По вашей свободе бьет колокол звонкий

       Почему обряд проводился в заброшенной пыльной церквушке с облупившейся как снаружи, так и внутри краской, Птица не объяснил, но у Серёжи были догадки. Возможно, его жених не хотел, чтобы присутствующие на церемонии сбежали или могли попросить о помощи — в глухомани, куда их всех привезла пернатая хтонь, скрыться нереально: ни одной деревни поблизости, и, как следствие — ни одного человека, готового прийти на выручку.       Возможно, он не достал деньги, чтобы оплатить аренду клишированного свадебного зала. Причин могло быть как минимум две, но ни одна из них не успокаивала Разумовского. Птица уверял, что предсвадебный мандраж — это нормально. Не то чтобы Серёжа его спрашивал.       Забавно, но Серёжу тоже не спрашивали. Его доставили сюда, как и остальных — против воли. Пернатая хтонь после очередной ссоры разозлилась, к мольбе Разумовского наконец оставить его одного не прислушалась, сделав из их разговора свои извращённые выводы. Решение обвенчаться, чтобы быть вместе на протяжении всей жизни, Серёжа никак, кроме как извращённым выводом, назвать не мог. Отчасти он винил себя, но лишь отчасти: всё-таки зачинателем конфликта оставался Птица.       Позвольте объяснить: Разумовский после предупреждения Птицы о скором убийстве Кирилла Гречкина был сам не в себе. Он под воздействием эмоций повысил голос на хтонь, потом умолял остановиться, но слова не помогали, и, отчаявшись, Серёжа напился, а затем… Затем он, пьяный, схватил Птицу за грудки — алкоголь творил чудеса, столько смелости и силы нашлось в худощавом теле.       Птица отреагировал жёстко и радикально: отбросил Разумовского к дивану, и, желая в корне задушить дальнейшее сопротивление, угрожающе сузил глаза, предложив альтернативу убийству Гречкина. Вопрос хтонь поставила так: или Серёжу упекут в психушку — вскрыл потаённые страхи, зараза — или Кирилла ждёт мучительная смерть.       Разумовский сделал свой выбор, и его, как Птица и обещал, забрали в психоневрологическую больницу. Гречкин счастливо разъезжал на своей иномарке, избежав наказания, а пернатая хтонь круглыми сутками околачивалась у Серёжиной кровати и издевалась.       Да, Серёжа знал, на что шёл. Да, он понял с первого раза, что горбатого могила исправит, не надо повторять. Нет, Серёжа ни о чём не сожалеет, разве что о знакомстве с Птицей. И нет, он не «сам виноват» и не «заслужил».       Хтонь продолжала попытки манипулировать, обесценить чужие чувства, на что день за днём получала однозначный ответ: Разумовский Птицу видеть больше не желает. На вторую неделю Серёжиного пребывания в больнице птичье терпение лопнуло, и хтонь отреагировала на его слова фразой: «Раз не хочешь видеть, я с удовольствием выколю тебе глаза».       Разумовский под воздействием антидепрессантов и антипсихотических равнодушно пожал плечами, глубоко в душе наслаждаясь происходящим. Птица злился, но поделать ничего не мог: сам же в психушку Серёжу упёк.       «Ладно, — скрипела зубами хтонь, спустя месяц признав поражение, — сам упёк, сам и вытащу». Только вот Разумовский, почувствовав вкус свободы от манипуляций и психологического давления, уходить никуда не хотел и активно сопротивлялся. Когда Птица попытался забрать его насильно, сдержаться Серёже препараты, увы, не помогли: слишком долго он подавлял эмоции, и Разумовский в пылу ссоры попросил оставить его одного чересчур грубо.       Сейчас Серёжа признавал, что слать Птицу с помощью обсценной лексики в одно известное место было как минимум поспешно, а как максимум — глупо. И сегодня он пожинал плоды своей глупости, связанный, рассматривая обручальные кольца в заброшенной церквушке у чёрта на куличиках.       Эгоистично, но Серёжу радовало, что страдал он не один: помимо него на венчание притащили Гречкина и Рубинштейна. Кирилла и Вениамина, который выписывал пациентам экспериментальные препараты, в отличие от так же против воли привезённых Грома и Волкова, было не жаль. Разумовский, параллельно рассматривая присутствующих на наличие ранений, пытался потянуть время, но Птицу провести не получилось. Кто будет священником? Допустим, Кирилл. Кто будет твоим шафером ? Рубинштейн, птенчик, тебя устроит? Кто будет моим шафером? Я буду своим шафером, Серёженька, не задавай глупые вопросы, сам же знаешь, тебя ничто и никто не спасёт — все спасатели собрались в этой церквушке, и им самим не помешала бы рука помощи.       