я сказала, что люблю тебя (я имела в виду, что буду любить тебя вечно)

Первое, что заметила Инид, войдя в комнату, была Уэнсдей — или, в данном случае, ее отсутствие. Ее стол был заброшен, бумаги небрежно разбросаны в стороны и скомканы; некоторые были засунуты в мусорное ведро, которое было на грани переполнения. Ничего необычного для среднестатистического школьника, но пока Инид что-то знала об Уэнсдей, то только здравый смысл подсказывал, что молодую Аддамс нельзя считать чем-то близким к «среднестатистическому» в любом смысле, форме или склонении. Инид это показалось странным; Уэнсдей никогда не была такой неорганизованной, совершенство и опрятность были тем, в чем гот практически процветала, чем-то сродни с пытками и некромантией. Затем был Вещь, который, как и Уэнсдей, отсутствовал в их общей комнате. Хотя Инид знала, что у руки была своя собственная жизнь, как и у любого разумного существа, это казалось отталкивающим, его присутствие было чем-то, к чему оборотень приспособилась; Вещь почти всегда был тут, чтобы приветствовать ее, как только ее занятия заканчивались. Теперь, в гудящей тишине комнаты, настойчивое постукивание его пальцев казалось не более чем призраком, слабым шепотом в ее воображении. И затем, в комнате был прохладный сквозняк, который она почувствовала — совсем не похожий на жаркий, душный воздух, который она обычно ассоциировала с Офелия Холл, — а также присутствующий и постоянно нарастающий гул песни виолончели; симфония одиночества и заброшенности; реквием смерти. Это было то, что в любой другой день убаюкало бы ее, звук мощных нот Уэнсдей заставил ее тело расслабиться и успокоиться после долгого дня учебы и драмы. Часть ее не хотела ничего больше, чем просто лечь на кровать и позволить призрачному оркестру поглотить ее; обернуться вокруг нее, как одеяло, и погрузить ее в глубокий сон. Но она знала, что больше нельзя откладывать то, что крутилось у нее в голове последние несколько часов; то, что Инид так отчаянно хотела сбросить с себя. Чем больше она думала об этом, тем более странным это казалось, легкое трепетание в ее животе почти соответствовало крещендо в музыке Уэнсдей на улице. Потребовался абсурдно долгий разговор с Йоко и Бьянкой (да, Бьянкой — несмотря на то, насколько нелепым это может показаться, два изгоя постепенно стали лучше ладить друг с другом после фиаско с «пилигримом-нежитью» в прошлом семестре), чтобы Инид поняла, что именно сделало ее соседку по комнате очаровательной, какой ее изобразил оборотень; именно это заставило ее осознать, что за бабочками в ее животе скрывается нечто гораздо большее, чем интенсивность (и легкое очарование) усталого и задумчивого взгляда. Это было почти по-детски; Инид зашла в комнату, чтобы излить душу своей соседке по комнате («сорвать повязку», как выразилась мудрая Йоко), но, стоя в комнате и почти беспомощно глядя в окно, она могла только сдержать хныканье при мимолетной мысли — очень реальном беспокойстве — о том, что ее отвергнут. Она никогда раньше не боялась такого исхода — когда она пригласила Аякса на свидание всего несколько месяцев назад, она была хорошо осведомлена о возможном отказе. Но в тот момент — в те несколько секунд, когда она выпалила эти слова, — она не боялась этого. Даже когда она делала намеки, страх был никогда не ощущался таким, как сейчас; она смотрит в окно, наблюдая, как фигура Уэнсдей плавно двигает руками, извлекая музыку из каждого аккорда. Инид потребовалось мгновение, чтобы позволить себе сделать глоток воздуха, смелость наполнила ее легкие, прежде чем она подошла к окну. Дверь, которая вела на балкон, уже была приоткрыта, пусть и совсем чуть-чуть, но все равно оборотню стало проще выбраться наружу. Воздух был прохладным, почти ледяным, на коже Инид, хотя инструментальный гул песни, которая, как Инид быстро распознала, была Freak (это одна из многих песен, которые Инид подарила готу и, по-видимому, сумевшая привлечь внимание упомянутой женщины) заставил уши блондинки напрячься, ее внимание теперь было привлечено. Инид тепло улыбнулась, ее сердце затрепетало в груди при мысли о том, что Уэнсдей потратила время и силы, чтобы практиковать то, что показала ей Инид — то, о чем в то время Инид не задумывалась. Она была осторожна, чтобы не потревожить виолончелистку, когда медленно пробиралась к противоположным перилам, блаженно наблюдая, как Уэнсдей тренированно и точно двигает смычком. Это было очаровательно. Если раньше она не была уверена, то теперь Инид знала, что по уши влюбилась в Уэнсдей. Это заняло мгновение, потому что даже воздух, казалось, все еще был очарован представшим перед ней представлением, но вскоре Вещь, казалось, обратил на нее внимание, придаток слегка повернулся, как будто к ней лицом. Однако он не двинулся со своего места, лишь едва заметным взмахом пальца поприветствовав ее. Инид не упустила из виду небольшую заминку в игре Уэнсдей сразу после этого. Черноволосая