльф? Второй воин пристально посмотрел на Ларвиса сверху вниз, будто пытаясь найти в его злости простую жадность до пленницы. — Да, жалко? — подал голос третий, но прячась за копье. Не выдержав взгляд эльфа, он поспешно отвел свой, выше перехватывая крепкое древко. Каждый из них у Плута вызывает почти физическое отвращение. Скрипнула кожа перчаток. — Мы тебя слушаем, потому что ты близок к господину, — продолжает высокий. — Но лучше бы тебе не зарываться, Плут. У тебя нет ни рангов, ни статусов. И ходят слухи, что ты не более, чем обычный наемник. Он положил ладонь на рукоять своего каролинга. Плут заметил это, но вида не подал. Злость пульсирует в голове тяжелым набатом из-за боли, мешает думать, и убийца уверен — помешает действовать. Но молча уйти нельзя. Необходимо сместить фокус внимания с этих слов. — Вы здесь, потому что я попросил у Тейна нормальных воинов. Если бы она сдохла, то на крепостной стене болтался бы ваш сотник, я и вы сами, тупоголовые животные, — он сделал шаг вперёд. Теперь, чтобы замахнуться, воину понадобится время отступить. Ладонь Плута же горит от близости к рукоятке стилета. Он пробьет гортань мечника быстрее, чем тот успеет это осознать. — Живая ведь, — встрял первый, поднявшись на ноги. — Пойдемте, братцы. Мы тут уже не нужны. Плут не остановил это почти синхронное, тихое движение, впрочем, и с места двигаться не стал, пока фигуры не скрылись в полумраке коридора. Только тогда Ларвис отмер, медленно развернувшись на пятках к эльфийке. Слухи — думает он — нет, самая настоящая действительность для каждой мелкой сошки, жадно рвущейся вверх. Находясь вне границ этой гонки, он все равно, что шут в колоде карт. Для шахматной партии же и вовсе не существует. Ни подчиненных, ни власти. Только одна благосклонность рыцаря и стойкое ощущение свободы рядом с ним, которой хватит ему, бывшему наёмнику, развернуться во всю ширь, в какую вздумается. Бывшему ли? — Живая? — Ларвис опускается рядом на корточки, не зная, с чего начать. Ошибкой будет считать, что это у него от вины или сочувствия. Пустой взгляд целительницы не побуждает к жалости, лишь снова напоминает о том, что придется изощряться ради хоть какого-то результата. — Хочешь пить, Альна? Он неловко елозит на полу, отставляя кувшин подальше, чтобы случайно не опрокинуть, и поднимает девушку в сидячее положение, позволяя ей навалиться на него. Сначала отпивает сам, сколько хочется, потому что побрезгует после нее, а потом подносит к ее губам. Сколько бы ни было гордости, жажда и голод всегда берут верх. Плут аккуратен и внимателен, чтобы эльфийка не поперхнулась. Кувшин тихо шаркнул о холодный пол, убийца убирает с припухшего лица пленницы волосы, заправляет за уши. — Зачем ты это делаешь? — надломленный голос дрожит, заметно охрипший с их последней встречи. Затекшие руки за спиной лязгают кандалами. — Зачем? Просто оставь меня и дай умереть с честью. — Чш-ш, — Плут обнял эльфийку, зашедшуюся плачем. Не имея ничего иного, она прячет лицо на его груди, сколько это получается. Уставшее тело из-за рыданий не слушается, дрожит и жаждет покоя. — Поплачь, здесь не перед кем храбриться. Такая маленькая, наивная дева, ставшая жертвой тех, кому нужна только власть. Они вдохновляют десятки тысяч сердец на верную гибель, чтобы единицы могли наслаждаться жизнью на их костях. Он похлопывает ее по плечу, и тихий голос на эльфийский распев звучит мягко и искренне, в нем чудится что-то родное и спасительное, и ради этого обмана хочется забыть, кому принадлежит каждое оброненное слово. Вино греет кровь и мутит разум. Объятия Плута кажутся объятиями мечника. И горячие слезы от этого чувства становятся еще горше. В этой необъятной пелене ужаса подобное сочувствие кажется странной нитью, которая должна привести ее к чужому милосердию. Когда Альна затихает, чтобы успокоить сердце и мысли, Плут снова подносит кувшин. От вина шумит в голове, и эльфийка как может отказывается от предложенного. Ларвис что-то убедительно повторяет, уговаривает, и хватка одновременно с этим сжимается на челюсти у самого горла. Вино стекает по коже перчаток, ляпает белый ворот рубахи. Оно засохнет липкими пятнами на коже ремней, запах впитается в ткани, вытравив призрачный дух терпких трав и сладких цветов. Это показалось ему хорошей идеей — в бреду и хмеле растворить чужую реальность. Это казалось ему идеальным решением. В камере нет окон, мимо не ходят караулы, но убийца хорошо умеет чувствовать течение времени. И знает, что каждая минута здесь, в этом склепе, сродни вечности. И с его прихода сюда минула уже далеко не одна. Ларвис ощутает себя пещерным пауком, затащившим добычу в такую пропасть, в которой остатки пира не достанутся даже падальщикам и мухам. У самого пола стелется холодный сквозняк, донося запах смерти и страха. Ларвис и сам был тем, кто источал