Ненамеренно подслушавшие разговор связанные собравшиеся — акустика в церкви не позволяла скрыть ни слова — отреагировали неоднозначно. Гречкин смотрел на Птицу испуганно, Игорь со спокойным выражением лица, скрывающим все эмоции, Олег — возмущённо, Рубинштейн заинтересованно, а Серёжа устало.       «Может, уже начнём?» — предложил он, решив, что быстрее начнут — быстрее закончат. Рассуждать, что будет после церемонии, не хотелось от слова совсем. Птица принял инициативу радушно, даже улыбнулся, ощерив совсем не птичьи клыки.       Хтонь принялась за дело: подтолкнула связанного Кирилла поближе к покрытому толстым слоем пыли аналою , вручила кольца, накинула на шею парню, словно петлю, епитрахиль , дала инструкции и принялась за Рубинштейна. Тот сам встал, отряхнул штаны, подошёл к аналою и взял протянутые венцы , встав позади Гречкина.       «Вряд ли никто не сопротивляется по собственному желанию, — хмурился Серёжа, подходя к предупреждающе ощерившемуся Птице, — скорее всего, им что-то вкололи». Разумовский мысленно возмутился — может, он тоже хотел, чтобы ему что-то вкололи, хотел перенести эту церемонию, являющуюся полным бредом, без вечно присутствующего благодаря антидепрессантам раздражения.       Птица, не дождавшись, когда Серёжа вернётся в реальный мир, каркнул Кириллу: «Начинаем», и обряд действительно начался. Гречкин должен был надеть одно кольцо на безымянный палец правой руки жениха, но озадаченно застыл на полпути к брачующимся. В его глазах буквально читался вопрос: «Кто жених, а кто невеста?», и Разумовский, не удержавшись, прыснул.       Серёжа подумал что вот он, его шанс остановить происходящее, надо просто надеть кольцо и обряд не завершат: хтонь не согласится на роль невесты, но Птица оказался быстрее.       Они троекратно обменялись кольцами под шумное дыхание Кирилла, вытирающего связанными руками стекающий по лицу пот, улюлюканье Игоря — кажется, на него введённый хтонью препарат подействовал немного не так, как ожидалось — хруст пальцев желающего отточить боевые навыки на Птице Олега и хмыканье Рубинштейна.       Потом были зажжённые в руках свечи, символизирующие поехавшего на огне Птицу… «Наверное, не стоило произносить это вслух», — запоздало прикусил язык Серёжа, всеми фибрами души чувствуя недовольство жениха. — Они символизируют скоротечность земной жизни: как воск свечей оплывает от огня, так и людской век тает день за днем, приближая нас к вечной жизни. Но пламя свечей — это еще и огонь человеческих душ, — спас ситуацию Рубинштейн. — Лично мне кажется более правдивой Серёжина версия, — крикнул Гром, мгновенно всё испортив. Разумовскому в голову лезли совсем странные и несвоевременные вопросы, вроде: «Почему все разговаривают с Птицей, и никого не удивляет, что он выглядит, как я, и похитил нас всех?» Напрашивалось только одно объяснение — чудодейственный препарат, который вколола всем хтонь, исполнял своё предназначение. Где Птица его взял, понять было легко — достаточно посмотреть на Рубинштейна. — А лично мне кажется, что тебя никто не спрашивал, — удивительно ласково каркнула хтонь. Наверное, растрогалась из-за церемонии. Олег почему-то напряжённо молчал, во время диалога кидая на Серёжу сочувствующие взгляды, — теперь можно венчаться, — Разумовский с трудом вспомнил, что перед обрядом венчания шёл обряд обручения. Он уже проклинал тот день, когда познакомился с Птицей.       «Благословляю вас», — после недолгой заминки — видимо, тоже имел проблемы с памятью — три раза торжественно произнёс Гречкин, уже не нервничая. Серёжа с Птицей три раза перекрестились, снова взяли по свече, преклонили головы, пока Кирилл молил Бога благословить совершающийся брак. — Не смотри в мои глаза, птенчик, — попросил Птица, отворачиваясь от Серёжи. — Иначе могут быть измены в семье, — ответил на невысказанный вопрос Рубинштейн. — Ты же демон и неверующий, — попытался воззвать к здравому смыслу Разумовский. — С чего ты взял? — заявила хтонь, и Серёжа впал в ступор. Значит, пить вино из общей чаши, купленное в «Красном и белом», вместо освящённого — это с недавних пор канон для верующих?       