женщина вздохнула, заканчивая песню (к большому молчаливому неудовольствию Инид), ее взгляд на мгновение встретился с ее собственным. — Инид, — в конце концов признала Уэнсдей, положив смычок на подставку и позволив виолончели расположиться между ее бедер, когда она повернулась лицом к блондинке. — Что привело тебя сюда? — Ничего особенного, — ответила она, пожав плечами, изо всех сил стараясь игнорировать трепет в животе, когда встретилась со знакомым темным взглядом Уэнсдей. — Просто… хотела послушать, как ты играешь. — Я не знала, что ты интересуешься оркестром, — задумчиво произнесла Уэнсдей, слегка приподняв брови. — Ты должна была сказать мне. — Я не хотела тебя беспокоить. — Ты бы побеспокоила бы меня, если бы ворвалась и тявкнула о своем парне, — невозмутимо ответила Уэнсдей, хотя ее тон слегка изменился, когда она продолжила: — но я бы не возражала против того, чтобы ты была зрителем. Инид покраснела, услышав это, ее сердце совершило прыжки в груди, когда она почувствовала, как у нее пересохло в горле. Казалось, что в этот самый момент ее мозг решил отключиться, и часть ее задавалась вопросом, насколько нелепо она выглядит — сердце колотится в горле, лицо красное, может быть, даже с широко раскрытыми глазами, как у лани в свете фар. И, может быть, это был подсознательный, почти рассеянный жест, который сделал оборотень, или, возможно, это было то, как смягчились глаза Уэнсдей, и улыбка едва тронула уголки ее губ, но Инид не могла не заметить изменения в воздухе вокруг них, тяжелого напряжения, медленно опускающегося и накидывающегося на них сверху, как занавес, падающий на центральную сцену. — Я… да, — попыталась Инид, проклиная себя, поскольку ее голос дрожал, не в силах сохранить самообладание, поскольку она обнаружила, что не может отвести взгляд от запавших, но красивых глаз. — Я буду иметь это в виду. — Да… — Уэнсдей хмыкнула. — Почему бы тебе не присоединиться ко мне? — Что? — Вещь! — Не обращая внимания на удивление Инид, Уэнсдей позвала придаток, разумная рука высунулась из щели маленькой дверцы окна. — Сделай мне одолжение, принеси Инид стул. Быстро показав Уэнсдей поднятый большой палец, Вещь запрыгнул обратно в комнату, легкое постукивание его пальцев по деревянному полу говорило им обеим, что она выполняет свою миссию. — Уэнсдей, ты не должна… — Я знаю, — прервала Уэнсдей. — Я бы чувствовала себя вполне… виноватой, если бы ты оставалась стоять до конца моей практики. Хотя, если ты предпочитаешь, мы можем просто вернуться внутрь. — Нет, нет. — Инид покачала головой. — Я хочу остаться, — оборотень почувствовала, как ее беспокойство на мгновение усилилось, когда она заставила себя продолжить, на мгновение вспомнив слова Йоко: — с тобой. Навсегда. Уэнсдей моргнула, совершенно удивленная этим признанием. Последовало молчание, долгое и затянувшееся, и Инид отчасти задумалась, было ли это намеренно, но потом она заметила, как изогнулась челюсть Уэнсдей, брови сошлись вместе в задумчивом выражении, когда она, казалось, продумывала, что сказать. И когда женщина снова встретилась с ней взглядом, ее губы приоткрылись (о, как Инид хотелось смотреть на них весь день), но прежде чем она смогла заговорить, раздался легкий стук в окно, отвлекая внимание обеих девушек друг от друга. Вещь стоял в проеме окна, махая двумя пальцами в их направлении, остальные цеплялись за стул, который он умудрился протащить через всю комнату, к большому и искреннему удивлению Инид. Уэнсдей быстро поднялась на ноги, осторожно поставив виолончель на бетонный пол, прежде чем подойти к своему фамильяру-придатку и помочь ему вытащить стул на балкон. — Спасибо, — Уэнсдей склонила голову в знак благодарности, прежде чем вернуться к Инид и поставить стул рядом с ней. — Не стесняйся, присаживайся. Несколько опустошенная, Инид пододвинула стул поближе к себе и села, ее мозг и сердце были в таком смятении, что она и представить себе не могла. Она так отчаянно пыталась открыть свое сердце своей соседке по комнате — пыталась выплеснуть давящие чувства из своей груди в холодные руки Уэнсдей — и почему-то ей это не удалось. Она не могла винить Уэнсдей — сама мысль об этом казалась ей глупой, — потому что невысокая девушка даже отдаленно не была виновата. Да, было больно, что от ее чувств отмахнулись так легко, как это было сделано, но она знала, что это не было преднамеренным; по крайней мере, не так, как боялась Инид. Тем не менее, она не могла не захотеть рухнуть на пол прямо здесь и сейчас и издать мучительный, разочарованный крик, чтобы услышал весь кампус. «Все в порядке», — сказала себе Инид. — «Я поговорю об этом с Уэнсдей. Глупой, тупой, милой, Уэнсдей». Она вздохнула при этой мысли, в трансе наблюдая, как Уэнсдей настраивает свою виолончель и крепко сжимает смычок в руке. Если Инид хотела, чтобы Уэнсдей все узнала, ей пришлось бы приложить гораздо больше усилий. К счастью, Инид справилась с этой задачей.