ужас, ощущал близость своей гибели. Он знает, что в любой миг может оказаться на месте эльфийки. Но был бы он ею? Если глядя в мутный потолок задумываться о характере Альны слишком долго, то эта стойкость начнет пугать. Это ощущение подступит с правого предплечья, там, где тяжело дышит эльфийка, а потом словно яд просочится глубже, в грудину, расползется по позвоночнику, скрутит живот. Незачем сравнивать себя с ней — у Ларвиса никогда не было тех, ради кого он рискнул бы проявить такую верность. И потому, чем дольше длится это молчание, тем меньше ему хочется узнать предел — что, если этого предела не существует? По левую руку лежит кинжал. — Почему ты так упорно защищаешь светлых, Альна? — Потому что свет — это жизнь и любовь, — ей тяжело говорить, но она хватается за этот вопрос, как за спасительную нить, — Представь мир, в котором исчезла тьма… он весь будет прекрасен. Как Сияющее древо и земли в его корнях. Ни проклятий, ни разрушительной магии. Только свет и покой. Неужели ты бы не хотел очутиться в таком мире? Ларвис молчит. Он странно напрягся еще на словах о древе, будто что-то притаилось меж тем, что говорит Альна. Опасное, чуждое его природе. Как может эльф полуночи представить мир лишенный тени? Едва ли это возможно. Что должно быть уничтожено, чтобы каждый город, каждое ущелье стали похожи на жизнь под Сияющим древом? Там, где есть счастье одному, всегда есть горе другому. Если этого нет, значит нет и настоящей жизни. «Ужасно» — подумал Плут, — «Они хотят уничтожить мир и сделать его сродни люманаэдрийскому посмертию. Какой эгоизм. Вот, почему король отпустил свою дочь. Ему не нужен великий Свет. Ему нужна власть и понятный порядок, ведь их богиня и древо защитят своих выродков от любых напастей.» — Значит, в этом мире не будет места ни одному эльфу полуночи. И тысячам других созданий. Никакой свободы. Только власть твоего отца. Не смей говорить о том, что древо нас примет. Нет. Не приняло тогда, не поможет и сейчас. Да и не нужна мне эта подачка. Я выберу ту свободу, которая у меня есть. И никогда не смогу понять твоего странного желания. Плут подтянул к себе клинок и поднялся на колени. — Если победит Свет, то место найдется каждому. Я знаю это. Поверь мне. Один раз в жизни попробуй коснуться света. Гнев вспыхнул внезапно. Он едва успел сдержать те слова и мысли, которые хотел похоронить глубоко в себе, оставить отблик прошлого где-то далеко позади. Не ей говорить о том, когда и кому Ларвис должен довериться. Не ей знать, что он думает о свете. — Бред, — голос прозвучал твердо. — Жизнь не сможет существовать в таком покое. — Это будет иная жизнь. Без крови и боли. — Это рабство и смерть. Он стоит на коленях, поворачивая целительницу с боку на спину. Садится сверху. Висок в желтом свете влажно блеснул. Плут устал. Едва ли ему приходилось так долго кого-то мучить. Этим всегда занимался кто-то другой или несчастный сдавался быстро. Истерзанная эльфийка странное зрелище. Ее идеалы разочаровывают, а описанное будущее чем-то пугает и притягивает. Нет, его место здесь, на этой стороне противостояния. Там, где можно ненавидеть, обращаться к своей врождённой силе и уповать на защиту иных, совсем не светлых сил. Там, где серп ночного божества льет свое сияние, есть дом и пристанище подобным ему. Клинок распарывает грязную рубаху. Пальцы в кожаной перчатке проходятся по теплой коже там, где эльфийские письмена белеют нежным узором. Он знал, что они есть, но, быть может, какая-то его часть надеялась их не найти. — Посвященная богине, — делает он вывод, коротко передавая смысл. — Защитница древа. Ты должна стать одним из его Стражей? Альна молчит, но видит, как Плут заносит клинок. Дыхание становится глубже. Страх не спрятать. — Ты не сделаешь этого. — Мне нужно знать о твоих друзьях. Мне нужен текст пророчества, — голос звучит тихо и бесстрастно. Да, он ненавидит ее. Весь их род. Но еще он ненавидит людей, которые преступают в своих мерзостях те табу, которые чтят даже самые павшие эльфы. Клинок в пальцах будто чужой, и весь он в шаге от какой-то неведомой пропасти. — Сколько еще боли вытерпеть ты посчитаешь нужным, чтобы оправдать предательство, которое думаешь совершить? Сколько от тебя должно остаться, чтобы твоя совесть умолкла? — Вся твоя свобода ложь! Потому что ты не убил меня только из-за своего хозяина, которому всё это нужно. Будь твоя воля, ты бы уже оставил меня умирать. Слова звучат сквозь. Шаг сделан, бездна схлопнулась над его головой, обращая сомнения злостью и и саморазрушительной жестокостью. Белые письмена заливает кровью, и поверх священных слов наносятся иные символы. Крик отражается от стен, вся сила, которая есть в эльфийке, старается исцелить ужасные раны, но острое лезвие чертит их снова. Словно под толщей воды, убийца слышит только тяжелый гул чьего-то далекого крика.