Кирилл, пока Разумовский пытался постичь чужую логику, оперативно соединил Серёжину и птичью руки, накрыл епитрахилью и трижды обвёл вокруг аналоя. Серёжа отстранённо отметил, что вместо Евангелие на подставке лежала книга: «Лучшие шахматные тактики».       «Имеешь ли, Птица, произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль, взять себе в жену сие Сергея, его же здесь пред тобою видишь?» — после наворачивания кругов вокруг аналоя, спросил Гречкин с непроницаемым лицом, будто птица-демон, берущая в жёны парня, не является чем-то удивительным. Каждый день такое в Питере происходит, знаете ли.       Пропустив дальнейшие реплики, надевание Рубинштейном венцов, Серёжа очнулся на завершающей таинство фразе «Господи Боже наш, славою и честию венчай их». Мысленно Разумовский добавил: «Надеюсь, Бога нет». Оказаться связанным с Птицей до самой смерти и даже после неё — удовольствие не для всех, лишь для ценителей, а Серёжа ценителем не был.       Следующей, согласно развлекательной программе Птицы, шла свадьба. Провести решили тут же — прямо в церкви, Серёжа настоял, ибо он не вынесет, если их снова усыпят, свяжут, отвезут в новое место… Хотелось побыстрее сыграть свадьбу, отдохнуть, лечь поспать, и только на следующее утро поговорить с пернатой хтонью. На сегодня его ресурс исчерпался, тем более, что допинга, как у других, у Серёжи не было. Ещё допинга не было у Птицы, но ему и не надо: он всегда как будто слегка находится под воздействием наркотиков.       Регистрацию брака в ЗАГСе по понятным причинам — в России даже мужчин не женят, до птиц тем более не доросли — пропустили, и начали с главного — банкета. Серёжу посадили за разложенный десятью минутами ранее стол между Игорем и Рубинштейном. Олег тоскливо смотрел на него из-за другого края стола, терпеливо снося находящегося рядом Гречкина.       Разумовский, следуя совету Игоря: «Поешь, а то ты худющий, как щепка», перевёл взгляд с Волкова на свадебные яства. Ей-Богу, лучше бы не смотрел: удержать истерический смех при виде запечённой курицы не удалось, и приступ перетёк в настоящую истерику. Отпаивал Серёжу Рубинштейн — видимо, Птица поэтому его сюда и посадил — пока пернатая хтонь где-то ошивалась в поисках микрофона. — Раз-раз, — внезапно раздался оглушающий звук. Разумовский повертел головой, пытаясь найти источник — им оказался Гречкин, держащий микрофон, а рядом стоял Птица и хитро подмигивал Серёже, — дорогие гости, мы все собрались здесь, чтобы отпраздновать свадьбу самой новаторской пары в России. Сегодня отправится в долгое плаванье семейный корабль, — клишировано начал Кирилл, пока Игорь наворачивал уже третью стопку и тихонько подливал алкоголь в стакан Волкову. Как у него получалось это делать скрытно, при том, что приходилось лезть через весь стол — одному богу известно, — хотя, я бы советовал сразу брать шлюпку, чтобы вовремя свалить, — отклонился от курса парень под одобрительный смешок Грома. Игорь пока был единственным, кто действительно наслаждался происходящим. Птица же угрожающе прищурился, — знаете ли, с программистами тяжело уживаться, — тут же сориентировался Гречкин.       Хтонь одобрительно усмехнулась, скрестив руки на груди, пока Серёжа закатывал глаза. — Первый тост за молодых! — проорал прямо в ухо Разумовскому Игорь, от крика дёрнулся даже Рубинштейн. Серёжа деликатно протянул ему стопку: вражда враждой, а человеком надо оставаться всегда. Да, ему было не жаль Вениамина, он попал сюда заслуженно, но свадебное торжество от Птицы — слишком суровая мера наказания даже для него. — Согласно статистике, самые длинные тосты молодоженам говорят те, кто начинает со слов: «Вообще-то, я красиво говорить не умею…» — подключился Волков, сохраняя всё то же спокойное выражение лица. «Выпил», — по одному взгляду понял Серёжа.       Он повернул голову на мгновенно опустошившего стопку Рубинштейна, потом на подвыпившего Грома, на искрящего шутками Гречкина, и, решив, что всем всё нравится, мир сошёл с ума, и он тоже, выпил всученный Игорем бокал шампанского. Если жить в дурдоме, то придётся и самому стать психом.       Момент, когда рассадка гостей поменялась, Игорь сел Волкову на колени, пытаясь отобрать у Гречкина микрофон, Рубинштейн начал выписывать всем по сто грамм, а Птица пересел к теперь уже законному мужу, Серёжа упустил. Очнулся он тогда, когда подвыпившие гости перешли к матерным тостам. — И чтоб у вас всегда стоял, — хитро улыбнулся Гром, — вином наполненный бокал, — после небольшой паузы продолжил он под ржач Гречкина, — и чтобы вам всегда давали… Награды, ордена, медали, — даже Волков по-доброму фыркнул, пока Рубинштейн одобряюще кивал.       И только Серёжа с Птицей скептически смотрели на творящийся балаган. Птица — заинтересованно подперев голову когтистой рукой, Серёжа — оперившись на его угловатое плечо. Разумовский понял, что одного бокала ему было недостаточно, чтобы спокойно сносить происходящее. — Выпьем за дам, — не унимался Игорь, и у Серёжи появились подозрения, что Гром работал тамадой до службы в полиции, — потому что «не дам» — слово плохое!       И, под идущее дальше громогласно-громовское: «Лучше поздно, чем не до дна!» Серёжа малодушно приложился к горлышку бутылки. Птица не возражал, лишь понимающе смотрел. Разумовский сделал правильный выбор, ибо дальше шли конкурсы. Кирилл в воздухе изобразил первые буквы слова «молодожёны», и попросил каждого из присутствующих дать прилагательное на первую букву, подходящее Птице или Серёже. — Мажорный, — снова первым отличился Гром, — Серёга в прошлый раз шаурму за триста рублей купил! — Отличный друг, — бросил Олег. — Любвеобильный, — вставил Кирилл, кивая на Птицу. — Обезумевший, — не удержался Серёжа. — От любви, — добавил Гречкин, как порядочный тамада сглаживая возникающие конфликты. — Жгучий, — хохотнул Рубинштейн. «Я бы исправил на жгущий», — Разумовский покончил с шампанским и принялся за вино. Птица цепко схватил его за руки и привязал их к торсу, чтобы Серёжа больше не пил — ещё вырубится. У хтони, между прочим, были планы на него после свадьбы. — Ё-моё, — присвистнул Гром. Начался жаркий спор, можно ли засчитать это за прилагательное. Кирилл в частях речи русского языка не разбирался, и принял ответ Игоря. Буквы «Н» и «Ы» они благополучно пропустили, потому что Рубинштейн случайно включил музыку, а гости только этого и ждали.       Вид Волкова, танцующего на столе в стиле «диско», навсегда отпечатался на Серёжиной сетчатке. Вид тверкающего Грома доломал и так поломанную психику Птицы, а кидающий Игорю купюры Кирилл — Серёжину. Рубинштейн был диджеем, поэтому на импровизированный танцпол не выходил.       Танец жениха и невесты Разумовский предпочёл бы никогда не вспоминать. Птица слишком близко подошёл, опустил руки на тонкую талию, интимно поглаживая пальцами выпирающие сквозь ткань рубашки рёбра, слишком сильно закружил Серёжу в танце, и того вырвало.       Хтонь отнеслась понимающе — Серёжа побаивался сегодняшнего тотального птичьего понимания: вдруг весь ресурс за день исчерпается — и отправил с Разумовским в туалет Грома. Туалет оказался таким же заброшенным, как и церковь, но Серёжа благодарен и тому, что он вообще здесь был.       Пока Разумовский блевал выпитым шампанским, Игорь отколупал кусок плитки от стены и разрезал верёвку на своих руках. Когда Серёжа пришёл в себя, Гром освободил от пут и его. — Я уже вызвал подмогу, — понизил голос майор. Разумовский удивился: Игорь был трезв, как стёклышко. Неужели всё это время притворялся? По Серёжиному скромному мнению, тверкать для правдоподобности было необязательно, но его и не спрашивали, — нас освободят примерно через двадцать минут. — Понял, — кивнул Серёжа. Когда они вышли из туалета, он подошёл к Рубинштейну и ударил — давно хотелось. Разумовский в уме подсчитал, что драка должна закончиться как раз к приходу полиции.       В конце концов, русская свадьба без драки — не свадьба.